Желание согреться

       — Скажи, у меня правда ледяное сердце? — Что? — Сердце. Оно у меня вообще есть? Робер оглянулся на подошедшего сзади Росио. Такой Рокэ в его снах появлялся редко. Ему было лет восемь — худой проницательный мальчишка с копной нестриженных волос и вечными ссадинами. Но несмотря на всё, взгляд и осанка у него были всегда, точно у наследника трона. — Он умер, а мне как будто почти совсем не больно. Так может у меня сердце не такое, как у других, а как в Дриксен… такие длинные куски льда на крышах…? — Кто тебе это сказал? Росио поддел штанины и тоже опустил ноги в море, садясь рядом с Робером на большом валуне. — Ричард и сказал. В Багерлее. Когда обрушился Надор, — Росио деловито выковорил из земли между валунами мелкие камушки и куски ракушек и начал бросать их по воде, в сторону заходящего солнца. — Будто я должен страдать по его семье. Пусть он страдает! Не надо было давать клятв, не подумав, верно? Робер жестом взрослого Рокэ провел пальцами по векам. Полыхнуло белым. — Верно… — Мне, конечно, было жаль Айрис, она смешная. Ну, и мелочь всякую, могли бы ещё многое повидать. Но они ж даже почти не страдали. И теперь уже не будут. Это милосердно. А я и не видел их вовсе. А он — «ледяное сердце»… Росио обидчиво шмыгнул носом и взглянул на Робера очень ясными и легко читаемыми пока что синими глазами. Робер позволил себе обнять мальчишку за плечо — тот этому обычно не противился: — Это он, не подумав, сказал. У тебя живое настоящее сердце. Просто у каждого оно свое. Тебе ведь было больно раньше, когда-то? Когда кто-то умирал, может быть… Мальчишка смешно нахмурился и запустил один из плоских камушков точно вдоль кромки воды — тот проскакал три раза, прежде чем утонуть. Наконец Росио откопал — из не своей взрослой памяти: — Было. На Винной было и после нее. Хотя никто ведь не умер… Ну, кроме меня. Но и я в итоге выкарабкался… И еще раньше, когда матушка умерла, было очень больно. И потом, когда братья… А что это значит? Робер кивнул своим мыслям и постарался улыбнуться в ответ на пытливый, до ужаса заинтересованный взгляд мальчишки: — Ты понял, как больно бывает, когда умирают или предают близкие и постарался этого больше не допустить. Росио довольно закивал: — Это умно. Я вообще умным рэем вырасту. А почему все так не делают, а, Робер? Иноходец с грустной улыбкой растрепал мягкие черные волосы мальчишки: — Тогда бы жизнь в Кэртиане прекратилась. Никто бы не дружил, не женился, не вынашивал детей… Росио закатил глаза, ясно обозначая свое отношение к рождению всевозможных детей. — Ну опять ты морали читать, Робер… Так что мне Ричард был не близкий? Робер вгляделся в море. Солнце высверкивало на горизонте последними своими гранями, стремительно заходя. — Ты мне скажи. Росио взбил прозрачную ледяную воду пятками: — Близкий. Только не всегда. Сначала чужой и смешной был. Я думал, он таким и останется. Потом стал смешной и понятный. А потом… Робер с грустью посмотрел на осунувшееся детское лицо. — Потом он стал чужим, но не так, как раньше, а совсем, чужим-чужим, не моим, и уже не смешной совсем был. — Было больно его таким видеть? Росио покивал, взмахивая длинными вихрами. — Больно. Только я и не видел почти, так, слышал только… И я его потерял. Робер взглянул с недоумением: — Потерял? А искал? — Потерял, как умершего. Не искал, но нашёл, и снова потерял. Больше не искал. В нем моего оставалась самая малость, а остальное всё — холодное, мерзкое… Робер вспомнил того Дика, которого он знал при дворе. Сложно было с Росио не согласиться. С другой стороны, он всегда видел в Дике Эгмонта и светлоглазого мальчишку, сидевшего перед другом в седле… — Было в нем и хорошее… — Может, и было, да я не успел узнать. Вот и гадать нечего! — яростные синие глаза со знакомым приказным выражением глядели с детского лица. — Мой Дикон давно умер, ещё два года назад. Так почему мне должно быть сейчас больно, Робер? То, что тело несут в склеп, должно делать больнее? Робер еще крепче обхватил мальчишку за плечо и на мгновение вжался губами в макушку: — Да не должно, el principito, конечно, не должно… Будь таким, какой ты есть, и храни тебя Четверо от глупых юношей, которые сначала лезут в сыновья, а после сыплют в вино яд. И горюй, как привык. Как ты там, кстати? Росио поднял глаза к небу, прислушиваясь к происходящему вне сна. Сказал буднично, искоса поглядывая на Робера, словно ябедничал: — Выпил не меньше трех бутылок Крови, а последнюю разбил и порезал ей пальцы… Робер печально кивнул: — Пустишь меня к себе утром, как думаешь? Росио повел поджатыми губами вправо и влево, прикидывая варианты: — Если скажешь, что по делу, точно впущу. А если упомянешь Дикона — точно нет. Все остальное — в руках Леворукого… Росио в такт словам развел руками. А после изо всех своих детских сил хлопнул Робера по плечу, выбираясь из его объятий, и убежал вдаль по песку к начинающим темнеть после заката скалам.