Желание согреться

             Робер заметил, что Рокэ все время кутается в плащи и одеяла, в его комнате всегда было невыносимо жарко и душно, как ни зайдешь. Робер заметил это, но не понимал почему, до тех пор, пока придя навестить Ричарда в его камере, он не решился после тягостного разговора с ним зайти в самую дальнюю темницу подвального уровня. В камеру Рокэ. Надо иметь смелость хотя бы мысленно называть ее так… В камеру, в которой Рокэ провёл последние пять лет, потому что Робер оказался трусом и дураком, которого Альдо так легко обвёл вокруг пальца словами о внезапной кончине бывшего Первого маршала. Робер медленно шел по неровным каменным плитам, нестесанным десятками сапог — по этому коридору слишком редко ходили — Робер вспоминал, как шёл здесь месяц назад, когда после взятия Олларии ему и Савиньякам донесли слух из Багерлее — Рокэ Алва, вопреки всем заверениям и официальным письмам, жив и заключен в одной из дальних камер подвального этажа. Робер вспоминает, как они с Эмилем и Ли, не позволяя себе даже на секунду поверить, что после пяти лет примерения с мыслью, что Рокэ мертв, у них появилась надежда, шли по этому коридору, торопливо отпирая одну камеру за другой, пока наконец он, Робер, не открыл последнюю. Смолк звон ключей, наполнявший до этого коридор, они втроём замерли в дверях маленькой — шесть на три фута — камеры. Робер сейчас позволил себе вдохнуть и выдохнуть, прежде чем сделал шаг в пустую и чистую камеру. Он оставил масляный светильник на полу, в коридоре, с медленным неприятным скрежетом затворил за собой дверь. Его окружила абсолютная темнота и шерстяная, похожая на контузию, тишина. И холод. Робер уже через пять минут понял, что его колотит от холода, даже несмотря на осенний колет. Он присел в углу, обхватив себя за плечи, и ледяные влажные камни обняли его с двух сторон, как будто челюсти огромного зверя. Он вытянул ноги — и они уперлись в противоположную стену. Он сидел в темноте и холоде, постепенно деревенея, и пытался представить — каково это — пять лет видеть вокруг себя только это узкое чёрное ничто. Он уже знал, что в первый год Рокэ вытаскивали на допросы — лекарь только языком цокал и хмурил кустистые брови, когда прощупывал кости сжавшегося в комок Алвы. По словам мэтра в теле бывшего Первого маршала хорошо если найдется с десяток не сломанных в тот год костей. Каким-то из них повезло и они срослись верно, но большинство сместились, порождая пугающие наросты на руках и ногах, искривления спины, горбатость и хромоту. Пальцы Рокэ казались длиннее, чем у других людей — такими бугристыми и искривленными, точно старые сучья, они теперь были. Альдо не давал разрешения на «полноценное дознание», пока Рокэ Алва был официально жив и мог заинтересовать кого-то из иноземных послов. Когда же по всем документам этого узника не стало, палачи Багерлее получили разрешение на использование всего своего инструментария для допроса санованного узника. Робер не знал, да и никто не мог этого знать, кроме разбежавшихся или переметнувшихся после смены власти палачей, но они с Савиньяками предполагали, что где-то через год Рокэ замолчал и перестал как-либо реагировать на истязания. После этого изломанного первого Маршала оставили в этой ледяной клетушке, ожидая то ли пока он заговорит, то ли пока умрет. Впрочем, не сразу… Робер с силой надавил ледяными пальцами на закрытые глаза. На внутренней стороне век расцвело несколько вспышек, словно дворцовые фейерверки. В ходе расспросов служителей Багерлее он, Эмиль и Ли выяснили почти достоверно, что когда Рокэ выжигали глаза, Альдо при этом присутствовал. Возможно, он даже сделал это своими руками. Робер провел грубыми кончиками пальцев по шершавой стене, считая бесконечные черточки, покрывшие твёрдый камень клетушки тесно-тесно, как шерсть на спине жеребца. Эти черточки не выцарапать за день, на каждую ушло не меньше недели. Робер поморщился, вспоминая, как ужасно выглядели сточенные ногти Рокэ, когда его вытащили на Создателев свет. Прошло около двадцати минут, и Роберу стало казаться, что в камере слишком шумно — с непрекращающимся мерзким шипением бежала по его жилам кровь, и в полной тишине каменного мешка этот звук казался невыносимым. Чтобы забыть о нём хотя бы на минуту, Робер принялся искать в камере хоть что-то, что могло приковать внимание. Он провёл ледяными ладонями по стенам и двери, затронул каждый фут пола. У двери, под одним из кирпичей пол казался чуть теплее, чем под соседними. Робер прижался к нему обеими руками, стараясь их согреть, поглаживая камень, словно пугливого зверька. Когда руки стали чуть чувствительнее, он понял, что этот камень более гладкий, чем соседние. Верно, Рокэ тоже нередко сидел и грелся так, как он сейчас. Робер принялся думать, откуда же здесь это слабое, еле уловимое тепло и быстро понял — в толще стены, в десятке футов под этим камнем проходила печная труба пекарни. Через час Иноходец выйдет в коридор и будет казаться встречным стражникам абсолютно спокойным. Но у него уже не будет вопросов, отчего Рокэ Алва, не переставая, мерзнет даже в жарко натопленной комнате. *** Робер каждый раз заходит в комнату гостя медленно, по заведенному с самим собой ритуалу — в коридоре громко стучит при ходьбе сапогами, чтобы дать понять, кто это, здоровается со слугами, если встретит их — Алва должен услышать его голос ещё за дверью — потом стоит несколько мгновений, держась за латунную ручку — показывает, что никуда не спешит и не гневается, потом стучит в дверь костяшками пальцев тихо и ненастойчиво — пять раз, потом ещё четыре раза и потом ещё пять, так случайно сложилось и он не меняет этого правила — догадывается, как важна Рокэ сейчас неизменность. Он знает, что из-за двери не ответят, но все равно ждет, надеется на что-то. Отстучав четырнадцать раз, он медленно открыл дверь и вошел. Замер при входе. В комнате было жарко и душно, так что сразу хотелось ослабить ворот, и лоб покрылся бисеринками пота, а ещё полутемно — освещалась просторная гостиная только растопленным камином. «Ну, конечно, — напомнил себе Робер с болью, — гостю свет больше не нужен…» Алва сидел на шкуре у камина, очень близко к огню, и смотрел в него пустыми глазницами. Со спины его подпирало кресло и винный столик, видимо создавая ощущение стен и опоры, без которых Алва ощущал беззащитность — если люди будут достаточно осторожны, они смогут подойти к нему со спины, когда он этого не ожидает. Робер со спины не подходит, он по обыкновению тихо поздоровался и обошел гостя по большой дуге, так чтобы оказаться слева от него на расстоянии пяти футов. Сполохи огня играли на лице Алвы, так что казалось — в темных неровных выбоинах глазниц тоже что-то жило, что-то блестело и светилось. Но это была только иллюзия. Робер с горечью поймал себя на мысли, что теперь Рокэ, даже пожелай того, не сможет заплакать — вместе со зрением его лишили и этого права. Он и раньше им не пользовался, но все же горько понимать, что у тебя что-то было, лежало на чёрный день, а теперь — нет… Обритый череп делал Рокэ ещё более худым, костлявым, чем он был на самом деле. Его королевскую гриву остригли ещё в тюрьме, а после освобождения, из-за вшей, обрили и короткую спутанную поросль, выросшую в камере. Роберу он, изможденный, как-то странно покосившийся на правый бок, с вытянутым бледным черепом казался похожим на горную птицу, питающуюся падалью. Алва никак не отреагировал на звук шагов, хотя без сомнения он слышал появившегося человека и знал, кто он. Робер ещё не забыл, как в первые дни, когда лекарь пытался обследовать кости освобожденного узника, втереть в язвы на руках и ногах какие-то пахучие мази, Рокэ, только очнувшийся и явно не до конца понимающий, где он, молчаливыми страшно выверенными движениями отправил в сторону слуг у двери медицинский нож мэтра, в сторону Робера — тяжелый подсвечник, а в голову мэтру прилетела металлическая плошка. Сил при этом у него было так мало, что сделав эти три выпада, он упал обратно на кровать, тяжело дыша и чуть не потеряв сознание снова. Дело обошлось малой кровью — мэтр, на удивление для своих старых лет, увернулся, Робер получил здоровенный синяк на плече, а одному из слуг пришлось срочно перетягивать сильно кровоточащую руку. Обошлось… Робер тогда с ужасом смотрел на сжавшегося в комок бывшего Первого маршала, одновременно похожего на старика-гоблина из нянькиных сказок, и на изможденного юношу, изломанного, поврежденного тяжелой многолетней работой. На лице его не было ни единой эмоции; обветренный, порезанный посредине шрамом рот был напряженно сжат, готовясь давить крик. Сейчас, кажется, стало проще. Рокэ не давал понять, что что-то понимает вокруг, Рокэ не разговаривал, но после того первого случая больше не пытался никого убить. — Я был в вашей камере… — произнес Робер тихо и медленно. Рокэ продолжал слепыми глазами смотреть в огонь. — Там холодно. И темно, — Робер с силой растер ладонями лицо, — Я нашёл ваш… теплый камень. Что-то неуловимо дернулось в лице Рокэ, непонятно, то ли какая-то эмоция пробежала, то ли тик, то ли двинулась голова, но Робер чётко увидел теперь, что его слышат и понимают. Робер опустился на пол в стороне от Рокэ, чтобы не говорить сверху вниз. На полу не было холодно, в этой комнате вообще нигде не было холодно, а на полу только терпимее прочего. — Хотите, я принесу вам гитару? Хуан нашел мне в особняке на улице Мимоз вашу, говорит, лучшая из всех, что были. Рокэ сильнее втянул голову в плечи, опустил направленный в огонь взгляд. Теперь он был как будто неровный комок человеческого теста, брошенный хозяйкой у печи. Робер почувствовал, как сгустилось в комнате напряжение, но сначала не понял отчего. Потом представил себе, как Рокэ впервые за пять лет размыкает сухие губы и полуразличимо говорит такое желанное палачами «да». Робера передернуло от этой картины, и он поспешил сказать: — Ничего не говорите, герцог! Я понял. Я принесу ее сейчас. Плечи Рокэ немного расслабились, он вновь слепо уставился в огонь, не меняя позу. Робер плавно встал, стараясь не тревожить его и направился к выходу. Быть может, ему показалось, а, может быть, когда он открывал дверь, ему в спину и правда ударилось тихое хриплое «Спасибо». Он резко обернулся к гостю-пленнику, но тот сидел у огня неподвижно, и очевидно, молчал.