Желание согреться

      Робер не смотрит по сторонам, он видит только дорогу перед собой — мостовая, потом длинная весенняя лужа и грязь, покрытая коркой льда — пройти можно только по кое-где проложенным горожанами доскам, но в нескольких местах ноги все равно придется замочить, — снова мостовая, на этот раз свежая, с неровными, не отполированными подошвами ног камнями, жесткая, как терка, потом они минуют городские ворота, и начинается сельская дорога с песком и острыми корками замерзшей грязи. Робер идёт перед процессией, отодвигая с пути острые камни, сбивая сапогами лед и корки. Он старается делать это невзначай, как бы от скуки, оттого раз за разом видит, сколько остаётся на пути у… Робер смотрит только себе под ноги, чтобы не поднять голову и не увидеть, насколько длинный путь отделяет их процессию от холма за городской стеной, где Альдо велел соорудить плаху. Робер очень редко позволяет себе бросать взгляды назад, потому что хочет смотреть постоянно, чтобы раз за разом убеждать себя, что он жив, что сможет дойти до того места, где… Первую четверть пути от Багерлее Рокэ проделал, словно совершал легкую пешую прогулку. Он шёл почти торопливо, посматривал по сторонам и даже улыбался хорошеньким горожанкам. Те, что поглупее, хихикали и алели щеками. Что поумнее — вытирали слезы и отворачивались. Особенно после того, как прямо на дороге узника с королевским взглядом окатили из ведра колодезной водой. Роберу доложили о том, что это будет сделано, заранее, поэтому он не сорвался и не накинулся на исполнившего приказ Альдо солдата. «Это не жестокость, это исполнение приказа… — повторял он себе раз за разом, сжимая зубы. — Но что если исполнение приказа становится жестокостью? Имеет ли солдат право хоть на миг перестать думать об этом и оценивать это? Или понятие «солдатский долг» предполагает отсутствие любого рода сомнений?» Он заговаривал себе зубы, чтобы не видеть, как каменеет обнаженное тело бывшего Первого маршала, как расползается по коже краснота, быстро сменяющаяся восковой бледностью, как толкают его в спину солдаты и он идёт, медленно переставляя ноги, как капает с его волос вода и как судорожно, неудержимо трясутся на бледном лице серые губы — рады были бы соблюсти гордость своего обладателя, да не могут… Робер смотрит только себе под ноги, потому что знает — если обернётся назад, если позволит себе идти за спиной Рокэ, а не перед ним, он увидит след. Ширящийся бурый след, который оставляют за собой ноги Ворона. Теперь, когда почти весь путь позади, Алва идёт медленно, словно сноходец, осторожно, мелкими шажками переставляя босые ступни, стараясь выбирать путь почище и прямее, когда его не толкают в спину солдаты. А они толкают, толкают непрестанно. У них приказ. И не ловят, когда он спотыкается и падает, разбивая руки и колени, и грубо вздергивают на ноги, и ругаясь, сквозь зубы, поторапливают. У них нет лишнего времени. Робер бы отстоял, заставил бы заменить людей Люра на казни своими южанами, но нельзя… Они нужны ему в другом месте. Оковы на шее и руках Ворона уже не кажутся диковинными багряноземельскими украшениями, они словно бы с каждым пье становятся тяжелее, гнут его к земле, заставляют по-старчески волочить ступни. Робер замечает, что Алва начал прихрамывать на правую ногу. Кажется, растянул при очередном падении. Робер заставляет себя не думать. Он медленно идёт, изображая скуку и быстро посматривая по сторонам. Вот взлетели из рощицы вспугнутые птицы, вот свежие отпечатки подков на тонком слое снега — плохо, плохо сработали, не было времени заметать следы — вот заржала вдали лошадь и тут же замолкла, как захлебнулась. Скоро, скоро их процессия дотащится до поворота с разбитым молнией дубом. Там дорога резко идет направо и под гору, при том сужается. Там их встретят. Поэтому Робер постепенно выходит в начало процессии, он заставляет солдат идти в такт себе — медленнее, ещё медленнее, до невыносимости скучающе, чтобы не было напряжения и желания быть настороже. Алва медленно плетется, подволакивая правую ногу, он, кажется, четко отмеряет силы, тратя на движения самую малость, не больше и не меньше, каждый шаг зеркально повторяет предыдущий. Один из стражников пытается поторопить его, бьет по спине рукояткой хлыста. Алва оступается и едва не падает. Кто-то из горожан — их теперь идет за солдатами всего пара десятков — пробормотав в испуге проклятие, накидывает на плечи Алвы свой плащ из тонкой шерстяной ткани. Плечи Алвы под ним словно опускаются, обмякают немного, еле заметно, принимая ещё хранимое тканью чужое тепло, которого совсем нет в продрогшем теле узника. Ворон, не поднимая головы и будто бы даже не замечая оказанного милосердия, делает ещё несколько шагов, ставя ноги так, будто передвигает по земле тяжелую ношу, каменно, неустойчиво — колени почти не сгибаются, и ступни, верно, совсем онемели — и хорошо, если так… Алва не успевает сделать еще несколько шагов, когда идущий спереди справа глава караула сдергивает с него плащ, бросает его комком назад, на землю, устало обещая горожанам всевозможные кары за такое самоуправство. Толпа вяло отвечает что-то неразборчиво, опасаясь прямых проклятий в сторону власти. Робер сцепляет зубы и продолжает идти, слыша спиной эту перебранку. Его правая рука до боли впилась в фибулу собственного мехового плаща. Робер стискивает ее при каждом шаге так, что на пальцах уже верно выступила кровь. Робер заставляет себя ждать. До разбитого молнией дуба ещё два десятка шагов. Он с показной скукой сдвигает с дороги пару камушков и еловую ветку и после позволяет себе коротко обернуться назад. Рокэ идет, смотря только себе под ноги, лицо опущено и скрыто волосами, которые замерзли на весеннем морозце кривыми грязными сосульками. Виден только острый, серо-фиолетовый от мороза кончик носа. У окружающего его караула в холодном утреннем воздухе изо рта вырываются облака пара, у Рокэ дыхание зримо не видно — только коротко и не глубоко поднимается грудная клетка, трясутся губы и обнажаются сжатые зубы, но выдыхаемый воздух такой холодный, что глазу почти не заметен. Скованные серо-синие руки опущены перед ним вниз, он сцепил ладони вместе, и при движении кажется, что цепь кандалов это посох, на который он опирается при каждом шаге. Цепь бьет его по буро-черным, сбитым коленям, и среди звуков пыхтения и шагов процессии резкий противный скрип-звон цепи кажется главным инструментом в симфонии. На ступни Рокэ Робер старается не смотреть. На холоде раны и трещины быстро застывают, ноги распухнут только в тепле, и оттого сейчас они кажутся ещё страшнее, будто это восковая фантазия безумного скульптора, но никак не части живого тела… Раздвоенный дуб стремительно приближается, Робер теперь не рискует оглядывать местность, он незначительно ускоряет шаг, увлекая за собой усталых солдат за поворот. Минуя его, он разворачивается и по-кавалерийски звонко кричит на них: — Не спим на ходу, олухи! Или вы собрались до вечера тут провозиться?! — он раздвигает плечами встрепенувшуюся стражу, подталкивая их вперед и хватает Алву за плечо: — Если его светлости нужна помощь, так мы люди не гордые… И он тащит его вниз по дороге, закидывая руку Алвы себе на плечо. Условленные слова он прокричал, теперь дело за Карвалем. Робер успевает только краем мысли отметить, какая же ледяная, неживая рука Ворона даже в его собственных холодных, дрожащих от напряжения пальцах. Рокэ не поднимает головы, не реагирует. Кажется, если в его голове и остались сейчас мысли, они слишком глубоко и слишком медленно бегут по ледяным сосудам, чтобы тратиться на такую мелочь, как Робер. Он все так же неловко, медленно пытается переставлять ноги. Робер практически тащит его на себе, с облегчением слыша за спиной столь желанные крики паники и мушкетные залпы. Стражников по бокам от него снимают первыми, так что Робер, удобнее подхватывая Алву за пояс, тащит его с дороги под сень деревьев, туда, где всхрапывают сквозь повязки на мордах лошади, где стоят разодетые в кэнналийские мундиры люди Никола, и где ему бросаются помочь сразу двое молодчиков с неразличимыми под платками лицами. И тогда Робер расстегивает истерзанную фибулу у себя под горлом и, наконец, накидывает на плечи Алвы свой плащ, а следом за ним то же делают двое его солдат. Они втроем подхватывают Ворона под плечи и влекут вглубь леса, где ждет у костра кузнец, который собьет оковы, и полумориск, чтобы, не медля не минуты, отправиться к кольцу Эрнани. Алва, конечно, сейчас не в состоянии держаться в седле один, и Робер приказывает быстрее одеть его, замотать в одеяла, и вскакивает на лошадь, принимает тело Алвы из рук своих людей. Ворон почти без сознания, глубоко запала морщина не переносице, глаза мутно, медленно следят за происходящим, а губы пытаются вытолкнуть слова, но ничего осмысленного не выходит. Сейчас нет времени. Со стражей и горожанами покончено. Робер заставляет себя не думать о том человеке, который пытался укрыть Алву своим плащом. Ему доложили, что кому-то из горожан удалось бежать. Быть может, тот человек был среди них. Времени — нет. Робер видит наконец Карваля и обменивается с ним благодарным, полным облегчения взглядом и парой слов. Костёр залит, лагерь осмотрен — заранее оставленные на месте, втоптанные в промерзлую землю платок и подкова говорят только о том, что напавшими на стражу и захватившими в заложники Робера Эпине были кэнналийцы. Отряд срывается с места. У них намечен охотничий дом за несколько десятков хорн, где можно будет отогреть Алву и переговорить с ним. Робер с усталым ужасом думает о том, как будет возвращаться в тело кровь после морозных ожогов. Это, должно быть, не менее болезненно, чем весь сегодняшний путь, а то и хуже… Он заставляет себя не думать об этом. Главное, что Ворон жив, и крови есть куда вернуться. Он крепче сжимает плечи замотанного с головой в одеяло Ворона: — Держитесь, Рокэ. Осталось немного. Еле слышно, с трудом управляясь с заледеневшими губами Алва говорит: — Души не чаю в… прогулках… на свежем воздухе… нет причин для беспокойства… Эпине…