Первая Любовь

Конец ноября навис над Хогвартсом тяжёлым, промозглым одеялом. Ветер выл в башнях, а главной темой разговоров в тёплом, наполненном запахами жареной курицы и тыквенного сока Большом зале стал не Турнир, а набирающий обороты маховик подготовки к Святочному балу. Воздух трещал от перешёптываний, смущённых взглядов и громких, показных объявлений. Фред и Джордж сидели за одним из длинных столов Гриффиндора, в окружении однокурсников. Джордж откусывал от пирога, кивая на какую-то шутку Ли, но его настоящее внимание было приковано к брату. К его молчанию. — …и я просто подошёл и сказал: «Эй, Мэнди, не хочешь ли составить мне компанию на балу?» А она такая: «Думаю, да», — хвастался кто-то слева. — А я с Браун договорился, — подхватил другой. — Она, правда, сначала сказала, что уже идёт с Макмилланом, но оказалось, что он её уже бросил ради девчонки из Шармбатона! Представляешь? — А я всё ещё в раздумьях. Та Голдстейн выглядит неплохо… Болтовня лилась вокруг, как кипящий суп. Фред сидел, опершись подбородком на руку, и меддно ковырял вилкой картошку. Он не вставлял своих обычных едких комментариев. Не подначивал рассказчиков. Не строил планов, как устроить на балу грандиозный розыгрыш (хотя Джордж знал, что черновики у них уже есть). Он просто слушал. И в этом слушании было что-то… напряжённое. Джордж наблюдал. Он наблюдал уже почти месяц. Он видел, как Фред каждый раз слегка напрягается, когда в разговоре мелькает «Шармбатон» или «бледно-голубые мантии». Видел, как его взгляд на секунду задерживается на дальнем столе, где сидели ученики других школ, будто машинально что-то высматривая. Видел, как после того дня в «Сладком Королевстве» Фред стал чаще замолкать в подобных разговорах, а его шутки на тему бала приобрели какой-то натужный, слишком громкий оттенок. Сейчас, глядя на брата, Джорджа охватило чувство, более острое, чем простое недоумение. Это была тревога. Тихая, но навязчивая. Их мир с Фредом был построен на синхронности. На полном взаимопонимании без слов. Они были двумя половинками одного целого, двигавшимися в одном ритме, дышавшими в унисон. А сейчас одна половинка — Фред — дала сбой. В ней появилась какая-то невидимая для других, но ощутимая для Джорджа частота. Она вибрировала тихо, но отчётливо, каждый раз, когда тема касалась этого проклятого бала, иностранок и того, что они называют «парами». Джордж не боялся, что Фред влюбился. Он боялся этого разъединения. Боялся, что в их идеально слаженный механизм попал посторонний предмет — песчинка сомнения, тихого интереса, чужого имени — и теперь тихо, неумолимо нарушал его ход. Фред был здесь, физически, но часть его мыслей была явно где-то ещё. И это «где-то» Джордж не мог ни разделить, ни понять. А что не мог понять он, брат-близнец, того не мог понять вообще никто. И в этой непостижимости и таилась эта странная, холодная тревога. *** Поздний вечер навис над спальней Гриффиндора тяжёлым, тихим одеялом. Слышалось лишь мерное дыхание спящих однокурсников да далёкий вой ветра за окном. Фред сидел на краю своей кровати, разбирая и собирая на коленях карманный набор для миниатюрных фейерверков — механическое, успокаивающее действие. Джордж сидел напротив, на своей кровати, и уже десять минут просто смотрел на него. Молча. Это молчание было громче любого крика. Наконец, Джордж не выдержал. Он встал, подошёл к окну, будто проверяя замки, потом резко развернулся. — Ладно, — выдохнул он, его шёпот был резким, как щелчок. — Хватит. Что с тобой не так, Фред? Фред даже не поднял головы. Его пальцы ловко вставили крошечный медный цилиндр на место. — Всё в порядке. Просто устал. От всех этих разговоров. — Это не ответ, — отрезал Джордж, подходя ближе. Он опустился на корточки перед братом, заставляя того встретиться с ним глазами. В тусклом свете ночника лицо Джорджа было серьёзным, без тени обычной шутки. — Не для меня. Я вижу, когда с тобой всё в порядке, а когда нет. И последний месяц — это «не в порядке». Ты молчишь. Ты витаешь где-то. Ты злишься на какие-то дурацкие шутки, на которые обычно сам бы хохотал. Так что давай без этого. — Он сделал паузу, впиваясь взглядом в брата, и задал вопрос, который копил в себе все эти недели, прямой и без обиняков: — Это из-за бала? Ты хочешь пойти с кем-то? С кем-то конкретно? В комнате повисла звенящая тишина. Даже дыхание спящих замерло на миг. Фред перестал возиться с механизмом. Его пальцы замерли. Он медленно поднял на брата взгляд, и в его глазах Джордж увидел целую бурю: раздражение, смущение, усталость и что-то ещё — растерянность, почти что панику перед собственными чувствами. — О чём ты, вообще? — попытался отшутиться Фред, но голос его дрогнул. — Мы же договорились. Самодостаточная единица. Нам никто не нужен. — Не «нам», — тихо, но настойчиво поправил Джордж. — Тебе. Мне — нет. А тебе? Потому что если тебе кто-то нужен… почему ты молчишь? Почему мы до сих пор ничего не планируем, кроме как устроить взрыв в пуншевой чаше? Я тебя не узнаю. И в этот момент Фред сдался. Его плечи опустились. Он отложил фейерверк в сторону и провёл руками по лицу. — Я и сам себя не узнаю, — прошептал он так тихо, что Джордж едва расслышал. Признание, вырванное усталостью и давлением братского взгляда. — Это… это не так. То есть, я не хочу идти с кем-то. Но весь этот гвалт, все эти разговоры… они как будто лезут в голову. И я думаю о… Он замолчал, не в силах договорить. Не в силах выговорить имя, которое крутилось у него в голове с того дня в кондитерской. Не в силах объяснить, почему мысль о том, что она, наверное, пойдёт с каким-нибудь вылощенным «Позолоченным Голубём» или, что хуже, вообще ни с кем не пойдёт, потому что ей, как и им, всё это наскучило, вызывает в нём такое странное, сжимающее чувство в груди. Джордж не стал настаивать. Он просто понял. Ответ был уже в этом сломленном взгляде, в этом недоговорённом «я думаю о…». Он сел рядом на кровать, плечом к плечу с братом. — Ладно, — снова сказал он, но теперь его голос стал мягче. — Значит, не о бале. О… ком-то. Кто связан с балом. Фред ничего не ответил. Он просто кивнул, один раз, коротко, уставившись в тёмный пол. Это был не план. Не решение. Это было просто признание факта перед единственным человеком, перед кем он мог это сделать. И в этой тихой спальне, под вой ночного ветра, их самодостаточная единица впервые официально признала наличие трещины. Не смертельной. Но существующей. И оба пока не знали, что с этим делать. Тишина в спальне сгустилась после его признания, стала плотной, почти осязаемой. Джордж не отводил взгляда от профиля брата, освещённого тусклым серебристым светом луны, пробивавшимся сквозь облака. Он переваривал сказанное. Не о бале. О ком-то. И теперь главный вопрос висел в воздухе, такой же простой и логичный, как схема их очередного взрывного устройства: почему не сделать шаг? — Хорошо, — начал Джордж медленно, подбирая слова. — Допустим, ты… думаешь о ком-то. Кто связан с балом. Так почему ты до сих пор не позвал её? Или хотя бы не попытался заговорить? Мы же не первокурсники, Фред. Мы подходим, шутим, заводим разговор. Это же наше обычное поведение. Фред снова пожал плечами. Но на этот раз этот жест был не защитным, а каким-то… беспомощным. Он сжался, обхватив колени руками, и уставился в темноту в ногах кровати. — Здесь всё не так, Джордж, — выдохнул он, и в его голосе слышалось не раздражение, а какое-то странное, почти детское смятение. — Она… она другая. Он замолчал, пытаясь найти слова, чтобы описать неописуемое. — С остальными… с другими девчонками всё понятно. Можно подойти, брякнуть что-нибудь дурацкое, посмотреть, как они покраснеют или фыркнут. Это игра. А с ней… — Он провёл рукой по волосам. — С ней не хочется быть обычным. Не хочется быть тем клоуном Фредом Уизли, который всех смешит. Потому что она на это не среагирует. Она посмотрит теми своими… тёмными глазами, и всё. Как на прозрачное стекло. И ты почувствуешь себя идиотом не потому, что сказал глупость, а потому что эта глупость была… недостойна её внимания. Он говорил тихо, сбивчиво, и Джордж слушал, затаив дыхание. Он никогда не слышал, чтобы Фред говорил о ком-то в таких терминах. — И что тогда? — спросил Джордж, уже не подначивая, а просто пытаясь понять. — А тогда ничего, — прошептал Фред. — Приятно просто… наблюдать. Со стороны. Видеть, как она всё делает правильно. Как она не суетится, не кривляется. Как будто у неё внутри есть какой-то свой, тихий мотор, который работает чётко и без сбоев. Подходить… слишком нервно. Слишком большой риск всё испортить. Сделать так, чтобы она окончательно решила, что я просто очередной громкий, надоедливый британец. Он замолчал, и в его словах повисла неприкрытая, почти болезненная уязвимость. Не страх отказа. А страх несоответствия. Страх оказаться слишком грубым, слишком простым, слишком обычным для того холодного, безупречного мира, в котором, как ему казалось, она существовала. И это было настолько непохоже на дерзкого, самоуверенного Фреда, который мог заговорить с кем угодно и о чём угодно, что Джорджа на секунду охватило чувство, близкое к жалости. Но не унизительной жалости. А понимания, что брат столкнулся с чем-то, против чего у них не было готового шуточного заклинания или дерзкой отговорки. Это была территория, на которую они с Фредом никогда не заходили вместе. *** Проклятый подземный класс зельеварения. Воздух был густым от испарений и запахов, от которых слезились глаза. Снейп, скользя между столами как огромная чёрная летучая мышь, только что огласил приговор: групповое приготовление сложного зелья «Живая смерть» по четыре человека. И, как назло, в рамках своей извращённой идеи о «межшкольном сотрудничестве», он совместил не только Гриффиндор с Пуффендуем, но и вклинил в их ряды учеников Шармбатона. Фред и Джордж уже заняли свой обычный стол у дальней стены, с видом обречённых мучеников, когда к ним подошёл тот самый белобрысый, с безупречной осанкой — «Позолоченный Голубь», месье Дюваль. — Простите, — произнёс он с лёгким, почти незаметным акцентом и улыбкой, в которой читалась привычная уверенность. — Наши места заняты. Можно присоединиться к вам? Мой партнёр будет через секунду. Джордж, всегда более дипломатичный в таких ситуациях, сразу же махнул рукой. — Конечно, места хватит. Чем больше, тем… веселее. Фред лишь мрачно кивнул, уставившись в свой котёл, как будто надеясь, что тот вот-вот взорвётся и положит конец этому кошмару. Но кошмар только начинался. Партнёршей Дюваля оказалась она. Линнея шла через класс, обходя разгорячённые группы. Она не спешила, её лицо было спокойным, почти отстранённым. Она оставила где-то позади двух своих подружек из Шармбатона, которые что-то оживлённо обсуждали. Подойдя к столу, она лишь кивнула в сторону близнецов и Дюваля — короткий, деловой кивок. Было видно, что они с блондином — привычная рабочая пара. Они обменялись парой фраз на быстром французском, и Дюваль жестом показал на свободное место рядом с Фредом. Фред в этот момент выглядел так, будто его ударили оглушающим заклинанием прямо между глаз. Всё его тело застыло. Он не покраснел — он побледнел. Его пальцы с такой силой вцепились в край стола, что костяшки побелели. Он был готов в буквальном смысле провалиться сквозь каменный пол, лишь бы не стоять в полуметре от неё, в этом тесном, душном пространстве, наполненном запахом её пудровых духов, которые теперь смешивались с едкими парами зелья. Джордж одним взглядом оценил катастрофу. Его брат, обычно такой находчивый, был парализован. Нужно было действовать. — Отлично, — громко и чётко сказал Джордж, хлопнув в ладоши, чтобы привлечь внимание всех троих. — Команда собрана. Правила простые: чтобы не устроить тут второй Великий Потоп, каждый отвечает за свой ингредиент по списку. Я беру на себя корни асфоделя. Фред, ты — порошок корня валерианы. Месье Дюваль, если не возражаете, займётесь инфузорией пузырчатой. А мадемуазель… — он взглянул на Линнею. Та уже доставала из сумки свой набор инструментов — аккуратный, идеально чистый. Услышав распределение, она кивнула, не глядя на Джорджа, её пальцы ловко собрали тёмные волосы и закололи их сзади маленькой деревянной шпилькой-крабиком, освобождая лицо и шею. Движение было быстрым, практичным. — Я займусь настойкой полыни, — сказала она своим ровным голосом, уже глядя на рецепт на доске. — И буду следить за температурой. Она критична на третьем этапе. И вот они стояли вчетвером. Дюваль с деловитой важностью проверял свои инфузории. Линнея, сосредоточенно наклонившись над котлом, уже начала отмерять капли. Джордж возился с корнями, одним глазом следя за братом. А Фред всё ещё стоял, как истукан, с пакетиком порошка валерианы в застывшей руке, глядя не на ингредиент, а на её профиль, на тёмные ресницы, опущенные на щёки, на уверенные, точные движения её рук. Всё его обычное бахвальство испарилось, оставив после себя лишь леденящую, беспомощную тишину. Она чувствовала взгляд. Это было не шестое чувство, а простое, физическое ощущение — тяжесть чужого внимания, упершегося в её профиль. Линнея на секунду замерла, тонкая кисточка для настойки зависла над краем котла. Потом, медленно, она повернула голову. Её тёмные глаза встретились с взглядом Фреда. В них не было ни раздражения, ни любопытства. Было лишь вопрошание — ясное, практичное, словно она проверяла, не случилось ли что-то с его ингредиентом или он не понял часть рецепта. Она слегка наклонила голову набок, бровь чуть приподнялась: В чём проблема? Этот простой, безмолвный вопрос сбил Фреду дыхание. Весь его внутренний хаос, вся парализующая неловкость вылились в одно резкое, неловкое движение — он быстро, почти судорожно, покачал головой. «Нет-нет, всё в порядке». Он тут же опустил глаза, уставившись в злополучный порошок валерианы, будто в нём была зашифрована судьба вселенной. Его руки, дрожащие от напряжения, наконец начали двигаться. Он с преувеличенной аккуратностью отмерял нужное количество на крошечных весах, стараясь не рассыпать ни крупинки. Каждое его движение было скованным, слишком осознанным. Он, обычно такой размашистый и уверенный в лаборатории (пусть и часто приводящий к небольшим взрывам), теперь напоминал робота на первых испытаниях. В голове у него стучала, как молот, одна-единственная, чёткая, паническая мысль, заглушающая всё остальное: НЕ ОБЛАЖАТЬСЯ. Не рассыпать порошок. Не перепутать очерёдность. Не капнуть лишнего. Не задеть её локтём. Не сказать ничего глупого. Просто сделать свою часть работы идеально, незаметно, чтобы она, отвернувшись, не подумала о нём ничего плохого. Чтобы её нейтральный, оценивающий взгляд не превратился в взгляд разочарования или, что хуже, в безразличное игнорирование. Он чувствовал, как капли пота выступают на лбу, но боялся даже вытереть их, чтобы не привлечь лишнего внимания. Весь мир сузился до этих весов, до порошка и до её фигуры краем глаза, которая теперь, удовлетворившись его кивком, снова повернулась к котлу, полностью погрузившись в контроль температуры. А он остался один на один со своей тихой, всепоглощающей миссией: просто не испортить всё. Полчаса. Тридцать минут напряжённой, почти невыносимой сосредоточенности. Но, чудом, всё шло хорошо. Зелье в котле приобретало нужный мутно-перламутровый оттенок, без признаков неконтролируемого шипения или зловещих вспышек — во многом благодаря безупречному контролю Линнеи за температурой и точности Дюваля. Джордж, выполнив свою часть, теперь стоял, скрестив руки, и наблюдал за процессом с деловым видом, изредка бросая на брата быстрые, оценивающие взгляды. Фред, похоже, справился со своей задачей. Порошок валерианы был добавлен в нужный момент и идеально перемешан. Он даже начал понемногу расслабляться, позволяя себе изредка скользить взглядом по её рукам, ловко управляющим помешивателем. И тут всё пошло под откос. Линнее понадобилась настойка чемерицы, стоявшая в дальнем конце стола, прямо за спиной Фреда. Не сказав ни слова, она плавно обошла котёл и подошла к нему вплотную. Слишком вплотную. — Позвольте, — произнесла она тихо, почти шёпотом, и её рука потянулась мимо него к склянке. В этот миг несколько вещей произошло одновременно. Он ощутил лёгкое дуновение воздуха, пахнущее её пудровыми духами и чем-то ещё — тёплой кожей и чистым полотном мантии. Её плечо на секунду мягко коснулось его плеча. А её кисть, когда она брала склянку, скользнула по его руке, лежавшей на столе, — мимолётное, случайное прикосновение, длившееся меньше секунды. Но для Фреда это было как удар током. Он нервно, слишком громко вздохнул, резко отдернув руку, будто его обожгли. Его сердце забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Он попытался сделать шаг в сторону, дать ей больше места, но только задел локтём свою же пустую мензурку, которая с глухим стуком покатилась по столу. Он поймал её на лету, чувствуя, как жар полыхает у него на щеках. «Не выглядеть как пубертатный подросток», — отчаянно приказал он себе. Он выпрямился, попытался принять безразличное выражение лица, уставившись в стену напротив. Но его тело отказывалось слушаться. Каждое нервное окончание в том месте, где она коснулась его руки, кричало о случившемся. В голове гудело, стирая все мысли, кроме одной ослепляюще яркой: она коснулась. Она же, похоже, даже не заметила его паники. Взяв склянку, она так же плавно и спокойно вернулась на своё место, добавила несколько капель в котёл и продолжила помешивать, её лицо оставалось невозмутимым, сосредоточенным на задаче. А Фред остался стоять, чувствуя себя идиотом. Он сжёг своё спокойствие за полчаса работы в одну секунду этого случайного касания. И самое ужасное было в том, что даже эта паника, это смущение, эта полная потеря контроля — всё это было окрашено странным, головокружительным трепетом. Она действовала на него с силой, которой он не знал и не понимал. Не как шутка или вызов, а как гравитация — невидимая, неотвратимая, сбивающая с ног и заставляющая сердце биться так, словно он только что убегал от тролля. И он ничего не мог с этим поделать. Тягучая, почти осязаемая тишина в классе зельеварения была нарушена лишь бульканьем котлов и скрипучими шагами Снейпа. Его чёрная тень, длинная и угрожающая, наконец накрыла их стол. Он замер, скрестив руки на груди, и его чёрные, блестящие глаза холодно скользнули по содержимому их котла, потом по каждому из них по очереди. Зелье «Живая смерть» в их котле было, что удивительно, почти идеальным. Оно переливалось нужным мертвенно-серебристым цветом, издавая лёгкий, дымный аромат, без единого признака примесей или ошибок в консистенции. Лицо Снейпа, всегда выражавшее либо откровенное презрение, либо ядовитое удовольствие от чужих неудач, исказилось в гримасе глубочайшего неудовольствия. Видеть хорошо выполненную работу было для него испытанием. Видеть её выполненной гриффиндорцами — пыткой. А видеть её выполненной гриффиндорцами в союзе с иностранцами, которые явно знали своё дело, должно было вызывать у него физическую боль. Его губы тонко растянулись в что-то, отдалённо напоминающее улыбку, но в ней не было ни капли тепла. — Неожиданно… адекватно, — прошипел он, обращаясь прежде всего к Дювалю и Линнее. Его взгляд на миг задержался на безупречной форме Дюваля, на аккуратно заколотых волосах Линнеи. — Мадемуазель Милле, месье Дюваль. Ваша точность и методичность достойны… упоминания. Видимо, в Шармбатоне ещё не разучились прививать ученикам дисциплину. Он намеренно не смотрел на Фреда и Джорджа, словно их просто не существовало. Его похвала, скупая и ядовитая, была адресована только «цивилизованной» половине группы. Это был его способ не ставить им хорошую оценку — признать заслуги только иностранцев, оставив близнецов в тени, как обычно и случающихся виновников хаоса. Джордж уже готов был что-то колкое буркнуть себе под нос, а Фред, всё ещё находясь под влиянием недавней паники, просто сглотнул, чувствуя знакомую, едкую обиду. Но вмешалась она. Линнея, не отрывая взгляда от котла, где она аккуратно вымешивала последние крупинки ингредиентов, сказала чётко и ровно, без особой интонации, как будто просто констатировала очевидный факт: — Профессор, половину работы — отмер ингредиентов, подготовку основы, контроль за промежуточными фазами — выполняли месье Уизли и месье Уизли. Без их чёткого соблюдения рецепта результат не был бы достигнут. Следовательно, они тоже молодцы. Она произнесла это так же спокойно, как говорила о температуре зелья. Не вступая в спор, не бросая вызов. Просто поправляя неточность. В её голосе не было ни заискивания перед профессором, ни особой защиты близнецов. Была лишь объективность. Снейп замер. Его чёрные глаза сузились до булавочных уколов, уставившись на её склонённую над котлом голову. Воздух вокруг стола стал ледяным. Даже Дюваль слегка напрягся. Джордж затаил дыхание. А Фред… Фред почувствовал, как что-то внутри него, сжатое в тугой узел после её прикосновения, вдруг странно дрогнуло и потеплело. Снейп, не найдя, что возразить на этот сухой, неоспоримый факт (и, вероятно, не желая вступать в пререкания с ученицей другой школы при всех), лишь фыркнул, бросив на близнецов взгляд, полный ещё большего, если это было возможно, отвращения. — Как скажете, мадемуазель, — проскрипел он. — Оценка… «Приемлемо». Для всех. — И он поплыл дальше, его чёрная мантия взметнулась, как крылья раздражённой вороны. Когда его тень отползла, воцарилась неловкая тишина. Линнея, как ни в чём не бывало, поставила котёл на медленное остывание и начала убирать свои инструменты. Она даже не взглянула на близнецов. Но её слова — «они тоже молодцы» — простые, справедливые, прозвучали в ушах Фреда громче любой похвалы. Это была не защита. Это была помощь. И она, против всех законов логики и его собственной растерянности, согрела его изнутри сильнее, чем самый жаркий огонь в камине Гриффиндора.