Первая Любовь

Середина декабря. Хогвартс погрузился в предпраздничную лихорадку. Стены замка украшались гирляндами из омелы и падуба, в воздухе витал запах имбирного печенья и хвои. Но главным топливом для всеобщего возбуждения был неумолимо приближающийся Святочный бал. Разговоры о платьях, фраках и, самое главное, парах достигли пика. У многих уже всё было решено. Пары ходили по коридорам, держась за руки или перешёптываясь с глупыми улыбками. У многих. Но не у Фреда. Странное дело, но после того ночного разговора с Джорджем в спальне камень с души как будто свалился. Признаться брату в своей… ну, не в слабости, а в озадаченности… это сняло часть того гнетущего внутреннего напряжения. Он больше не чувствовал себя виноватым за свою нерешительность. Джордж понял. Не одобрил, не осудил, а просто понял. И этого оказалось достаточно. Теперь Фред наблюдал за всей этой суетой с новой, отстранённой точки зрения. Он всё так же подкалывал Рона, который всё ещё маялся в неведении, и Гарри, чьи попытки пригласить кого-либо заканчивались комичными провалами. Он всё так же с Джорджем строил планы, как устроить на балу небольшой, но запоминающийся хаос — «Леденцовый дождь из люстры» или «Вальс невидимых гоблинов». Это была их территория, их игра, и он снова чувствовал себя в ней уверенно. Но теперь, слушая, как кто-то хвастается, что пригласил девушку из Шармбатона, или как кто-то жалуется, что его отвергли, Фред больше не чувствовал того острого, сжимающего дискомфорта. У него появилась своя, тихая тайна. Не пара на бал. Не определённость. А просто… знание. Знание того, что где-то в замке есть девушка с тёмными волосами и спокойными глазами, чьё имя он теперь знал, и мысль о которой не вызывает паники, а скорее… сложное, тёплое любопытство. Он всё ещё не сделал шаг. Не подошёл. Не заговорил. Но теперь это было не из-за страха или чувства неполноценности. Это было потому, что спешить было некуда. Бал — это просто бал. А то, что он чувствовал — это что-то другое. Что-то, что не вписывалось в срочность декабрьских договорённостей. И в этой новой, странной уверенности была своя, тихая свобода. Он мог наблюдать за ней издалека, ловить редкие взгляды в коридорах, отмечать про себя, как она сегодня заколола волосы, и не корить себя за бездействие. Потому что это бездействие было уже не трусостью, а… выбором. Не самым смелым, возможно. Но своим. И Джордж, сидя рядом с ним в Большом зале и видя, как брат спокойно доедает пудинг, пока вокруг бурлит ажиотаж, понимал: Фред заключил перемирие с самим собой. И пока этого было достаточно. *** Вечерние тени уже густо ложились на каменные стены коридоров четвёртого этажа. Фред шагал быстрым, деловым шагом, в голове прокручивая возможные причины вызова к профессору Макгонагалл. Её лицо днём было высечено из гранита — «Мистер Уизли, ко мне в кабинет после ужина. Без опозданий». Никаких намёков, только ледяная серьёзность. Может, просчитались с последней шуткой? Или Снейп что-то накляузничал про зелье? Он уже почти дошёл до знакомой дубовой двери с бронзовой табличкой, как его шаги замедлились. Из-за двери доносились голоса. Не громкие, но отчётливые в вечерней тишине. Один голос он узнал сразу — бархатный, с тягучим французским акцентом, директор мадам Максим. Она говорила что-то размеренно и важно. А второй… Сердце Фреда пропустило удар, а потом забилось с новой, бешеной силой. Он узнал бы его из тысячи. Чистый, ровный, без лишних интонаций. Линнея. Дверь в кабинет профессора Макгонагалл отворилась с тихим скрипом. Фред вошёл, стараясь придать лицу выражение почтительной озадаченности, но внутри всё ещё бушевало. Он ожидал увидеть только профессора. Но она была там. Линнея стояла у высокого книжного шкафа, чуть в стороне от массивного стола Макгонагалл. Она не выглядела уходящей. Напротив, её поза — прямая спина, руки, спокойно сложенные перед собой, — говорила о том, что она ожидает продолжения разговора. Увидев его, она лишь слегка перевела на него взгляд, затем снова устремила его куда-то в пространство перед собой, её лицо было всё тем же невозмутимым овалом. Рядом, возле камина, величественно возвышалась мадам Максим. Воздух в кабинете был густым, как от только что произнесённого, но невысказанного до конца приговора. — Входите, Уизли, — голос профессора Макгонагалл прозвучал сухо. Она жестом указала на пустой стул перед столом. — Садитесь. Мадемуазель Милле, вы не против, если мы продолжим? Это касается и вас. Линнея молча кивнула, не меняя положения. Фред опустился на стул, чувствуя, как под взглядом трёх женщин (двух — оценивающих, одной — абсолютно отстранённого) его обычная бравада тает, как снежинка на раскалённой сковороде. Он сидел не в центре комнаты, а словно на скамье подсудимых, где Линнея была таким же, но молчаливым, участником процесса. — Как вам известно, бал — это не только развлечение, но и мероприятие, требующее организации, — начала Макгонагалл, и её слова звучали как официальное постановление. — К нам прибудут гости. Им потребуется помощь в ориентировании. Она посмотрела на Фреда, потом на Линнею. — В связи с тем, что у вас обоих, как я понимаю, на данный момент нет партнёра для бала… Фред почувствовал, как жар поднимается к вискам. Он не посмел взглянуть на Линнею, но краем глаза видел, как её пальцы чуть заметно сжались на складках мантии. — …вам двоим поручается обязанность дежурных, но к вашему счастью, не на весь вечер. Вы будете помогать гостям, провожать их, решать мелкие вопросы. Это почётная и ответственная миссия. Тишина повисла тяжёлым пологом. Фред перевёл дух, пытаясь собраться с мыслями. Он рискнул поднять взгляд на Макгонагалл. — Профессор, вы точно меня хотели? А не Перси? Я не самый… ответственный кандидат, — он попытался ввернуть в голос лёгкую самоиронию, но она прозвучала плоской. Макгонагалл не улыбнулась. Она медленно перевела свой взгляд с него на Линнею, а затем обратно. В этом взгляде была не просто уверенность, а знание. Глубокое, всевидящее знание, от которого по спине Фреда пробежали мурашки. Она знала. Возможно, знала даже больше, чем он сам. — Вопросов нет, профессор, — раздался ровный голос Линнеи, прежде чем Фред успел что-то ещё сказать. Она говорила, глядя прямо перед собой, не на него и не на Макгонагалл. — Я готова выполнить поручение. Её слова, такие спокойные и лишённые эмоций, прозвучали как печать на документе. Дело решено. Фред, почувствовав на себе этот двойной вес — ледяную мудрость Макгонагалл и тихую, непроницаемую решимость Линнеи, — лишь кивнул, опустив глаза. — Да, профессор. Вопросов нет. — Отлично, — заключила Макгонагалл. — Вас проинструктируют. Можете идти… вместе. И, мистер Уизли, мадемуазель Милле — я ожидаю от вас безупречной работы. Они вышли из кабинета вместе. Дверь закрылась за их спинами, оставив их вдвоём в тихом вечернем коридоре. Фред не знал, что сказать. Она стояла рядом, её присутствие было почти физически ощутимым. Она сделала первый шаг, направляясь к лестнице, и Фред, после секундной заминки, пошёл следом, чувствуя, как реальность — странная, новая и абсолютно конкретная — настигла его с неотвратимостью лавины. Почти весь вечер бала. Рядом с ней. Не как зритель, а как партнёр по… дежурству. И отступать было некуда. Они шли по пустынному вечернему коридору, и только их шаги отдавались эхом от каменных стен. Тишина между ними была густой, неловкой, словно её можно было потрогать. Фред чувствовал, как эта тишина давит на виски. Он не мог так просто отпустить её. Не после этого. Не после того, как судьба (или всевидящий взгляд Макгонагалл) так явно столкнула их вместе. Он ускорил шаг, поравнявшись с ней. Она не замедлила, не ускорила, просто продолжала идти, глядя прямо перед собой. — Итак, — начал он, и его голос прозвучал неестественно громко в тишине. Он попытался придать ему лёгкую, беззаботную нотку. — Интересный поворот событий, да? Дежурные. И как ты к этому относишься? Она повернула к нему голову. Её тёмные глаза скользнули по его лицу, изучающе, без интереса. Взгляд был таким же ясным и холодным, как вода из горного ручья. — Нормально, — ответила она ровно. Одно слово. И снова отвернулась. Фреда будто слегка толкнули в грудь. Он попытался снова, отчаянно цепляясь за любую тему. — А в Шармбатоне тоже такие… поручения дают? Или у вас там всё по-другому? Может, дежурить будем в разных стилях? Я, например, предпочитаю метод «направляющего толчка», — он попытался пошутить, но шутка повисла в воздухе мёртвым грузом. Она снова взглянула на него. На этот раз в её глазах, казалось, промелькнула тень чего-то — не раздражения, а скорее усталого недоумения, зачем он тратит силы на этот пустой шум. — Нет. Похоже, — произнесла она, снова ограничившись минимумом. И продолжила идти. Фред почувствовал, как внутри всё сжимается. Его обычные уловки не работали. Его шутки разбивались о её ледяное спокойствие, как волны о скалу. Он сдался. Молча зашагал рядом, уставившись себе под ноги, чувствуя себя полным идиотом. Может, она права. Может, лучше просто молча отбывать эту повинность. И тут она резко остановилась. Фред, не ожидая, сделал лишний шаг и обернулся. Она стояла, повернувшись к нему всем телом. Вечерний свет из высокого окна падал на её лицо, делая его ещё более бледным и серьёзным. В её тёмных глазах не было ни усталости, ни безразличия теперь. Был прямой, неотрывный, изучающий взгляд. Она смотрела на него несколько секунд, будто взвешивая что-то. Потом спросила. Чётко, без предисловий, тем самым ровным голосом, который резал тишину, как лезвие: — А у вас почему нет пары на бал, месье Уизли? Вопрос повис в воздухе, неожиданный и оглушительный в своей простоте. Он не был похож на обычную светскую болтовню. Он был личным. Прямым. И от этого вдвойне опасным. Она не отводила взгляда, видя, как её первый вопрос повис в воздухе, наткнувшись на его молчание. Казалось, она ждала именно этого — его растерянности, этой внезапной утраты всех масок. Тогда она повторила. Но на этот раз иначе. — Почему у тебя нет пары, Фред? — спросила она. Имя, вырвавшееся у неё, прозвучало так естественно, так мягко, что у него перехватило дыхание. Не «месье Уизли». Не отстранённо-вежливое обращение. Просто — Фред. И в её интонации не было ни фамильярности, ни кокетства. Был лишь спокойный, прямой интерес. Фред замер, чувствуя, как под этим взглядом все его приготовленные отговорки — «не успел», «неохота», «есть дела поважнее» — рассыпались в прах. Она спрашивала его. И он, к своему ужасу, понял, что не может ответить ей очередной шуткой. Вместо этого он пошёл в контратаку. Его собственный голос прозвучал тише, но твёрже, чем он ожидал. — А у тебя? — спросил он, глядя прямо в её тёмные глаза. — Почему у тебя нет пары? Тишина, наступившая после его вопроса, была густой и абсолютной. Они стояли друг напротив друга в пустынном коридоре, и только их дыхание нарушало покой. В её взгляде мелькнуло что-то — не гнев, не смущение. Скорее удивление. Возможно, она не ожидала, что он ответит вопросом на вопрос. Что у него хватит смелости (или наглости) повернуть разговор на неё. Она молчала несколько секунд, изучая его. — Я спросила первая, — наконец сказала она, и в её голосе вновь появилась та самая, знакомая по урокам, бесстрастная логика. Фред не отвёл взгляда. Он даже слегка наклонил голову, и в его глазах вспыхнула знакомая искорка вызова — та самая, что обычно предшествовала какой-нибудь рискованной проделке. — А я — второй. Порядок вопросов ничего не меняет. Мы оба без пар. Оба стоим тут. И оба, кажется, не торопимся искать их. Или я ошибаюсь? Он не улыбался. Он просто констатировал факт, глядя на неё с той самой пристальной сосредоточенностью, с которой изучал когда-то схему сложного взрывного устройства. И в этой тишине, под его взглядом, её собственная безупречная маска беспристрастности дала ещё одну, почти невидимую трещину. Она не ответила. Но и не отвернулась. Она просто стояла, принимая его вызов, и в воздухе между ними внезапно возникло новое, щекочущее нервы напряжение — напряжение взаимного узнавания, взаимного вопроса, на который у них обоих пока не было ответа. — Ты странный. Её слова прозвучали в тишине не как обвинение, а как спокойная, почти научная констатация факта. Они повисли между ними, и Фред почувствовал, как его собственная бравада, только что давшая ему силы для контратаки, сдувается, словно проколотый воздушный шарик. Он откинул голову назад, и на его лице появилось самое искреннее удивление за весь вечер. — Странный? — вырвалось у него, и он невольно хмыкнул, коротко, беззвучно. Слово казалось таким нелепым, таким не подходящим к нему. Его называли сумасшедшим, безрассудным, дерзким, наглым. Но «странным»? В таком контексте? Никогда. Линнея не стала ждать его возражений. Она продолжила, её голос оставался ровным, аналитическим, будто она зачитывала пункты из отчёта. — Да. Странный. По слухам, вы с братом не просто здесь учитесь. Вы устраиваете… прекрасные дни для учащихся. Взрывы, шутки, хаос. Это — твоя репутация. — Она сделала крошечную паузу, её взгляд стал ещё пристальнее. — А когда дело касается меня… ты постоянно наблюдаешь за мной. На тех уроках. В коридорах. Ты ведёшь себя очень нервно. И… мило. Она произнесла последнее слово без намёка на насмешку или кокетство. Просто как ещё один наблюдаемый факт. «Мило». Оно обожгло его сильнее, чем любое ругательство. — Но при этом, — заключила она, и в её интонации впервые появился лёгкий, едва уловимый оттенок… любопытства? — В разговорах со мной ты теряешься. Как сейчас. Как тогда, в «Сладком Королевстве». Как на занятиях по танцам. Ты не такой, как с другими. Почему? Она закончила и просто смотрела на него, ожидая. Она не улыбалась, не хмурилась. Она просто ждала объяснения этому противоречию, которое так явно за ней наблюдала. И в её прямом, незамутнённом взгляде не было ничего, кроме желания понять. Фред стоял, оглушённый. Она видела. Всё видела. Его нервозность, его неловкость, его попытки быть «милым» (о, Мерлин, это слово!). Она изучала его так же, как он — её. И пришла к выводу, что он — странный. Не опасный, не смешной, не надоедливый. Странный. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — отшутиться, отгородиться, — но слова застряли в горле. Потому что она была права. Всё, что она сказала, было чистейшей правдой. И эта правда, высказанная её спокойным голосом, обезоружила его полностью. Он мог только стоять и смотреть на неё, понимая, что его собственная сложная игра в безразличие и наблюдение была не только замечена, но и тщательно проанализирована. И признана — странной. Его собственный вопрос, вырвавшийся после секунды тяжёлого молчания, прозвучал глухо, почти сдавленно: — И… тебе неприятно? Такое поведение? Он боялся ответа. Боялся увидеть в её глазах отвращение, раздражение, ту самую холодную отстранённость, которую она так мастерски изображала для всех. Он приготовился к тому, что она отвернётся, что этот хрупкий мост, только что возникший между ними, рухнет. Но произошло нечто неожиданное. Уголки её гут дрогнули. Потом чуть приподнялись. И на её лице — том самом, обычно таком бесстрастном — расцвела улыбка. Не широкая, не ослепительная. Лёгкая, почти неуловимая, как первый луч солнца на зимнем рассвете. Но она была там. И в её тёмных глазах, вместо привычного льда, вспыхнули искорки чего-то живого, почти озорного. — Нет, — сказала она, и её голос приобрёл новый, более мягкий оттенок. — Мне… как это говорят тут? Пофиг. — Она произнесла сленговое слово с чуть преувеличенной осторожностью, и это сделало её улыбку чуть шире на долю секунды. — Твоё поведение — твоё дело. Она сделала маленькую паузу, и её взгляд снова стал изучающим, но уже без прежней холодной оценки. — Просто у такого поведения должна быть причина. Я просто хотела её узнать. Потому что это… нелогично. Ты, который может устроить взрыв в столовой, чтобы все прыгали, как лягушки… и тот же ты, который теряет дар речи, когда я беру склянку через тебя. Это интересное противоречие. Вот и всё. Она сказала «вот и всё» так просто, как будто объясняла, почему трава зелёная. Не было ни упрёка, ни кокетства, ни желания его смутить ещё больше. Было лишь чистое, незамутнённое любопытство. Интеллектуальный интерес к аномалии. К нему. И в этот момент Фред понял, что его смущение, его нервозность, весь этот клубок непонятных чувств — они не оттолкнули её. Они её заинтересовали. Не как мужчину (хотя, может, и это тоже, но она об этом не сказала), а как явление. Как загадку, которую она захотела разгадать. И в этом не было ничего унизительного. Напротив, в этом было что-то невероятно… честное. И даже лестное. Потому что она, Линнея Милле, которая играла со всеми в кошки-мышки с помощью фальшивого акцента, сочла его поведение достаточно интересным, чтобы потратить время на вопросы. Он сделал глубокий вдох, чувствуя, как стены его обычных защит — шуток, бравады, напускного безразличия — окончательно рухнули под её спокойным, аналитическим взглядом. Врать было бессмысленно. Играть — глупо. Она видела насквозь. И, что удивительнее всего, это её не оттолкнуло. — Ладно, — выдохнул он, и его голос, наконец, потерял всю натянутость, став обычным, своим. Голосом Фреда Уизли, который говорил с братом о серьёзных вещах в их общей комнате. — Причина. Ты… мне интересна. Он сказал это просто. Без пафоса, без ужимок. Просто констатация. Он даже не смотрел ей в глаза, а куда-то в пространство над её плечом, как будто признаваясь не ей, а самому себе впервые вслух. — Ты… — он махнул рукой, не находя нужных слов, чтобы описать весь шумный, суетливый мир вокруг. — Мадемуазель Милле, учитель танцев, более интересна, чем остальные девушки, вместе взятые. Вот и вся причина моей… странности. Он рискнул взглянуть на неё, ожидая увидеть что угодно — насмешку, недоумение, холод. Но то, что он увидел, заставило его сердце на мгновение замерсть. Она нахмурилась. Легко, почти незаметно, но это было. Тонкие тёмные брови сошлись чуть выше переносицы. В её глазах, секунду назад светившихся любопытством, вспыхнуло что-то другое — резкое, настороженное, почти… разочарованное? Её губы слегка сжались. Она медленно, чётко произнесла, и в её голосе снова появилась та самая металлическая холодность, от которой у него похолодело внутри: — Я что… тебе нравлюсь? Она выговорила это слово — «нравлюсь» — с такой отчётливой, почти болезненной ясностью, будто это было не признание, а диагноз. Как будто он только что сказал не «ты мне интересна», а «ты мне противна». В её вопросе не было ничего от смущения или надежды. Была только голая, неприкрытая настороженность, граничащая с отторжением. Как будто сама возможность, что он мог видеть в ней объект для обычной, банальной симпатии, была для неё хуже любого его нервного поведения. Тишина после её вопроса была ледяной и гулкой. Фред видел, как что-то в её глазах закрылось, став недоступным. Этот внезапный откат в холодность, после мимолётной улыбки и откровенности, был как удар под дых. — Это… плохо? — вырвалось у него, голос его звучал приглушённо, с искренним, детским недоумением. Он не понимал. Он был честен. Разве это не то, чего она хотела — причина? Она не ответила. Вместо этого она глубоко, почти шумно вздохнула, и этот вздох был полон чего-то тяжёлого — разочарования, усталости, а может, просто досады. Затем, не сказав больше ни слова, она резко развернулась и пошла прочь по коридору. Её шаги были быстрыми, решительными, спину она держала по-прежнему прямо, но теперь в этой осанке читалось не спокойствие, а отстранённость, граничащая с бегством. Фред замер на секунду, и его собственная растерянность сменилась волной острого, обжигающего недовольства. Нет, так не пойдёт. Он не позволит ей просто уйти после такого. Не после всего. — Эй! — он бросился вслед за ней, его шаги гулко отдавались в камне. Он догнал её, шагая рядом. — Линнея! Что в этом такого? Я же ничего плохого не сказал! Я сказал, что ты интересная! Это же не преступление! Он говорил горячо, сбивчиво, его голос терял ровность, в нём звучала та самая «нервность», которую она только что анализировала, но теперь смешанная с обидой и настойчивостью. — Ты сама спрашивала причину! Я её дал! А теперь ты… ты просто уходишь? Что не так с тем, что ты мне нравишься? Все же с кем-то встречаются, нравятся друг другу! Что в этом ужасного? Он не кричал, но его слова, вырываясь наружу, звучали громко в вечерней тишине. Он шёл рядом с ней, не отставая, пытаясь поймать её взгляд, который она упорно устремляла куда-то вперёд, в темноту коридора, будто его больше не существовало. Её молчание было хуже любых слов. Оно было стеной, которую он не мог пробить, и от этого его недовольство и чувство несправедливости росли с каждой секундой. Она не обернулась. Не замедлила шаг. Просто свернула в сторону бокового коридора, который вёл к временному крылу Шармбатона, и растворилась в нём, не оставив ему даже взгляда на прощание. Её молчание было абсолютным, окончательным и унизительным. Фред так и остался стоять на развилке, сжав кулаки, чувствуя, как жар обиды и гнева поднимается к горлу, смешиваясь с ледяным осколком стыда где-то глубоко внутри. Он повернулся и зашагал в сторону гостиной Гриффиндора, его шаги были резкими, отрывистыми, будто он бил ногами по камню. В гостиной было шумно и весело, но он прошёл сквозь толпу, не замечая никого, поднялся в спальню и с силой захлопнул за собой дверь. Джордж сидел на своей кровати, что-то чертя в блокноте, и поднял голову, увидев его лицо. — Что случилось? Макгонагалл закатила скандал? — спросил он, но тут же понял, что дело не в профессоре. Фред не стал ничего говорить. Он просто скинул мантию, швырнул её на спинку стула и упал на свою кровать лицом в подушку. Потом перевернулся и уставился в балки на потолке. — Она, — начал он, и его голос прозвучал хрипло, сдавленно. — Эта… Линнея. Джордж отложил блокнот. — И? — И я сказал ей. Что она мне интересна. Что она… нравится. — Он выговорил это слово сквозь зубы, как признание в слабости. Джордж присвистнул тихо. — И что? Она что, рассмеялась? — Хуже, — прошипел Фред. Он сел на кровати, его глаза горели в полумраке. — Она нахмурилась. Спросила «я что тебе нравлюсь?» как будто я предложил ей выпить крови саламандры. А потом… ничего. Просто развернулась и ушла. Не сказала ни слова. Просто ушла. Он вскочил и начал мерить комнату шагами, жестикулируя. — Я же переступил через себя, Джордж! Я был… честным! Не шутил, не придуривался! Я просто сказал! А она… она сделала вид, будто я её оскорбил! Будто мои чувства — это что-то грязное или смешное! Его голос срывался, в нём бушевали обида, злость и та самая детская растерянность, которую он так ненавидел в себе. — А ведь она сама спрашивала! Сама! Интересовалась причиной! Я дал её! И что? Получил в ответ… ледяную стену! Она даже не стала спорить, кричать, что-то объяснять! Просто… ушла. Он остановился, тяжело дыша, и снова упал на кровать, закрыв лицо руками. — Я дурак. Полный идиот. Зачем я вообще открыл рот? В его словах не было теперь ни романтики, ни надежды. Была только жгучая, унизительная боль от того, что его первая за долгое время попытка быть искренним была отвергнута с таким презрительным безразличием. И самое страшное было то, что он не понимал, почему. Джордж молча наблюдал за метаниями брата, его собственное лицо было серьёзным. Когда Фред выдохся, он подошёл и сел на край его кровати. — Слушай, — начал он осторожно. — Может, она просто… не знала, как реагировать? Ты же сам говорил, она другая. Не такая, как все. Может, для неё это было так же неожиданно, как для нас — получить «Отлично» у Снейпа. Она растерялась и сбежала. Это не обязательно значит, что она тебя ненавидит. Фред снял руки с лица. Его взгляд был мрачным, полным скепсиса. — Любая реакция, кроме этой, была бы… нормальной, Джордж. Можно было сказать «спасибо» и уйти. Можно было покраснеть. Можно было даже рассмеяться мне в лицо — я бы понял! Но эта… ледяная тишина. Это взгляд, как будто я только что перешёл какую-то невидимую черту, о которой даже не подозревал. Это не растерянность. Это… отторжение. Он замолчал, снова глядя в потолок, и его следующая фраза вырвалась почти что стоном, полным предчувствия нового кошмара: — И самое ужасное, Джордж… Макгонагалл назначила нас дежурными. Вместе. На весь вечер бала. Он повернул голову к брату, и в его глазах читалось настоящее отчаяние. — Мне придётся провести целый вечер рядом с ней. Дежурить. Помогать гостям. Улыбаться. А она будет стоять в двух шагах, холодная, как айсберг, и делать вид, что того разговора никогда не было. Или, что ещё хуже, смотреть на меня тем взглядом, будто я какое-то насекомое, которое выползло не туда. Он закрыл глаза, представляя эту картину, и его охватила волна такого сильного, такого физического недовольства всей ситуацией, что ему захотелось кричать. Весь его внутренний огонь, вся его энергия, которую он обычно направлял на розыгрыши и авантюры, теперь бушевала внутри, не находя выхода, превращаясь в горечь и чувство полнейшей беспомощности. Он попал в ловушку из собственных чувств и административного распоряжения Макгонагалл, и выбраться из неё до бала было уже невозможно. Тишина в спальне сгустилась после его слов, пропитанная горечью и чувством западни. Джордж молчал, понимая, что никакие утешения сейчас не помогут. Он просто сидел рядом, пока буря внутри брата постепенно не стала затихать, переходя из яростных всплесков в глухое, тяжёлое бурление. Фред лежал неподвижно, уставившись в потолок, но его лицо уже не выражало бессильной ярости. Черты застыли в жёсткой, решительной маске. В его глазах, ещё недавно полных отчаяния, зажёгся знакомый огонёк. Не озорной, не весёлый. Холодный, стальной, целеустремлённый. Тот самый, что появлялся, когда они с Джорджем сталкивались с особенно сложной, почти невозможной задачей и решали её во что бы то ни стало. Он медленно сел на кровати, повернулся к Джорджу, но смотрел как бы сквозь него, в какую-то свою внутреннюю точку. — Ладно, — произнёс он, и его голос был низким, ровным, без прежней дрожи. — Так. Она не сказала. Она убежала. Это её способ. Но вечер дежурства — это уже факт. От него не убежать ни ей, ни мне. Он встал и подошёл к окну, глядя в чёрную, беззвёздную ночь. — И я не собираюсь провести его, изображая из себя привидение или клоуна, которого можно просто игнорировать. Нет. Он обернулся, и в его взгляде теперь читалась непоколебимая решимость. — Я спрошу у неё. Прямо. В лоб. Не про чувства, чёрт побери. Про причину. Почему такая реакция? Что именно в том, что она мне нравится, вызвало такую… аллергию. — Он выговорил последнее слово с лёгким, едким оттенком. — И на этот раз она не просто убежит. Потому что мы будем дежурить. У неё не будет выбора. Она будет вынуждена мне ответить. Хотя бы что-то. Он говорил это не как надежду, а как план. Как стратегию. Чувства отступили на второй план, уступив место знакомой, почти военной логике: определи проблему, заставь противника вступить в контакт, добейся ясности. Даже если эта ясность будет болезненной, она будет лучше этой мучительной неопределённости и тишины. Джордж смотрел на него, и на его лице медленно расплывалась улыбка — не весёлая, а понимающая, почти гордая. — То есть, ты собираешься устроить ей допрос под предлогом помощи заблудившемуся гоблину-флейтисту? — уточнил он. — Если понадобится, — хмуро ответил Фред, но в уголке его рта дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее былую дерзость. — Но я предпочитаю прямое нападение. Она хотела причину моего поведения? Получила. Теперь я хочу причину её. И я её получу. Так или иначе. Он снова повернулся к окну, и его отражение в тёмном стекле было твёрдым и непроницаемым. Гнев и обида не исчезли, но они были взяты под контроль, спрессованы в холодную, острую как бритва решимость. Вечер бала перестал быть для него источником страха. Он стал полем боя. И Фред Уизли никогда не отступал с поля боя, не добившись своего. Или не проиграв с треском. Но в этот раз он был настроен именно на первое. — Я буду подходить к ней каждый час, если понадобится, — заявил Фред, его голос звучал почти что маниакально-сосредоточенно. Он снова начал шагать по комнате, жестикулируя. — Каждый раз, как она попытается сделать вид, что меня не существует, или посмотреть сквозь меня этим… этим взглядом на комара. Я буду спрашивать. Спокойно. Вежливо. Но настойчиво. Пока она не поймёт, что отмалчиваться не выйдет. Пока она что-нибудь не скажет. Джордж, слушая этот план, сначала просто смотрел на него с недоумением, а потом не выдержал. С его губ сорвался короткий, откровенный смех. Не злой, а скорее полный изумления и старой, братской усмешки. — Ох, Фред, — выдохнул он, потирая переносицу. — Ты слышишь себя? «Каждый час спрашивать». Ты собираешься превратить дежурство в самую странную и неловкую пытку в истории Хогвартса. Она либо закричит на тебя при всех, либо просто применит заклинание немоты. Или, что более вероятно, Макгонагалл прибьёт тебя к полу своим взглядом. Фред махнул рукой, отмахиваясь от скепсиса брата. — Пусть. Но я не могу так. Я должен знать. Джордж покачал головой, но смех с его лица не сошёл. Он откинулся на подушки, сложив руки за головой. — Ну, раз уж ты решил посвятить весь вечер своей личной драме с ледяной принцессой, — сказал он с лёгкой, провокационной ноткой, — то, может, и мне стоит… не маяться без дела. Найти себе пару. В конце концов, кто-то же должен представлять нашу «самодостаточную единицу» в лучшем свете на танцполе. Фред остановился и нахмурился, отвлечённый. — Ты о чём? — Я о том, что если ты будешь занят экзистенциальным допросом, мне будет скучно. Так что, может, стоит пригласить кого-то. — Джордж сделал паузу, его глаза блеснули. — Что ты думаешь про Анжелину? Вопрос был задан небрежно, как бы между делом, но в воздухе повисло что-то значимое. Фред посмотрел на брата, его мозг, ещё минуту назад занятый только Линнеей, с трудом переключился. — Анжелину? — повторил он, пожимая плечами. Образ весёлой, дерзкой и очень симпатичной гриффиндорки встал перед глазами. — Да она… ничего. Весёлая. Не дура. Хорошо играет в квиддич. Он сказал это без особого энтузиазма, просто констатируя факт. Для него Анжелина Джонсон была частью фона — яркой, шумной, но частью фона их обычной гриффиндорской жизни. Не тем загадочным, сложным и абсолютно выбивающим из колеи явлением, каким стала Линнея. — «Ничего», — с лёгкой иронией повторил Джордж, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Фред в своём нынешнем состоянии не уловил — намёк на собственный, тихий интерес. — Ну, «ничего» — это уже что-то. Лучше, чем ничего. Подумаю над этим. И он снова уткнулся в свой блокнот, оставив Фреда с его планом ежечасных допросов и смутным ощущением, что пока он бился над одной неразрешимой задачей, жизнь вокруг, включая его собственного брата, продолжала двигаться вперёд по своим, более простым и понятным законам.