Первая Любовь

Две недели. Четырнадцать дней напряжённого ожидания, внутренних баталий и странного, постепенного затишья. К тому вечеру, когда зеркало в спальне Гриффиндора показало Фреду его отражение, внутри него уже не бушевала буря. Был холодный, ясный штиль. Он улыбался своему отражению. Улыбка была не широкой и не озорной, а скорее... уверенной. Спокойной. Он выглядел, как никогда. Коричневый костюм из тонкой шерсти идеально сидел на нём, подчёркивая плечи и скрадывая подростковую угловатость. Белая рубашка с двумя открытыми сверху пуговицами — достаточно небрежно, чтобы не выглядеть пай-мальчиком, но достаточно опрятно для такого вечера. Волосы, обычно взъерошенные, были слегка уложены назад, лишь несколько рыжих прядей непослушно выбивались на лоб. Всё это — не родительские галлеоны, не подарок. Он сам, копейка к копейке, откладывал с их с Джорджем подпольных доходов, чтобы однажды купить что-то действительно стоящее. И этот наряд был первым таким приобретением. Он чувствовал себя в нём не гриффиндорским сорванцом, а почти что взрослым. Почти что равным той холодной, безупречной вселенной, которую олицетворяла Линнея. С Джорджем они решили не быть близнецами в этот вечер. Джордж, который в итоге пригласил Анжелину (и, судя по его довольному виду, не зря), подобрал костюм в тон её платью — тёмно-синий, с серебристыми акцентами. Они выглядели как команда. Как пара. У Фреда же не было необходимости под кого-то подстраиваться. Его наряд был его личным заявлением. Он шёл один. Вернее, не один — с твёрдым намерением. За эти две недели что-то переключилось. После той ночи ярости и обиды, после принятого решения, его нервозность вокруг Линнеи... испарилась. Не потому что чувства прошли. А потому что они были взяты под контроль. Её холодный отпор, её побег — они, как ни странно, дали ему точку опоры. Теперь он знал худший сценарий. И он был готов к нему. Больше не было страха облажаться, сказать что-то не то. Была только задача: получить ответ. Он встречал её взгляд в коридорах за эти дни и не отводил глаз. Кивал, если их пути пересекались, — коротко, по-деловому. Он не избегал её, но и не искал. Он просто... существовал рядом, вернув себе свою обычную, немного отстранённую уверенность. И, казалось, это новое, спокойное поведение сбивало с толку уже её. Она ловила его взгляд иногда на секунду дольше, чем обычно, в её тёмных глазах мелькало нечто похожее на лёгкое недоумение. Как будто она ожидала увидеть того растерянного мальчишку, а увидела... его. Настоящего Фреда Уизли, который перестал играть по её непонятным правилам и готовился установить свои. Он поправил манжет рубашки, ещё раз бросил оценивающий взгляд в зеркало и развернулся к двери. Волнения не было. Была лишь сосредоточенная готовность. Вечер дежурства начинался. И с ним — его личное, тихое противостояние. Большой зал преобразился до неузнаваемости. Фред стоял у края ослепительного танцпола, и на секунду его охватило почти детское восхищение. Ледяные скульптуры, переливающиеся в свете сотен волшебных свечей, маленькие элегантные столики, уставленные изысканными угощениями и пуншем, воздух, наполненный музыкой и возбуждённым гомоном. Это было красиво. По-настоящему. Он уже успел выполнить первую часть обязанностей — указал дорогу группе растерянно озирающихся гоблинов-музыкантов к оркестровой яме и помог пожилому волшебнику с внушительной бородой найти его место среди почётных гостей. Движения были уверенными, улыбка — лёгкой, профессиональной. Он ловил на себе взгляды некоторых девушек в нарядных платьях, оценивающе скользившие по его костюму. Обычно он бы ответил на них озорной усмешкой. Сейчас — лишь вежливым, отстранённым кивком. Его мысли были заняты другим. Её не было видно. Его глаза методично сканировали зал. Он увидел того самого «Позолоченного Голубя», месье Дюваля. Тот стоял, безупречный во фраке, рядом с очень красивой девушкой из Шармбатона в голубом шёлковом платье. Они разговаривали, и он жестикулировал с привычной важностью. Линнеи рядом не было. И в его свите её тоже не наблюдалось. Мимо, сгусток неуверенности и ярко-бардового бархата, протащился Рон. Его костюм, явно присланный Молли, был... очень уж домашним. Слишком большой пиджак, слишком пышный галстук. Рон покраснел, увидев Фреда, и что-то пробормотал, указывая на свою партнёршу — симпатичную, но такую же скованную девушку из Пуффендуя. Фред лишь коротко ухмыльнулся и похлопал брата по плечу: «Не потеряйся, малыш», — но его взгляд уже снова бродил по залу. Где она? Неужели передумала и не пришла на дежурство? Нет, Макгонагалл бы такого не позволила. Значит, она где-то здесь. Но не на виду. Не в центре этого праздника. Возможно, уже на своём посту где-то у входа, в боковом коридоре, или... наблюдает, как и он минуту назад, со стороны. Эта мысль заставила его насторожиться. Если она наблюдает, то видит его — спокойного, собранного, выполняющего свои обязанности без тени той прежней неловкости. И в этом был свой, тонкий вызов. Он медленно выдохнул, поправил манжет и сделал ещё один круг вдоль стены, его глаза продолжали искать в толпе не яркое платье, а строгую, бледно-голубую линию мантии Шармбатона или, может, что-то более простое. Он был готов. Готов к их неизбежной встрече. И теперь это ожидание было лишено паники. Оно было наполнено холодной, почти спортивным азартом. Его методичный осмотр прервался резко, как будто кто-то выключил звук во всем зале. Взгляд, скользивший по толпе, наткнулся на движение у широкой каменной лестницы, ведущей с верхних этажей. И там была она. Не в мантии Шармбатона. Даже не в чём-то строгом и тёмном. Линнея стояла на ступеньке, и свет от люстр падал на её платье. Оно было цвета снятых сливок — светлое, нежное, молочное, и оно ниспадало до пола мягкими складками, идеально облегая её, всегда казавшуюся такой худощавой, фигуру, открывая изящные линии плеч и талии. Но это был не просто однотонный наряд. По всему периметру, от подола до лифа, струилась тончайшая вышивка — золотые и коричневые нити складывались в причудливые, похожие на лесные, цветы и завитки. Они мерцали при каждом её лёгком движении, как рассыпанные по ткани искорки. Вырез платья был скромным, но открывал ключицы и начало груди, и всё это держалось на двух тончайших, почти невидимых бретельках. На ногах — лёгкие, открытые туфельки на небольшом каблучке, и он невольно отметил, как непривычно выглядели её всегда скрытые щиколотки и стопы — хрупкие, почти девичьи. Волосы, обычно собранные в тугой пучок или заколотые крабиком, были убраны как-то иначе — часть их была гладко зачётана назад, открывая шею, а остальные мягкими волнами лежали на плечах. Макияж был лёгким, но он подчёркивал её тёмные глаза и скулы, делая её черты ещё более выразительными, но при этом... мягкими. Линнея не смотрела в его сторону. Она осматривала зал тем же оценивающим взглядом, что и он минуту назад, но сейчас в её позе не было привычной отстранённой строгости. Была... лёгкая неуверенность? Или просто сосредоточенность на новой роли? Но это не меняло главного. Она выглядела неожиданно. Не просто красиво. Не просто элегантно. А... нежно. И, чёрт побери, даже очень мило. Всё её ледяное, безупречное амплуа было разбито вдребезги этим молочным платьем, этими цветами на ткани, этой открытой шеей. Это был не костюм для дежурного. Это было платье для бала. И она стояла в нём одна, на ступеньках, как принцесса, сошедшая со страницы другой, более светлой сказки. Фред замер, забыв на мгновение и о своих планах, и о дежурстве, и обо всём на свете. Всё его холодное спокойствие, вся его подготовленная решимость куда-то испарились, оставив после себя лишь один простой, оглушающий удар по сознанию: Она невероятна. И эта мысль была куда страшнее, чем любая её холодность. Плотное, праздничное марево вокруг Фреда вдруг расступилось. К нему подошла профессор Макгонагалл в парадных тартановых мантиях, её лицо было серьёзным, но без обычной строгости. — Мистер Уизли, — кивнула она, бросая быстрый, оценивающий взгляд по залу. — Как обстановка? Всё ли в порядке? Заметных проблем нет? Её взгляд скользнул мимо него, явно выискивая вторую половину назначенного дуэта. И почти в тот же момент, будто почувствовав этот поиск, Линнея оказалась рядом. Она подошла бесшумно, её лёгкие туфли едва касались пола. Теперь они стояли втроём: Макгонагалл между ними, Фред, всё ещё слегка оглушённый её видом, и она — в том самом молочном платье, которое казалось сияющим островком в море более ярких нарядов. Он почувствовал лёгкий, едва уловимый шлейф её духов — сегодня это было что-то другое, не пудровое, а более свежее, с нотками зимних ягод. Фред заставил себя собраться. Он откашлялся и начал докладывать ровным, деловым тоном, глядя на профессора, а не на Линнею: — Пока всё спокойно, профессор. Музыкантов проводил, несколько гостей помог сориентироваться. Никаких происшествий. — Он слегка мотнул головой в сторону оркестра. — Пунш пока не взрывался, но вечер ещё молод. Макгонагалл почти не улыбнулась, но в её глазах мелькнуло одобрение его собранности. — Продолжайте в том же духе. Мадемуазель Милле, вы сориентировались? Линнея, стоящая чуть сзади, кивнула, не говоря ни слова. Её взгляд был устремлён куда-то в пространство над плечом Макгонагалл. — Хорошо. Я буду рядом, если что. Не подведите, — бросила профессор на прощание и растворилась в толпе, направляясь к группе преподавателей. Как только её фигура скрылась, Фред почувствовал, как Линнея рядом с ним слегка, почти незаметно, выдохнула. Это был не вздох облегчения, а скорее... сброс напряжения. Как будто она тоже держалась. Но Линнея по-прежнему не смотрела на него. Её профиль был обращён к танцполу, где уже кружились первые пары. Она стояла рядом, сияющая и недоступная в своём наряде, но её молчание и избегание взгляда создавали между ними невидимую, но ощутимую стену. Более красивую, чем раньше, но от этого не менее прочную. Полчаса тишины. Полчаса, в течение которых они стояли на своём посту у колонны, наблюдая, как веселье набирает обороты, но сами оставаясь островком тягостного молчания. Фред выполнял свою работу — отвечал на вопросы, указывал дорогу, — но всё его внимание было приковано к ней. К её прямой спине, к рукам, спокойно сложенным перед собой, к её лицу, которое так и не повернулось к нему. Это молчание было хуже любой грубости. Оно было игнорированием. И с каждой минутой оно действовало ему на нервы всё сильнее. Его терпение лопнуло. — Ладно, — сказал он тихо, но так, чтобы она точно услышала сквозь музыку. Он шагнул чуть ближе, блокируя её обзор на танцпол. — Хватит. Чего ты хочешь, Линнея? И почему ты ведёшь себя так, будто я пустое место? Она даже не вздрогнула. Просто медленно перевела взгляд с танцующих пар куда-то в пространство рядом с его плечом, делая вид, что не слышит, или что её вопрос не стоит внимания. Это был последний камень, перевесивший чашу. И тогда Фред, движимый накопившимся раздражением и той самой дерзостью, что всегда была его второй натурой, позволил себе вольность. Он поднял руку. Не грубо. Не резко. Мягко, почти с осторожностью, он коснулся кончиками пальцев её подбородка. Её кожа была прохладной и невероятно гладкой. Он не сжимал. Он просто слегка надавил, мягко развернув её лицо к себе, заставив её тёмные, теперь широко раскрытые от шока глаза встретиться с его собственными. В зале вокруг них кипела жизнь, музыка, смех. А в их маленьком углу у колонны воцарилась гробовая, напряжённая тишина. Он не отпускал её, его взгляд был твёрдым, непоколебимым, полным той самой решимости, что зрела в нём две недели. — Поговори со мной, — сказал он. Не умоляюще. Не сердито. Тихо, но с такой непреклонной ясностью, что это звучало как приказ. Как просьба, от которой нельзя отказаться. Его пальцы всё ещё касались её кожи, и это прикосновение было мостом через пропасть её молчания, который он построил сам, рискуя всем. Но он больше не боялся рисковать. Под его пальцами, на её обычно бледной, безупречной коже, проступил лёгкий, едва заметный румянец. Он расцвел чуть ниже скул, тонким персиковым облачком, совершенно неуместным в её ледяном образе. Фред увидел это, и что-то внутри него ёкнуло — не удивлением, а странным, тёплым удовлетворением. Хоть какая-то реакция. Не холод, не гнев, а что-то живое. Хрупкое. Она не отдернулась сразу. Она позволила ему держать её подбородок ещё секунду, её тёмные глаза, теперь такие близкие, пылали не страхом, а скорее... яростным смущением и обидой. Потом она резко отвела голову, освобождаясь от его прикосновения, но уже не отворачиваясь. — Месье Уизли, — произнесла она, и её голос звучал чуть выше обычного, с лёгкой дрожью, которую она, видимо, не могла подавить. — Меня не интересуют парни, которые бегают за мной, как щенки. Так что... вам не стоит стараться. Она сказала это, глядя прямо на него, пытаясь вернуть себе контроль, но тот румянец на щеках выдавал её с головой. Это была не правда, которую она хотела донести. Это была защита. Фред не отступил. Напротив, он наклонился к ней ещё ближе, сокращая и без того маленькую дистанцию между ними. Его взгляд стал пристальным, почти хищным, но в нём не было злобы. Было понимание. — Я не бегаю за тобой, как щенок, — тихо, но отчётливо сказал он. Его голос был таким же спокойным, как и её, но в нём чувствовалась сталь. — Я стою перед тобой. И задаю вопросы. А ты, Линнея Милле, не интересуешься не «парнями». Ты просто боишься. Он произнёс это не как оскорбление, а как диагноз. Как открытие, которое он сделал, наблюдая за ней все эти недели. — Боишься, что если кто-то подойдёт слишком близко, то увидит не ту идеальную, холодную маску, которую ты носишь для всех. А того, кто прячется за ней. Того, кто играет с акцентами, кто носит платья с цветами и... кто краснеет, когда к ней прикасаются. Он видел, как её глаза расширились от его слов, как она слегка отпрянула, будто он ударил её. Но он не отвёл взгляда. Он поймал её слабость — не её отказ, а её страх. И теперь он играл на этом поле. Не как преследователь, а как равный. Как тот, кто разгадал правила её игры. Её щёки горели теперь ярче, но не от смущения, а от вспыхнувшего гнева. Его слова попали в самую цель, задев что-то глубокое и болезненное. — Вы ничего не знаете обо мне, — выпалила она, и её голос потерял ровность, в нём зазвучали острые, режущие ноты. — Ничего! Чтобы говорить такие вещи. Вы видите только... то, что я позволяю видеть. Фред не моргнул глазом. На его лице появилась та самая, знакомая, дерзкая полуулыбка. — Отлично, — сказал он. — Тогда у меня есть предложение. Давай я узнаю тебя лучше. Не как «месье Уизли» и не как «мадемуазель Милле с акцентом». А как... двое людей, которые оба оказались тут, в этом углу, вместо того чтобы танцевать. Чтобы я мог поставить более чёткий диагноз. А ты, в свою очередь, сможешь доказать мне, что я не прав. Он протянул ей руку, не для того чтобы коснуться, а как жест, как вызов. Это был момент — хрупкий, опасный, висящий на волоске. В её глазах бушевала буря: гнев, растерянность, и, возможно, проблеск чего-то ещё — интереса к этому безумному, наглому предложению. И именно в этот момент равновесия их уединённый уголок был грубо нарушен. — Фред! А вот и ты! — раздался громкий, весёлый голос. Джордж, сияющий и немного раскрасневшийся, подходил к ним, ведя за руку улыбающуюся Анжелину. На платье Анжелины были видны лёгкие следы пудры от его фрака, а сам Джордж выглядел так, будто только что выиграл Кубок Огня. — Мы уже один круг отвальсировали! А вы что, всё ещё на посту? Скучно! Джордж бросил быстрый, оценивающий взгляд на Фреда, на его напряжённую позу, на Линнею, чьё лицо мгновенно снова стало маской вежливой отстранённости, как только появились посторонние. Взгляд Джорджа был красноречивым: «Ну и как идут твои допросы?» Анжелина, улыбаясь, кивнула Линнее: — Прекрасное платье! А вы не танцуете? Атмосфера, только что заряженная тихим, личным напряжением, моментально растаяла, сменившись неловкостью обычной светской беседы. Фред медленно опустил руку, так и не дождавшись ответа. Его взгляд на секунду встретился с взглядом Линнеи, и в нём он прочитал нечто вроде: «Видишь? Мир вокруг. Он не остановится». Но также он увидел и что-то другое — мимолётное, быстро погасшее разочарование от того, что их разговор был прерван. Или, может, это было лишь ему показалось. Линнея повернула голову к Анжелине, и на её лице появилась та самая, отрепетированно-вежливая улыбка, которую она использовала для официальных разговоров. — Спасибо. Я надеюсь, что была неплохим учителем на тех занятиях, — ответила она ровным тоном, её взгляд скользнул по паре. — Но, к сожалению, показать свои способности у меня сейчас нет времени. Обязанности. Она сказала это с лёгким, почти незаметным ударением на последнем слове, как будто напоминая не только им, но и себе самой, почему она стоит здесь, а не на паркете. Фред, стоявший рядом, не выдержал. Он закатил глаза с таким театральным отчаянием, что даже Джордж фыркнул. — Ох, ради Мерлина, — вздохнул он, обращаясь больше к пространству, чем к кому-то конкретно. — Она могла бы это сделать, если бы была менее упёртой. Дежурство — дежурством, но даже у самого занудного гоблина-охранника из Гринготтса есть перерыв на танец. Особенно если рядом есть... ну, хоть кто-то, кто тоже умеет двигаться в такт. Он не смотрел прямо на неё, когда говорил это. Он делал вид, что обсуждает абстрактную, всеобщую проблему. Но его слова, сказанные с привычной ему дерзкой лёгкостью, были обращены прямо к ней. Это был вызов, замаскированный под шутку. Предложение, завёрнутое в сарказм. Он давал ей выход — шанс отнестись к этому как к глупой шутке и проигнорировать, или же... принять его, как приняла когда-то его помощь в сборе рассыпанных вещей. Воздух вокруг них снова натянулся, но теперь уже по-другому — не тихим, личным напряжением, а ожиданием её реакции на этот публичный, слегка провокационный намёк. Джордж и Анжелина переглянулись, на их лицах застыли улыбки, но в глазах читалось любопытство. Анжелина даже слегка наклонила голову, изучая Линнею, словно пытаясь разгадать эту странную, холодную девушку, которую брат-близнец ее кавалера (как она, видимо, уже поняла) явно выделял из толпы. — Преподаватели не разрешали нам отлучаться с поста, — ответила Линнея, её голос звучал как цитата из устава. Она кивнула в сторону группы профессоров, включая Макгонагалл, которые наблюдали за всем с некоторого расстояния. — Идти против правил прямо перед их глазами — неразумно. Тем более, если в этот момент придут гости, их будет некому встретить и проводить. Её логика была железной, безупречной, как и всё, что она делала. Это был не отказ, а констатация непреложного факта, за которым она, казалось, пряталась с облегчением. Но вмешался Джордж. Его глаза блеснули озорным огоньком, и он бросил взгляд на Анжелину, которая тут же поняла его и одобрительно кивнула. — О, ерунда! — воскликнул он, размашистым жестом обводя пространство вокруг. — Народу полно, гости в основном уже здесь. Мы с Анжелиной как раз собирались передохнуть. Постоим тут за вас. Минут на десять. На один вальс. Никто и не заметит, а если что — скажем, что вы пошли помочь важному гостю срочно найти потерянную... ну, скажем, диадему. — Он подмигнул. Фред почувствовал, как по его лицу расплывается широкая, почти дурацкая улыбка. Он попытался сдержать её, сжав губы, но уголки рта предательски поднимались вверх. Его брат. Его чертовски гениальный, понимающий всё без слов брат, подкидывал ему спасательный круг прямо в самый нужный момент. Он перевёл взгляд на Линнею. Её щёки снова слегка порозовели, но теперь, кажется, не от гнева, а от растерянности. Её безупречная логистика дала сбой — появилась лазейка. И ей, привыкшей всё просчитывать, пришлось быстро пересчитывать варианты. Фред наклонился к ней чуть ближе, понизив голос до интимного шёпота, который был слышен только ей. — Что, Милле, — сказал он, и в его голосе зазвучала знакомая, дерзкая нотка, но без прежней агрессии. — Уверена, что сможешь отказаться от такого щедрого предложения? Или, может, ты просто боишься, что окажешься не такой уж хорошей танцовщицей, как себя позиционировала? Покажи-ка нам, чему ты учила всех этих несчастных. Он взял её на слабо. Не на чувства, не на личное. На профессиональную гордость. На её же собственную, безупречную компетентность. И это сработало. Она замерла на секунду, её тёмные глаза метнулись к Джорджу и Анжелине, потом к группе профессоров, потом снова к Фреду. В её взгляде боролись упрямство, осторожность и... да, вызов. Тот самый вызов, который он в ней и надеялся разжечь. — Хорошо, — выдохнула она наконец, и это слово прозвучало не как капитуляция, а как принятие условий дуэли. — На один круг. Только чтобы доказать, что я знаю, о чём говорю. Она сделала шаг вперёд, и её движение было уже не бегством, а сознательным выбором. Фред, не скрывая теперь своей победной ухмылки, протянул ей руку, на этот раз уже официально, для танца. Их пальцы встретились — её прохладные, его тёплые. Игра, наконец, перешла на его поле. Пусть даже всего на один вальс. Музыка сменилась на нежный, струящийся вальс. Фред принял правильную позицию, его рука легла на её талию с той самой уверенностью, что появилась у него на последних уроках, но теперь без тени неловкости. Её рука легла на его плечо, пальцы — в его ладонь. И они закружились. Оказалось, что Фред был не просто «неплохим учеником». Заученные движения превратились во что-то большее. Он вёл твёрдо, но нежно, чувствуя каждое её движение, каждый лёгкий толчок, каждый намёк на поворот. Он не смотрел под ноги. Он смотрел на неё. А Линнея... Она порхала. Всё её строгое, отстранённое «я» растворилось в музыке. Её тело, всегда такое собранное и контролируемое, стало лёгким, почти невесомым. Она не просто отбивала шаги — она танцевала. Её платье, молочное с золотыми искрами, вздымалось и опадало мягкими волнами вокруг её ног. Каждый поворот, каждый скользящий шаг был исполнен с такой врождённой, непринуждённой грацией, что дух захватывало. Это была не та Линнея, что отмеряла ингредиенты с ледяной точностью, и не та, что читала лекции о шагах. Это была девушка, для которой танец был естественным состоянием, второй натурой, которую она так тщательно скрывала под маской практичности. Это было слияние двух абсолютно разных стихий. Его — земная, немного грубоватая уверенность, энергия, пульсирующая под кожей. Её — воздушная, почти эфирная лёгкость, холодный огонь. Они не подходили друг другу. Но от этого их танец был только прекраснее. Это была не гармония, а яркий, захватывающий контраст, который работал вопреки всему. Краем глаза Фред заметил мелькающие фигуры. Джинни, сияющая в простом, но милом платье, неуверенно, но с восторгом кружилась с краснеющим Невиллом Лонгботтомом. Неподалёку Гермиона, в нарядном платье цвета персика, танцевала с Виктором Крамом, который смотрел на неё с такой нежностью, что это было почти неловко видеть. Весь мир вокруг них продолжал свой праздник. Но в этот момент, в центре зала, для Фреда и Линнеи мира не существовало. Был только ритм музыки, тепло их соприкосновения и это немое, совершенное понимание в движении. Он больше не спрашивал. Она больше не отмалчивалась. Они просто танцевали. И в этом танце, пусть и коротком, была вся недосказанность, всё напряжение и вся та странная, необъяснимая связь, что тянулась между ними с первого урока. Она нашла своё выражение не в словах, а в этом идеальном, молчаливом вальсе. Последние аккорды вальса замерли в воздухе. Они остановились, и на секунду Фреду показалось, что время застыло. Её рука всё ещё лежала в его, дыхание её было чуть учащённым, на щеках играл лёгкий румянец от движения. В её тёмных глазах, обычно таких ясных и холодных, плескалось что-то сложное — остатки лёгкости от танца, смешанные с возвращающейся осторожностью. Она медленно освободила свою руку, и её пальцы на секунду задержались на его ладони, прежде чем окончательно разомкнуть контакт. — Запомни, — сказала она тихо, но так чётко, что каждое слово врезалось ему в память. — Больше никогда в жизни не бери меня на слабо. В её голосе не было гнева. Была лёгкая, сухая серьёзность, почти предостережение. Но в её глазах, в тот миг, когда она это говорила, он уловил тень чего-то другого — может, уважения к его нахальству, а может, слабого отголоска той самой нежности, что была в танце. Она отступила на шаг. — И... спасибо за танец. — Это прозвучало уже совсем иначе. Мягче. Искреннее. И прежде чем он успел что-то ответить — поблагодарить в ответ, сказать что-нибудь дурацкое, чтобы продлить этот момент, — она уже развернулась и скользнула в сторону, исчезая в толпе учеников Шармбатона, которые собрались у дальних столов. Её молочное платье мелькнуло в последний раз и растворилось среди бледно-голубых мантий. Фред стоял на месте ещё несколько секунд, ощущая на ладони призрачное тепло её пальцев. Потом медленно выдохнул и направился к своему посту, где Джордж и Анжелина, ухмыляясь, ждали его возвращения. — Ну что, капитан? — спросил Джордж, хлопая его по плечу. — Диагноз уточнился? — Заткнись, — буркнул Фред, но беззлобно. Он кивнул им. — Всё, свободны. Идите веселитесь. Спасибо. Джордж бросил на него ещё один оценивающий взгляд, понял, что брат не в настроении для подначек, и с улыбкой увёл Анжелину обратно на танцпол. Фред остался один у колонны, но теперь его мысли были совсем другими. В голове уже не крутилось её вечно строгое, отстранённое лицо, не звучали её холодные, отточенные фразы. Перед его внутренним взором плыл другой образ: её лёгкость в движении, порывистость, с которой она отдалась танцу, тот мимолётный румянец и смущённая искорка в глазах в конце. Он увидел не маску. Он увидел её. Ту, что пряталась за всем этим — живую, уязвимую, способную на грацию и на благодарность. И это знание было куда ценнее, чем любой ответ, который он надеялся от неё получить. Потому что оно было настоящим. Оно было тем, что не говорилось словами, а проживалось в одном коротком, идеальном вальсе. И теперь, стоя на своём посту и наблюдая, как веселье вокруг набирает обороты, Фред Уизли чувствовал странное, тихое спокойствие. Битва, может, и не была выиграна. Но он увидел противника без доспехов. И это меняло всё.