Желание согреться

подберите бродячего пса,

о, сиятельный мастер,

я устал подяние просить

у обычных людей.

я немного блохаст,

я не слишком породистой масти,

но разборчив в хозяевах

и без претензий в еде

Тэм Гринхилл

— Карьярра... — Рокэ взбрызнул укус вином, а теперь, с силой забинтовав ладонь платком, затягивает зубами узел. Придется на пару дней стать Леворуким... Что ж, ему не привыкать. Рокэ медленно заглядывает под стол. Пес сидит спиной к нему, сжавшись в серый ободранный комок, поджав хвост и уткнув нос в угол. Это можно было бы счесть умилительным признаком самоукорения, если бы он не проводил таким образом почти все своё время. — Что ж, прикосновения пока оставим. Это вы дали понять вполне недвусмысленно. Трапезничайте тогда в одиночку, герцог. Я зайду завтра. Он оставляет тарелку с мясом недалеко от стола и выходит. На следующий день тарелка оказывается девственно пуста и вылизана до блеска. А ещё пес разодрал в гобелене дыру и теперь прячется за ней, в узкой нише между шкафом и стеной. Рокэ ничего не говорит и запрещает реагировать слугам. Он приказывает опустить шторы в комнате ниже, чтобы даже днем углы тонули в сумерках. А ещё он приходит теперь сюда разбирать свою корреспонденцию. И зачитывает наиболее идиотские пассажи вслух. Просто так, чтобы в комнате не висела ледяная тишина. Тишины этому, с позволения сказать, псу в последние месяцы правления белоштанного молодого человека и так было довольно... *** Многие знают, что Повелители умеют обращаться в животных, но немногие — к чему это порой приводит. Рокэ и сам находит подтверждение своим догадкам в исторических трактатах лишь на третий день после того, как четвероногого узника находят в Багерлее и перевозят в его дом. Мэтр Шолиак, один из самых ученых лекарей Олларии, читает найденную рукопись и на каждую строчку крайне уверенно кивает головой. — Все, как я и говорил, ваша светлость. Душа человека, угнетенная истязаниями и тюрьмой, может не только искать отдохновения в мыслях и чувствах своего зверя, кои значительно примитивнее людских... — Но и... — прерывает намечающуюся лекцию Рокэ. — Но и не найти пути обратно в человеческое тело, — обиженно заканчивает мэтр. И, все же не сдержавшись, добавляет: — Если вы когда-нибудь и сможете вернуть герцога Эпине в его исходное состояние, то только путем нескончаемого терпения. Коим Единый, очевидно, наделил не всех своих сыновей. Рокэ пропускает едкое замечание мимо ушей и ещё несколько минут выспрашивает у мэтра Шолиака подробности того, как конкретно ему себя следует вести. В итоге, почтенный лекарь взрывается и уходит, советуя обратиться за такими вопросами на псарню. После Рокэ ещё долго сидит у камина, водя пальцем по тонким губам и глядя в огонь. На следующий день он снова приходит к Роберу "разбирать вместе письма", как он это называет. Понимание, что его внимательно слушают, хотя и не показывают из-за гобелена влажного носа, действительно помогает закончить с ненавистным делом поскорее. А вечером, когда он имеет обыкновение терзать струны в компании пары бутылок кэнналийского в своем кабинете, Рокэ изменяет привычке и усаживается на полу в гостевой комнате, отведенной искалеченной псине. Он полулежит на ковре, откинувшись на стену и закинув ноги на кушетку выше своей головы. Он смотрит на то, как быстро тонет за крышами столицы кровавый летний закат и позволяет струнам петь. О былом и нынешнем, о тесных стенах Багерлее и о далеком соленом море, которое не вычерпать кувшинами никаким временщикам, о друзьях предавших и о врагах, оставшихся рядом. Он поет на кэнналийском и без слов, но когда из-за гобелена ему отвечает тихий скорбный вой, почти плач, он понимает, что попал в точку. Делая вид, что ничего не слышал, он играет ещё и ещё, пока хватает слов и нот, пока кто-то влажно дышит за гобеленом на грани слышимости. *** "Постоянство" — важное понятие, затерянное мэтром Шолиаком среди прочих словесных кружев. "Дайте человеку, или... псу, в данном случае, постоянство, и ему станет чуть спокойнее жить. У него появятся силы на что-то ещё, кроме бесконечного страха за свое завтра". Рокэ неизменно приходит в комнату дважды в день — утром и вечером, утром наполняет тарелку и читает письма, вечером смотрит на пустую тарелку и играет на гитаре. А ещё, пока он в комнате, он кладёт у гобелена кусочек мяса. Что бы там ни говорил мэтр Шолиак, охотник из герцога Алва хороший, и ждать в засаде он умеет. Сложнее всего не отреагировать, когда вдруг в середине письма о доставках зерна из Эпине, случается невозможное. —...количество доставленного сократилось вдвое против собранного в связи с расплодившимся сверх меры серым бедствием, которое... — из дыры появляется вытянутая обожженная морда с прижатыми ушами, —...которое именуется в народе "мышиным потопом". Не видя подобное, невозможно представить... — морда зыркает поверх мяса быстро и жадно — вверх, вниз, вправо, влево — и хватает зубами кусок, в мгновение его заглотив, —... представить невозможно, сколь безжалостны и опасны могут быть сии создания Леворукого... — голова исчезает. Рокэ позволяет себе довольно, по-кошачьи улыбнуться, пользуясь тем, что его никто не видит. — А ведь это идея, Эпине. Что если подселить к вам одно из созданий Леворукого? *** Клемент извивается и верещит в перчатках слуги так, будто с него по меньшей мере снимают шкуру. Рокэ просит усадить его крысейшество в кувшин, чтобы тот перестал издавать эти противные природе звуки и отнести его в комнату гостя. Клемент скребется и пыхтит, стоит поставить кувшин на пол. А стоит наклонить его — принимается яростно выбираться наружу, не дожидаясь, пока посудину положат. — Некоторым людям не помешало бы поучиться упорству у вашего хвостатого друга, герцог... — под нос себе отмечает Рокэ, с некоторой тревогой ожидая грядущей встречи. Крыс останавливается у дыры в гобелене, принюхивается, вертит мордочкой, делает полшага назад и вперед, точно его разрывает между противоречивыми желаниями. А потом в полутьме комнаты из дыры медленно выглядывает глаз. И еще один. А после — нос. И длинная морда, по которой тянется воспаленный ожог. Рокэ невольно морщится, глядя на это уродство. Они с мэтром Шолиаком давно бы обработали все раны пса, если бы он хоть на минуту дался в руки... Чуть дрожащая, очень опасливая морда Эпине косит глазами на дверь, за которой стоит Рокэ, но все равно движется к его крысейшеству. Дотягивается. Нюхает. Нюхает сильнее. И ложится на пол перед Клементом, издавая умильное приветственное подвывание. Его крысейшество, продолжая обнюхивать хозяина, на котором теперь почему-то слишком мало мяса, но много шерсти, упорно перебирает лапками и взбирается на спину пса, каким-то чудом не задевая его ран. Оба они медленно скрываются в дыре, причем пес теперь все время косит глазом себе на спину, стараясь увидеть, что там с крысом. Рокэ плавно прикрывает дверь. Авантюра удалась. *** Проходит не одна неделя, пока пес начинает постепенно показываться в комнате при Рокэ. Он спит или делает вид, что спит под столом, всегда тесно прижимаясь к стене. Он открывает глаза, стоит только сдвинуть что-то в пределах слышимости. Он закрывает их и сжимается в комок, если слишком резко поставить стул на пол или взмахнуть рукой. Он позволяет крысу спать только в круге из его лап и головы, ближе к стене, так чтобы между потенциальным нападающим и его крысейшеством всегда было тощее живое тело. Рокэ с каким-то горьким восхищением не может не отметить неистребимую тягу этого человека (в данный момент — пса) к самопожертвованию. Проходит несколько недель, и Робер впервые выходит на улицу. Он делает это один, ночью, за шкирку посадив Клемента в дыру за гобеленом. Рокэ с обостренным вниманием охотника и экспериментатора наблюдает со второго этажа, как плавно двигается серая тень, выбравшаяся через открытое окно гостевой спальни в сад, как медленно она обходит территорию, производя разведку. Минует два месяца, и Робер позволяет Рокэ присоединиться к нему в его ночных прогулках. Они идут, а после бегут, а после снова идут по дорожке сада вкруг дома. Рокэ молчит и только в конце их моциона выдыхает несколько вымотанно: — Начинаю ценить, что вы не превращаетесь в собственный герб, Эпине... Пес взглядывает на него совсем по-человечески и быстро отводит взгляд. А ещё бьет хвостом — один раз, из стороны в сторону. Но Рокэ успевает заметить это движение. *** Робер с момента спасения его из Багерлее стал с опаской относиться к яркому дневному свету. Это проявлялось и в доме, но на открытых пространствах стало совершенно очевидно. Выходить из особняка на улице Мимоз днем, когда каждый может его увидеть, когда пространство простреливается не меньше, чем на сотню шагов, нет, это было пока не под силу серому, облезлому и не такому уже тощему псу с человеческими глазами. Поэтому постепенно их вечерние встречи смещаются на ночь, а гостевая спальня сменянется садом. Благо, позднее лето ещё позволяет даже в самые темные часы безнаказанно лежать на голой земле. Рокэ чувствует, как медленно мокнет от росы рубашка, и как остро, пьяно пахнут в этот час какие-то белые ведьмовские цветы, метелки трав и рыхлая земля, на которой он лежит, в медленном подлунном ритме перебирая струны гитары. Пес лежит рядом, по обыкновению свернувшись в плотный клубок, но сегодня — впервые — касаясь ноги Ворона краешком серого шерстяного бока. Рокэ извлекает из струн резкие, плачущие ноты и поет что-то незнакомое, сочиненное совсем недавно: Я умею просто любить, Понимаю команду "рядом", Я отлично чую врагов, И зубы мои крепки. Что стоит вам сделать шаг И вырвать меня из ада, Не дав умереть к утру От голода и тоски? *** Утро встречает Ворона с пачкой писем тоскливым собачьим взглядом человечьих глаз с пролегшим между ними красноватым бугристым шрамом. Робер сидит у стены и держит Клемента на коленях, скармливая ему корочку хлеба. — Простите... за гобелен... и за руку... — с непривычки медленно, натужно выталкивая звуки произносит он. Рокэ приваливается к стене и долго устало смеется.