Светлая обжарка

— Антон, нет, даже не вздумай, — почти умолял Лука, пока я качал головой и смотрел на него щенячьими глазками. — О, господи… Тонкие пальцы на руле нервно сжались, а физиономия напротив не сулила ничего хорошего. — Да, Лука, — протяжно произнёс я, — о да! Тормози тут, за углом. Руль вывернуло влево — Лука обхватил его крепче, а я, мысленно потирая ладошки, загоготал. Ну здравствуй, «Кебаб 24/7», давно не виделись. Я отстегнул ремень, бросил взгляд на яркую вывеску и уставился на замершего в тишине Луку. — Тебе понравится, — уверенно заявил я. — Не хочешь сходить со мной? Тот обернулся, оглядел меня с таким видом, будто проводил приём в психиатрической больнице. Отрицательно покачал головой. Я расплылся в улыбке, ловко мазнул по его бедру ладонью и выскочил наружу. Уже перед входом оглянулся: за мутным стеклом белел силуэт Луки — неподвижный и явно страдающий. Я протиснулся внутрь — пахло чесноком, специями и юностью. Бодро подлетел к кассе и брякнул: «Две классических, в сырном лаваше». Снова покосился из окна на Volvo S90 и уместился на потёртом пластиковом стуле. Вспомнил побледневшее лицо Луки, услышавшего: «А давай возьмём шавы?», его побелевшие костяшки и нечленораздельный ответ. В котором меня то ли проклинали, то ли пытались вразумить. Лука упирался до последнего, даже прочитал мне лекцию о вреде уличной еды, заканчивая абсолютным уровнем антисанитарии в «подобных заведениях». Ну хоть не пошутил про котиков, которых там пустили на шашлык, — уже спасибо. На одну психологическую травму меньше. Я подорвался после «две классических…», обхватил пакет обеими руками и с такой довольной рожей, что самому стало смешно, покинул помещение. То, как дёрнулись мускулы на лице Луки, было видно даже с улицы. Медленно, размеренно я подошёл к машине и, не скрывая ухмылочки, забрался внутрь. Протянул один свёрток вперёд — подхватили не сразу. Лука покосился на фольгу, затем — на меня. Поторговался с собой, но заказ забрал. А я начал с жутким рвением распечатывать свою; когда та наконец поддалась, вдохнул любимый запах и вгрызся так, будто неделю голодал. Пока уминал шаурму, посмотрел на Луку, который так и сидел, изучая свою. — Омна не кумсается, — чавкая, пробурчал я, надеясь, что посыл до начальника дошёл. — Антон, — сдался тот, осторожно освобождая свёрток, — я не понимаю, зачем ты это ешь. — Потому что это вкусно, — я в порыве слизал майонез со своих губ, а кадык Луки повело вверх. Наблюдать за тем, как он смотрит на шаурму словно на чудо заморское, было весьма и весьма интересно. На мгновение я даже отвлёкся от своей еды — за что поплатился чистыми джинсами, получившими пару-тройку пятен. Изрядно выругавшись, я ойкнул и виновато глянул на Луку. А тот, быстро прикинув, насколько «всё плохо», отвёл шаурму подальше от одежды и, вытянувшись по-смешному, надкусил. Прожевал, не издавая ни звука, проглотил. Его брови дрогнули, будто он не ожидал, что это… вообще съедобно. — Ну? — поторопил его я. — Как? — Это… — Лука осёкся и провёл указательным пальцем по фольге. — Очень странно. — Так вкусно или нет? — я наклонил голову вбок и слегка прищурился, готовясь к любой эмоции на его лице. Он, не отрываясь от меня, откусил ещё раз и принялся жевать. Я неловко улыбнулся, чувствуя тепло в груди. — Я… — я внезапно завис на полуслове, собираясь с мыслями. — Очень люблю это место. Всмотрелся в лобовое стекло — сквозь вечерний город, освещённый сотней фонарей, — и в видневшуюся вдали набережную. — Ты любишь этот ларёк с уличной едой? — раздалось неловкое рядом, а я усмехнулся и покачал головой. — Да, и эту набережную, — я зачем-то скосил взгляд на его колени, пробежался глазами по тёмным, идеально выглаженным брюкам. — В универе часто ходили туда пиво пить… — Ходили? — переспросил он, не глядя в мою сторону. — С кем? — С… — я замолк, чувствуя, как пылают щёки, — с Машкой. Пока его лицо медленно мрачнело, а брови ползли всё выше и выше, я быстро сглотнул и добавил: — Это моя подруга. Лучшая. С универа. Ты её не знаешь… «Зато она знает тебя, а это — в сто раз хуже», — мой язык прилип к нёбу, а кусок курицы едва не пошёл не в то горло. Лука ничего не сказал, лишь поджал края лаваша и открыл бардачок — спасая дорогую рубашку и салон от неминуемой гибели. Я впопыхах протянул ему бумажный пакет — Лука методично упаковал всё обратно, будто это была единственная понятная задача в мире. Молча завёл мотор и выехал, пока я растерянно пытался понять — куда именно. Спустя пять минут припарковался у продуктового и вопросительно приподнял брови. — Нам что-то нужно в магазине? — я замялся, расстегнул ремень безопасности. — Да, тебе, — невозмутимо ответил он. — Что ты там, на набережную свою, брал? Пиво? Еда едва не выскользнула из моих пальцев — рот сам собой приоткрылся, а глаза стали по пять копеек. Я попытался было что-то ответить, горло изнутри сдавило — от чего я закашлялся. — Я… — хрипло протянул я. — Быстро. А тебе что взять? — Сидр, — он сделал короткую паузу, — безалкогольный. — Ща всё будет, — брякнул я, а Лука пожал плечами и рассмеялся. Сердце билось, как бешеное. «Шава, пиво, набережная…» — мелькало в голове, пока я влетал в магазин и подхватывал банку яблочного сидра. В висках стучало, а голова отказывалась верить в происходящее. Где-то там сейчас, в дорогущей тачке пафосного цвета, сидел Лука, жрал мою любимую еду и ждал, пока я захвачу своё излюбленное пиво, чтобы отвезти меня на набережную. На которой прошли все мои студенческие годы. В груди кольнуло, а от холода жестяной банки кожу пробило на мурашки. Взяв первую попавшуюся пачку чипсов, я нетерпеливо помчал к кассам и вывалил всё на ленту. Как в тумане расплатился и, прижимая покупки к груди, выбежал на улицу. Под нечитаемым взглядом Луки бросил покупки на заднее сиденье и принялся ковыряться в кармане куртки, перебирая мелочь и ключи. — Поехали? — его голос вернул в реальность, и я, махнув головой, залез обратно в машину. Вцепился ногтями в своё сиденье и застыл, отчаянно пытаясь поймать хоть одну адекватную фразу для диалога. Судя по горящему лбу, температура моего тела улетела куда-то в стратосферу. Я очнулся, когда Лука уже заглушал двигатель и стряхивал невидимые пылинки со своей рубашки. Я спохватился, сгрёб с заднего сиденья покупки и вылез наружу. Лука поравнялся со мной, ослабил воротник рубашки и забрал свой сидр. — Антон, — протянул он, а я зарделся от того, как часто он произносил моё имя, — тебе не кажется, что здесь слишком много людей? Я поозирался вокруг, мельком замечая парочки и семьи, разбросанные по всей набережной — с пледами, закусками и даже колонками. — Неа, — только и ответил я. — Я знаю тут одно местечко. Лука изогнул бровь и закусил губу, а я не сразу вспомнил, как дышать. — Что ж, — он выпрямился и выдохнул, — веди. Мы прошли мимо толпы отдыхающих, свернули с основной набережной и двинулись вдоль узкого забора. Лука не проронил ни слова, даже когда зацепился плечом за изогнутую ржавую проволоку, что оставила едкий коричневый след на белоснежной рубашке. Я мысленно тысячу и один раз извинился перед всевозможными богами за то, что потащил его сюда. Асфальт постепенно перешёл в бетон, шум толпы остался позади, а впереди виднелась гладь воды. — Осторожнее, — выдохнул я, указывая на бетонные ступени, — тут резкий спуск. Я присел на холодную ступеньку и разложил еду, пока Лука примерялся, как лучше приземлиться, не марая дорогие брюки. Похоже, тысячи и одного раза было мало, Антош. Нагрешил на все три. Я прыснул со смеху, но вернул невозмутимое лицо, как только Лука метнул в меня дерзкий взгляд. — Сейчас, — проговорил я и постелил куртку рядом, — садись сюда. — Антон, не надо… — Я всё равно новую купить хочу, — отделался я, а Лука наконец опустился рядом. Наши ноги соприкоснулись, локти врезались друг в друга. Я отвернулся и сфокусировался на отражении города в воде. — Никогда тут не был, — тихо признался Лука, а затем вскрыл свой сидр. — Тут красиво, — поделился я. — Не так, как в «Чёрном Бархате», конечно. Но по-другому… — я впал в ступор, пытаясь подобрать слова, — По-настоящему. Тишина между нами натянулась, как струна. Я уже открыл рот, чтобы выдать какую-то чепуху — и тут Лука слишком резко опустил банку, расплескав пару капель на бетон. Я сглотнул, напрягся, а его рука нашла мою. — Да, — только и обронил он, придвигаясь ближе. В одно мгновение его губы накрыли мои, а ладони прошлись по бёдрам — у меня перехватило дыхание. Жестяная банка с грохотом полетела под ноги, проливая всё содержимое. — Бля, — выдохнул я ему в рот, — моё пиво… — Я куплю тебе ещё, — он провёл языком по моим губам, — ещё много-много пива. — Я запомнил, — и прижался лбом к его лбу, чувствуя лёгкий запах бергамота. Время будто застыло. Я отстранился первым, поправил рубашку и выпрямился. — Неужели ты ни разу в жизни не ел шаурму? — зачем-то спросил я, улыбаясь во весь рот и кусая и без того саднящие губы. Лука растерянно на меня посмотрел, повёл плечами и покосился куда-то в сторону. — Ел. — Вот видишь, — хмыкнул я, — а выпендривался так, будто впервые в жизни о ней слышишь. — Много лет назад, — сказал он, — когда денег не хватало. — Денег не хватало? — переспросил я, чувствуя тяжесть в груди. — Да, — он ослабил галстук и всмотрелся вдаль. — В детстве. Мать работала посменно в одном из таких ларьков. Приносила домой то, что оставалось. Огромный ком, свернувшийся в груди, с грохотом опустился вниз. Я застопорился, снова вгляделся в парня напротив: дорогие часы, идеальная укладка — и злополучное ржавое пятно на рубашке ценой в несколько дней работы. Моей работы. Картинка в голове всё никак не складывалась: неровные осколки, неподходящие друг к другу, крутились взад-вперёд. — Я… — начал было, но сразу же проглотил своё «прости», — буду есть шаву постоянно. Потому что я люблю… Лука огладил мою шею, провёл пальцами по подбородку и улыбнулся уголками губ. — Ешь, — спокойно ответил он, запуская руки в мои волосы и взъерошивая их, — с тобой это — наименьшее из зол.