Светлая обжарка

И глаз ночью не сомкнул, отчего утром напоминал не самую симпатичную сову. «Хотел, но передумал» долбилось в голове, пока я оббивал подошву ботинок о ступени и влетал в наш офис. Лидочка-вахтёр понимающе покачала головой, когда я вместо пропуска попытался всунуть ей проездной. Улыбнулась, буркнула: — Антон, мы не в трамвае, — и посоветовала включить голову. Это вообще нормально — наводить интригу и тоску на подчинённых? Лишать их сна и рассудка? Я дулся, злился, жмякал по корпоративной мышке со всей дури, стучал по клавиатуре звонче и быстрее телеграфиста. И краем глаза караулил коридор, в конце которого был злополучный кабинет. Долго и нудно — сверля взглядом ручку тяжёлых тёмных дверей. Он вышел в середине дня и был сразу пойман обольстительницей Иркой. С её вот этим: «Лука, тебе нужно поесть, ты так много работаешь…». Явно покорил её умением увольнять людей с таким лицом, будто делает им одолжение. От её ладони на его плече меня скрутило — как от кислого эспрессо натощак. Захотелось подойти и отодрать. Не Ирку. Всего лишь её руку. Ну или — самого Луку… Так, стоп, стоп. — Антон, — пробралось внезапно в мои мысли, — у тебя проблемы? Пока в голове вспыхивали кадры, Лука и Ирка поравнялись со мной. Так и стояли: мы с Иркой — таращились на него, а он — лишь на меня. Я шагнул назад и прислонился спиной к стене. — Нет, — замотал я головой как идиот. — Живот. — Живот что? — Лука повёл плечом — тем самым, которое, к счастью, уже не держали в плену Иркины загребущие ласты. — Заболел, — выпалил я первое попавшееся и покосился на Ирку, которая наградила меня пренебрежительной гримасой. — У меня в кабинете есть лекарства. Пойдём. Два удивлённых взгляда — мой и Иркин — впились в его невозмутимое лицо. — Антон, там же аптечка есть на первом этаже, — Ирка сморщила нос и закатила глаза. «Вот сучка, да не уведу я твоего мужика», — едва ли не вскричал я. Лишь одарил её улыбкой и, реакции ради, кивнул Луке. Тот зыркнул на Ирку, которая внезапно завопила: — Но Лука, нам надо согласовать… — Я знаю, — он резко развернулся в противоположную сторону коридора, — И поэтому я зайду к тебе позже. Она сомкнула недовольные губки, явно желая мне «скатертью дорожку» в не самой цензурной интерпретации. Я, окрылённый победой, еле удержался, чтобы не высунуть язык и не бросить: «Выкуси». Ирка умотала на своих высоченных каблуках вниз, а я поплёлся за Лукой в его кабинет. Зашёл, прижался спиной к двери. Лука принялся шарить по тумбочке в поисках таблеток, которые нафиг мне и не сдались. Отыскал, поднял голову и задумчиво оглядел меня, прилипшего к косяку его двери. Его губы тронуло лёгкое недоумение, а я сжал зубы и двинулся вперёд. Взял таблетки, резво проехавшись тыльной стороной ладони по его руке, и застыл, сминая картонный корпус ногтями. — Что-то ещё? — вскинул брови Лука и глянул на меня. — Да, — я машинально подался вперёд. — Что ты хотел сказать вчера? — Я же говорил, — он осёкся, а кадык повело вверх-вниз, — что уже неважно. — Для меня — важно, — сам не заметил, как придвинулся ещё ближе. Снова уловил тонкие нотки бергамота, хоть свой фильтр Лука сегодня и не пил. Лука замер на месте. Расфокусированным, прищуренным взглядом уставился на меня. — Почему? — едва слышно в ответ. Я открыл рот — и понял, что не знаю, что сказать. — Я… — шумно сглотнул и попятился. — Пойду лучше. Тупо, господи боже, как же это всё позорно и тупо! Развернулся, сделал шаг — и меня рывком потянуло назад. Лука держал меня за запястье и тяжело дышал. Смотрел так, будто сам не понимал, как вдруг вцепился в мою кисть. Он выглядел… потерянным и сбитым с толку. — Лука… — начал я, — Что ты делаешь? «Пожалуйста, продолжай, пожалуйста, продолжай» — резало ножом по вскипевшему мозгу. — Я… Н…ничего, — Он отпустил мою руку и стал сумбурно поправлять свой галстук. А я так и завис в воздухе, не сразу понимая, что так и не отдёрнул свою. Я прикусил себя за щёку и тут же отвёл от него взгляд. Лицо горело и наверняка выдавало своего хозяина с потрохами. — Я…, — прохрипел я и сжал челюсть, — Мне не нужны были. Таблетки не нужны были. Он вскинул брови и наклонил голову в мою сторону. А я — забегал глазами по идеально выглаженному пиджаку, белой рубашке и ложбинке у ключиц. — Подожди… — оборвал он меня и приблизился, — Тогда зачем ты пришёл? Я поднял на него глаза и не смог выдавить ни слова в ответ. Его брови полезли вверх, взгляд стал нечитаемым. — Закрой дверь, — не то сказал, не то приказал он, ослабляя свой воротник. Металлическая ручка щёлкнула под моими пальцами. Дальше — все как в замедленной съёмке. Лука молча ждал. Ни я, ни он, казалось, не понимали — чего. Я поравнялся с ним и вытянулся, боясь сделать неверное движение. Либо он сейчас меня пришибёт — либо… От мысли о «либо» в груди что-то ухнуло и тяжёлым камнем опустилось вниз, до самых стоп. Дрожащими пальцами он коснулся моей щеки. Обвёл линию губ, контур шеи, в порыве глянул на дверь — и всё равно не отступил. Сорванным, прерывистым голосом шепнул: — Два грёбаных месяца я… — он сбился, — пытался не замечать. Потому что… это… ведь нельзя. Но я… Я ошарашенно смотрел на него: на покрасневшие скулы, расширенные зрачки и губы, которые он закусил, будто сдерживаясь. И тут я понял: он на пределе. Как и я. — Лука… — выдохнул я, а он стиснул зубы и впился взглядом в мои губы. И я не выдержал — сам схватил его за воротник рубашки и притянул к себе. Поцеловал — резко, бездумно. Его ладонь скользнула мне на затылок, пальцы вплелись в волосы. Аромат бергамота врезался в голову, и на секунду я подумал, что всё ещё сплю. Это же грёбаный сон. Потому что Лука не может целовать меня в собственном кабинете. Он вообще — не должен. Но его губы были слишком мягкими и реальными. И руки — слишком крепкими. Где-то за дверью раздались голоса и шаги. Крики: «Даш, я на обед. Ты идёшь?». Мы целовались отчаянно, будто боялись, что если оторвёмся — всё рухнет. Я зарылся пальцами в его волосы — к чёрту гель, к чёрту укладку — и услышал, как он тихо застонал мне в рот. От этого звука меня повело окончательно. — Если ты… если скажешь остановиться, я… — его дыхание сбилось. — Я не смогу. А я только сильнее обхватил его, вовлекая в мокрый, долгий поцелуй. «Господи, что я делаю?» — мелькнуло в голове. Что МЫ делаем? Лука резко толкнул меня к столу. Я споткнулся, рухнул спиной на столешницу — бумаги с шорохом разлетелись в стороны. Он навис надо мной, и я впервые увидел его вот так: растрёпанные волосы, покрасневшие губы и почти чёрные зрачки. — Вот же… — вырвалось у меня, потому что больше ничего умного в голову не пришло. Он усмехнулся — у меня заколотилось сердце — и потянулся к моему ремню. Тот с гулким звуком полетел на пол. Я проводил ремень взглядом; Лука ловким движением руки дёрнул молнию на джинсах. А я же — ухватился за его бесячий пиджак и рывком стянул с плеч. Лука вздрогнул, но быстро пришёл в себя. Стащил с меня джинсы и бельё, пока я пытался провести пальцами по его волосам. Его рука обхватила мой член — и у меня вышибло воздух из лёгких. Я вцепился в край стола, подался навстречу его ладони и захлебнулся стоном — слишком громко для офиса. Нахер офис и коллег. И — тормоза. — О боже… — проскулил я охрипшим, севшим голосом и едва не завалился спиной на стол. — Тише, — прошептал он и сжал пальцы сильнее. А я поплыл, как мальчишка на первом свидании. Вцепился ногтями в столешницу, выгнулся назад и закрыл глаза. Искусал все губы — лишь бы не издать лишнего звука. Очнулся, когда почувствовал его горячий рот на своём члене. Я пошатнулся, распахнул веки и залип на его волосах, взмокших от пота и геля. — Лука… — выдохнул я. — О боже, блять, да… Вжался руками в его затылок и под собственное рваное дыхание стал направлять. В кабинете вовсю шумел кондиционер, а у меня от жара заходилось сердце под рёбрами. — Стой… — выпалил я бессвязное, — Лука, посмотри на меня. Обвил его шею и притянул к себе — для поцелуя. Кофейные расфокусированные глаза уставились на меня. Он вытер ладонью рот и глянул ошалело, жарко. — Твою мать… — сорвало меня, я и вмазался в его губы, отчаянно кусая и терзая их. В дверь грохнуло — отчего мы оба подскочили и едва не столкнулись лбами. — Лука, — раздался настойчивый Ирочкин голос, — ты у себя? Да чтоб тебя черти взяли, Ирочка. Ну не сейчас же… Начальник суетливо поправил причёску, вытер уголки губ и расправил рубашку. Которую я ведь даже не попытался с него снять! Отчаяние вселенского масштаба залило мне щёки, пока я прокручивал в голове горячие и пошлые картинки. — Антон, — просипел он, — слезь со стола. Я ойкнул, соскочил вниз и принялся натягивать одежду. Лука бросил в меня ремень, а сам гаркнул: — Я занят, подожди. И сразу засуетился у стола, поднимая бумаги, выверяя положение вещей до ниточки. Я еле оторвал взгляд от его раскрасневшейся шеи и понял, что завис с расстёгнутым ремнём в руках. Тонкое цоканье каблуков за дверью не стихало. Голоса стали громче, а шорох у замка — настойчивее. — Антон, шустрее. Выйдешь через пять минут. Пройдёшь в обход, — сказал он безапелляционно, привычным ровным голосом. «А корону тебе не поправить?» — чуть не возмутился я и не топнул ножкой только потому, что воздуха в лёгких не было. Пока собирался с мыслями, Лука уже умчался к двери и приоткрыл её так, чтоб меня не было видно. Выпрямился, пригладил волосы. Нацепил своё «директорское лицо», поднял голову на Ирочку (и Ко), пока я ныкался в углу, за его креслом. Пальцы дрожали — я никак не мог справиться с ремнём. — Я внимательно слушаю, — раздалось его выверенное, жёсткое. А я, вжавшись спиной в кожу, пытался собраться с мыслями и вспомнить хотя бы отдалённое значение слова «достоинство». Сердце колотилось так, будто пыталось выпрыгнуть из груди. Губы горели и саднили — пальцы дрожали, и пряжка никак не поддавалась. Я прислонился лбом к прохладной коже кресла, выдохнул и наконец защёлкнул чёртов ремень. Что. Мы. Только что. Сделали.