Первая Любовь

Неделя, прошедшая после бала, растворилась в уютном хаосе семейных каникул в Норе. Воздух пах елкой, жареной индейкой и теплом. Шум, смех, споры за последний кусочек пирога — всё это было громким, тёплым одеялом, под которым можно было спрятаться от любых неудач и сложных мыслей. Фред с головой погрузился в этот семейный водоворот: помогал отцу чинить что-то магическое (чаще всего — ломал ещё сильнее), дразнил Рона и Джинни. На поверхности он был всё тем же озорным, неунывающим Фредом. Но мама, Молли Уизли, обладала радаром, который улавливал малейшие фальшивые нотки в поведении своих детей. И когда она попросила Фреда помочь ей перенести тяжёлую корзину с зимними заготовками с чердака на кухню, это было не просто поручение. Это был допрос под видом задушевной беседы. Они спускались по узкой лестнице, и Молли, идя впереди, сыпала вопросами: как учёба, не слишком ли они с Джорджем увлекаются своими «глупостями», здоров ли он, хорошо ли ест. Фред отвечал односложно, но вежливо, пока они не оказались в теплой, пропахшей пряностями кухне. Молли поставила корзину на стол, вытерла руки о фартук и обернулась к нему. Её лицо, обычно такое мягкое и заботливое, сейчас было сосредоточенным, взгляд — проницательным. — Ну а на балу как было, дорогой? — спросила она, и в её голосе звучало искреннее любопытство. — Красиво же там всё устроили, я слышала. С кем ты ходил? Пригласил кого-нибудь из девочек? Джинни что-то мямлила про какую-то француженку, но я ничего не поняла. Вопрос ударил, как обухом по голове. Фред замер, почувствовав, как под маминым пристальным взглядом вся его маска из семейного шума рассыпается. Его мозг, обычно такой быстрый на выдумки и отговорки, на этот раз завис. «С кем ты ходил?» Он не ходил «с» кем-то. Он дежурил. Рядом с ней. Они танцевали один вальс. Но это было не то, о чём спрашивала мама. Это было слишком сложно, слишком лично, слишком… необъяснимо. — Да так… — начал он, избегая её взгляда, и почувствовал, как на шею наливается предательский жар. — Бал… он был… нормально. Мы с Джорджем… ну, в общем… Он запнулся, слова путались, не желая складываться во внятную, безопасную историю. Не мог соврать, что ходил с кем-то конкретно. Не мог сказать, что был один — это вызвало бы ещё больше вопросов. Он просто стоял, чувствуя себя неловким подростком, пойманным на чём-то постыдном. Молли не стала ждать, пока он выкрутится. Она сделала шаг ближе и посмотрела прямо на него. Не сердито. Не разочарованно. А с тем материнским пониманием, которое видело всё. — Фред, — сказала она тихо, но так, что это прозвучало громче любого крика в шумном доме. — Что случилось? И в этом простом вопросе, в её открытом, любящем взгляде, было всё. Он стоял перед мамой, с корзинкой солёных огурцов между ними, и понимал, что не может ничего скрыть. И, возможно, даже не хочет. Он не выдержал её прямого, тёплого взгляда. Признаться во всём — в своей растерянности, в этой странной девушке, в унизительном молчании после бала — не мог. Слова застревали в горле комом стыда и гордости. Вместо этого он отвел глаза к запотевшему окну, за которым кружил снег, и задал вопрос, закутанный в слои неуверенности и намёков. — Мам… а вот если бы… — начал он, и его голос, обычно такой уверенный, звучал непривычно тихо, почти по-детски. — Если бы кто-то… не знал, что делать. В ситуации. Когда всё должно быть просто, а оно… не складывается. И этот кто-то уже почти взрослый, а чувствует себя дураком, потому что не может разобраться в… ну, в простых вещах. Он чувствовал жар на своих щеках. Ему было почти семнадцать. Он переживал войну (пусть и на её задворках), строил план бизнеса, устраивал взрывы, которые пугали даже профессоров. А сейчас стоял на кухне и, по сути, спрашивал совета у мамочки, как щенок, который запутался в поводке. Джордж, будь он здесь, точно бы умер со смеху. Или, что хуже, посмотрел бы с тем понимающим сочувствием, от которого становилось ещё хуже. Но Молли не засмеялась. Она даже не удивилась. Просто кивнула, как будто он только что сообщил ей, что на улице идёт снег. Потом повернулась к столешнице, где лежало тесто для пирогов, и снова принялась его раскатывать, её движения были размеренными, успокаивающими. — Простых вещей не бывает, дорогой, — сказала она ровным, тёплым голосом, глядя на своё дело. — Особенно когда дело касается людей. А уж тем более — когда касается девушек. — Она слегка припудрила скалку мукой. — Если этот «кто-то» чувствует себя дураком, это чаще всего значит, что он столкнулся с чем-то настоящим. А настоящее — оно редко бывает простым. Оно путает, сбивает с толку и заставляет чувствовать себя не в своей тарелке. Это нормально. Она отрезала ровный круг теста и переложила его в форму. — Самый глупый поступок — это делать вид, что всё понятно, когда это не так. Или сдаваться при первой же неудаче. Иногда нужно просто… дать времени. И себе, и другому человеку. Приглядеться. Не давить. И, — она наконец обернулась к нему, и в её глазах светилась мягкая, мудрая усмешка, — не бояться иногда чувствовать себя немного потерянным. Это не слабость. Это значит, что тебе не всё равно. Потом она снова повернулась к своим пирогам, как будто только что обсудила погоду. Но её слова повисли в тёплом, пряном воздухе кухни, оседая в его сознании тихим утешением. Мама не дала прямого совета. Но она дала ему разрешение — разрешение быть растерянным. Разрешение не знать. И в этом был свой, особенный покой. Фред молча взял ещё одну корзину, чтобы отнести её в кладовку, и почувствовал, как тяжёлый камень недоумения в груди стал чуть легче. Мама, как всегда, знала, что сказать. Даже когда он сам не знал, о чём спрашивает. *** Гостиная в Норе гудела, как улей. Воздух был густ от запаха ели, мандаринов и тёплого печенья. Вся семья Уизли, включая Гарри и Гермиону, расположилась на ковре вокруг разложенной настольной игры «Битва волшебников» — хаотичной, шумной и полной подвохов, как и всё в этом доме. Билл, его длинные волосы собраны в хвост, уверенно передвигал свою фигурку по полю. — Я уже договорился на работе. На третий этап точно приеду. Хочу своими глазами посмотреть, как они там будут сражаться с чем бы то ни было. Ходят слухи, что готовят что-то эпическое. Чарли, загорелый и весёлый, с сияющими глазами рассказывал о новом выводе перуанских огненных змеев и о том, как одна из них чуть не сожгла ему брови. Его истории всегда были самыми красочными. Рон и Гарри, поглощённые своими фигурками, вступили в спор о втором этапе Турнира. — Это был кошмар, — стонал Рон. — Целый месяц он только и делал, что зубрил заклинания для подводного дыхания. — У меня до сих пор чешутся жабры, — мрачно добавил Гарри. — И я даже не хочу думать о том, что они приготовят для третьего. И среди этого шума сидел Фред. Он внимательно изучал карты в руке, делал ходы, иногда вставлял едкую реплику по поводу провального хода Перси (который играл с убийственной серьёзностью). Со стороны могло показаться, что он полностью поглощён игрой. Его лицо было сосредоточенным, даже немного отстранённым. Но это была иллюзия. Он не был увлечён. Он прятался. Отшучиваться о своём состоянии, как он обычно делал, было сейчас плохой идеей. Потому что любая шутка могла сорваться в горьковатую или, что хуже, слишком искреннюю ноту. А рассказывать о том, что творится у него внутри, о той странной пустоте после бала, — он не мог. Не сейчас. Ни когда Джордж сиял от счастья, а все остальные были поглощены своими историями. Поэтому он молчал. Делал вид, что его мир всё так же вращается вокруг игры и братских подначек. А внутри тихо перебирал воспоминания, как карты в руке, пытаясь понять, какой же ход нужно сделать дальше в самой сложной и непредсказуемой игре, в которой он оказался участником. Игре, правил которой он не знал, а противник, казалось, уже вышел из-за стола. *** Зимние каникулы в Норе закончились, как всегда, — в грохоте чемоданов, летающих носков, предсборной истерике Перси и тёплых, чуть слишком крепких объятиях Молли. Возвращение в Хогвартс было похоже на погружение в ледяную, бодрящую воду. Замок встретил их рёвом учеников, заполнявших коридоры. Началась учёба, а с ней — и лихорадочная подготовка к третьему, решающему этапу Турнира Трёх Волшебников. На площадках у Запретного Леса и на стадионе кипела деятельность. Кажется, даже воздух вибрировал от напряжения и колдовской энергии. И посреди всей этой суеты Джордж с растущим недоумением наблюдал за братом. Фред изменился. И это было не мягкое, задумчивое изменение. Это был какой-то взвинченный, целеустремлённый, почти неестественный подъём. Во-первых, учёба. Фред, которого обычно можно было застать либо за рисованием схем нового взрывателя в учебнике по истории магии, либо за тихим посапыванием в уголке, вдруг начал посещать все занятия без единого прогула. Он не просто сидел — он делал заметки. Внимательные, чёткие. На зельеварении он больше не пытался подсыпать Снейпу в котёл чего-нибудь вонючего, а с мрачной сосредоточенностью следил за температурой и консистенцией. На заклинаниях он оттачивал движения до автоматизма, игнорируя подколки Ли Джордана. Даже на трансфигурации, которую он всегда считал скучнейшей из наук, он выполнял упражнения с таким видом, будто от этого зависела судьба мира. Во-вторых, квиддич. Тренировки сборной Гриффиндора, усиленные из-за скорого матча с Когтевраном, стали для Фреда чем-то вроде священнодействия. Он приходил первым, уходил последним. Его метательные бладжеры летели с новой, свирепой точностью. Он отрабатывал манёвры уворачивания до седьмого пота, пока капитан не кричал «ХВАТИТ, УИЗЛИ, ТЫ НЕ ЖЕЛЕЗНЫЙ!». И даже тогда он ещё несколько кругов делал на метле, отрабатывая пике и резкий набор высоты. Джорджа это поначалу забавляло. Потом начало раздражать. Потом стало тревожить. — Ты что, на «Тоттенхэмских тиранах» подрабатывать собрался? — поинтересовался он как-то раз, когда Фред, промокший и запыхавшийся, влетел в спальню после вечерней пробежки на метле. — Или Снейп тебе зелье для усердия подсунул? Подменили моего брата-лентяя. — Отстань, — буркнул Фред, скидывая мокрую форму и утыкаясь лицом в полотенце. — Просто надо быть в форме. Для этапа. Для матча. — Для этапа? — не отставал Джордж, присаживаясь на свою кровать. — Фред, ты не участник Турнира. Ты даже не запасной зритель. Мы — часть декора. А матч — через месяц. Ты за неделю вкачаешь себя так, что к играм от тебя останется только нервный тик. — Я сказал, отстань, — голос Фреда из-под полотенца прозвучал глухо, но уже с оттенком того самого стального терпения, что Джордж видел у него после бала. — У меня свои причины. — Какие? — настаивал Джордж. — В чём дело? Ты как заводной. Это из-за неё? Из-за Линнеи? Имя, произнесённое вслух, повисло в воздухе. Фред замер на секунду, потом сбросил полотенце. Его лицо было усталым, но глаза горели тем самым упрямым внутренним огнём. — Это не твоё дело, Джордж, — сказал он спокойно, слишком спокойно. — Просто… надо. Ладно? И он развернулся, чтобы пойти в душ, оставив брата в полном недоумении. Это «ладно» звучало не как просьба, а как точка. Обсуждение закрыто. Но Джордж не мог закрыть его у себя в голове. Он видел, как Фред, сидя в библиотеке (в библиотеке!), лихорадочно что-то выписывал по защитным заклинаниям повышенной сложности. Видел, как он украдкой следил за расписанием тренировок участников Турнира — особенно за теми, где была задействована команда Шармбатона. Видел, как его взгляд, бывало, находит в толпе строгую фигуру в бледно-голубой мантии и задерживается на ней не с прежней растерянностью, а с новой, непроницаемой сосредоточенностью. Это было похоже на подготовку к миссии. Не к розыгрышу и не к драке. К чему-то важному и абсолютно личному. И Джордж, впервые за долгие годы, чувствовал себя не частью целого, а сторонним наблюдателем. Их самодостаточная единица дала не микроскопическую течь, а настоящую трещину. И Фред, вместо того чтобы её заделать, методично, день за днём, углублял её, возводя на другой стороне какую-то свою, непонятную крепость. А Джордж мог только стоять у подножья её стен и гадать, что за буря бушевала внутри и почему его, брата-близнеца, туда больше не пускали. *** В библиотеке Хогвартса стояла та особая, бархатистая тишина, что рождается не от пустоты, а от приглушённого гуляния множества мыслей. Пылинки танцевали в столбах света от высоких окон, а воздух пах старым пергаментом и древесной пылью. За одним из дубовых столов, в стороне от проторенных троп между стеллажами, сидела Линнея. Перед ней была раскрыта увесистая книга «Иллюзорная геометрия пространства в британской архитектурной магии» и аккуратный лист пергамента, на котором её тонкий, угловатый почерк выстраивал стройные ряды аргументов. Доклад для профессора Макгонагалл. Предмет был сложный, непривычный. В Шармбатоне делали упор на элегантность и точность заклинаний, на их поэтическую логику. Здесь же требовалось думать о магии как о строгой науке, почти магловской математике, с холодной британской прагматичностью. Ей было непривычно. Как если бы тебя, виртуозно владеющего смычком, вдруг заставили разбирать партитуру по тактам и анализировать физику звуковых волн. Но в этой странности таилось и щемящее любопытство. Это был новый язык. Каждая строчка учебника была не просто информацией, а ключом к иному способу мыслить — более грубому, может быть, но и более фундаментальному. Она перелистывала страницу, и лёгкий шелест бумаги был единственным звуком в её маленьком мирке. Кончик пера замер над пергаментом, выцеливая идеальную формулировку. Всё её существо было собрано в точку сосредоточенности, отгорожено от внешнего мира невидимым, но прочным куполом внимания. Тишину нарушило не звук, а движение — рыжеватая тень, упавшая на край её стола, и глухой стук корешка книги о дубовую столешницу. Линнея медленно подняла глаза, не меняя выражения лица. Перед ней стоял Фред Уизли. Он казался ещё выше в низких потолках этого библиотечного зала, его обычная развязная поза была слегка скорректирована в угоду месту — но не до конца. В руках он сжимал пару фолиантов. — Прости, — произнёс он, и его голос, привычно хрипловатый, был намеренно приглушён. Он кивнул на пустой стул напротив неё. — Везде занято. Можно? Её взгляд, холодный и аналитический, скользнул по залу. Он был прав. За каждым столом сидели склонившиеся фигуры, везде громоздились стопки книг. Даже её привычный уединённый уголок оказался последним островком. Одиночество, которое она так ценила, теперь приходилось делить. Она просто кивнула, коротко и безэмоционально, и тут же опустила глаза обратно в свой текст. Её перо снова заскользило по пергаменту, выводя: «…что свидетельствует о принципиально ином подходе к стабилизации расширенных пространств, не через гармонизацию, а через…» Но её концентрация была нарушена. Не его присутствием — она умела абстрагироваться. А его чтением. Краем глаза, не поднимая головы, она уловила обложку одной из его книг. И мозг, настроенный на анализ и классификацию, дал сбой. Это был не учебник по защите от тёмных искусств, не руководство по взрывным зельям (что было бы логично) и даже не что-то о квиддиче. Это был сборник трудов французского мага-теоретика XVIII века, Армана де Коленкура. Старое, парижское издание, с потёртым переплётом. Линнея перестала писать. Перо замерло, оставив кляксу. Её внутренний компас, всегда указывавший на рациональное объяснение, беспомощно вращался. Зачем? Зачем Фреду Уизли понадобился де Коленкур? Это было так же нелепо, как если бы директор Максим вдруг увлеклась созданием миниатюрных фейерверков. Любопытство — то самое, учёное любопытство, которое она ценила превыше многих чувств, — поднялось внутри, как пузырь воздуха со дна глубокого озера. Оно пересилило желание сохранить ледяную дистанцию. Она отложила перо. Медленно, с той самой преднамеренной точностью, которая сводила его с ума, подняла на него взгляд. Его рыжая голова была склонена над страницей, брови слегка сведены — не в привычной гримасе озорства, а в выражении… сосредоточенного усилия. Он водил пальцем по строчкам, шевеля губами, беззвучно повторяя незнакомые слова. — Уизли, — её голос прозвучал в тишине чётко, как удар хрустального колокольчика. Фред вздрогнул и поднял глаза. В них мелькнуло что-то — не смущение, а скорее готовность, будто он ожидал этого вопроса. Но он сделал вид, что удивлён. — Что-то случилось? — Эта книга, — она слегка кивнула в сторону тома де Коленкура. — «Рассуждения о пластичности магической материи». Зачем она вам? Она не спросила «почему вы это читаете». Она спросила «зачем». Потому что для неё, для Линнеи, у любого действия, особенно столь нехарактерного, должна была быть логичная цель. И эта цель не укладывалась ни в одну из известных ей схем поведения Фреда Уизли. Она смотрела на него, и в её тёмных, всегда таких ясных глазах, впервые за долгое время читалось чистое, незамутнённое недоумение. Он нарушал её картину мира. И ей, как хорошему исследователю, необходимо было понять — почему. Фред пожал плечами. Движение было нарочито небрежным, но в уголке его губ дрогнула тень чего-то, что могло бы сойти за усмешку, если бы не было так быстро погашено. — Мне просто интересно, — сказал он, и в его голосе не было ни дерзости, ни оправданий. Простая констатация. Как если бы он сказал «дождь идёт». Линнея нахмурилась, её бровь, тонкая и тёмная, слегка поползла вверх. — И откуда у вас взялась эта конкретная книга? — спросила она, её голос сохранял ровность, но в нём уже чувствовалась лёгкая, едкая нота подозрения. — Это не самый распространённый экземпляр. Фред медленно поднял взгляд от страниц к ней. Он поднял одну рыжую бровь, а затем сделал широкий, размашистый жест рукой, описав в воздухе полукруг, который охватил всю панораму библиотеки — стеллажи до потолка, пыльные фолианты, тишину, нарушаемую лишь шелестом страниц. Жест говорил сам за себя: Ну где же ещё? Здесь. Взял здесь. Линнея почувствовала, как по её щекам разливается лёгкий, предательский жар. Она ощутила себя глупо. Очевидно. Конечно же, здесь. Её вопрос прозвучал как наивный лепет первокурсницы, и он, этот Уизли, прекрасно это понял. Он поставил её в неловкое положение не грубостью, а этой показной, театральной очевидностью ответа. Её пальцы слегка сжали край пергамента. И тогда Фред, словно не замечая её смущения (или, что более вероятно, замечая и получая от этого тихое, едкое удовольствие), наклонился к книге. Его палец, не такой уж грубый, как можно было ожидать, лёг на конкретный абзац. — Вот, смотри, — произнёс он, и его голос потерял всю предыдущую небрежность, став сосредоточенным, почти что профессорским. — Здесь, в третьем законе деформации эфирного контура. В оригинале, насколько я понимаю, используется слово «plier». А в этом переводе — «изгибать под давлением». Но по контексту, дальше идёт речь не о внешнем давлении, а о… внутренней пластичности, о способности принимать форму. Как глина. Мне кажется, переводчики схалтурили. Или просто не вникли. Ты как думаешь? Он задал вопрос не как вызов, а как искреннюю просьбу к эксперту. И в этом «ты», вырвавшемся вместо «мадемуазель», была не фамильярность, а естественный переход на язык совместного поиска. Линнея забыла про жар на щеках. Её учёный мозг, задетый за живое неточностью и возможной ошибкой, мгновенно переключился. Она почти выхватила книгу из-под его пальца, её собственные пальцы быстро пролистали страницу назад, нашла указанный фрагмент. Её глаза, сузившись, пробежали по строчкам французского текста, потом скользнули к переводу. — «Plier»… — пробормотала она про себя, и её губы сложились в тонкую, сосредоточенную линию. — Да, вы правы. Это не «изгибать под нажимом». Это скорее… «быть податливым», «поддаваться формообразованию». Коннотация другая. Пассивное свойство, а не реакция на силу. Грубая ошибка. Она искажает весь смысл параграфа о самовосстанавливающихся чарах. Их взгляды встретились над раскрытой книгой. В её — остывающее раздражение, сменившееся азартом охотника за неточностями. В его — не ожидаемая озорная искорка, а тёплое, глубинное удовлетворение, что его догадку не отбросили, а приняли в работу. — Именно, — просто сказал Фред, и его палец снова ткнул в текст. — А вот здесь, дальше, про «la trame vibratoire»… И понеслось. Её доклад для Макгонагалл, аккуратный и важный, был бесцеремонно сдвинут в сторону, на самый край стола, где он и лежал, забытый. Перо засохло. Время в их маленьком углу перестало течь с обычной скоростью. Сорок минут растворились в тихом гуле взаимного удивления, в обмене фразами, то короткими и точными, то затянувшимися в мини-лекцию с её стороны. Он задавал вопросы — неглупые, цепкие, показывающие, что он не просто листал книгу, а действительно вникал. Она отвечала, поправляла, иногда спорила, и в её обычно монотонном голосе прорезались новые оттенки — увлечённость, лёгкое презрение к нерадивым переводчикам, азарт. Он слушал. Не просто делал вид. А действительно слушал, подпирая щёку рукой, его взгляд был прикован то к тексту, то к её лицу, освещённому внутренним огнём понимания. Иногда он вставлял своё — парадоксальную аналогию из мира зелий или шутливую гипотезу, которая, к её удивлению, оказывалась не такой уж и бредовой. Это был не флирт. Не попытка завязать светскую беседу. Это было совместное погружение в иной, сложный и прекрасный мир магической теории. Мост, построенный не из вздохов и намёков, а из слов, терминов и взаимного уважения к интеллекту другого. И когда библиотекарша мадам Пинс, цокая языком, наконец объявила, что до закрытия осталось пятнадцать минут, они оба вздрогнули, словно очнувшись от глубокого сна. На столе между ними лежала книга, испещрённая их пометками на полях — его корявыми, её — аккуратными. И тишина, что их теперь окружала, была уже иной — не барьером, а общим, уютным пространством, где только что бушевала и теперь затихала буря мыслей. Линнея вздохнула — коротко, почти неслышно, и это был вздох не усталости, а возвращения из одной реальности в другую. Она аккуратно закрыла увесистый том де Лакота, её пальцы на мгновение задержались на потёртом сафьяне, будто прощаясь. Затем, с привычной методичностью, она собрала свои вещи: перо в футляр, сухой теперь пергамент с недописанным докладом, учебники. Каждое движение было отточенным, экономным, лишённым суеты. Фред не шевелился. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и просто смотрел. Не навязчиво, не оценивающе, а с тем же сосредоточенным вниманием, с которым только что изучал сложные пассажи о магической материи. Он наблюдал, как её пальцы застёгивают пряжку на сумке, как прядь волос, выбившаяся за время спора, мягко падает ей на щёку. В его взгляде не было прежней дерзости или нервозности — была лишь тихая, непроницаемая ясность. Встав, она слегка поправила складки на своей строгой форме и, наконец, подняла на него глаза. В тёмных глубинах её зрачков ещё плескались отголоски интеллектуального азарта, но сверху уже лёг тонкий, привычный слой прохладной вежливости. — Мне было… приятно, — произнесла она, подбирая слово с той осторожностью, с какой выбирают хрупкий инструмент. — Провести вечер в такой… продуктивной дискуссии. Она кивнула, коротко и окончательно, разворачиваясь, чтобы уйти. Её шаги по каменному полу были лёгкими и бесшумными. — Я тебя провожу. Его голос прозвучал у неё за спиной, ровно и спокойно, без вопросительной интонации. Это было не предложение. Это было заявление. Линнея замедлила шаг, но не остановилась. Она даже не обернулась. Лишь тонкая, почти невидимая тень пробежала по её лицу — лёгкое сужение глаз, едва заметное напряжение в уголках губ. Недовольство. Чистое, тихое недовольство от того, что их негласный, идеальный мир книги и споров теперь вторгался в грубую реальность коридоров и условностей. Она ничего не сказала. Просто позволила ему идти рядом. Они шли по пустынным вечерним коридорам в полной тишине. Но теперь это молчание было иным, нежели в библиотеке. Оно не было наполненным. Оно было пустым и гулким. Звук их шагов — её лёгких, его более тяжёлых и размеренных — отдавался эхом от старых стен. Она смотрела прямо перед собой, подбородок чуть приподнят, осанка безупречно прямая. Он шёл рядом, руки в карманах мантии, его взгляд то скользил по знакомым гобеленам, то возвращался к её профилю. Никого из редких прохожих, спешащих в свои гостиные, эта немая процессия, казалось, не смущала. Просто ещё двое студентов — возможно, поссорившихся, возможно, уставших. Наконец они дошли до того участка коридора, где магия сгущалась в узнаваемый, прохладный узор стиля Шармбатона, а в конце угадывался массивный, искусно обработанный дубовый портал — вход в их временное пристанище. Линнея остановилась. Она повернулась к нему, и её лицо было освещено мягким светом магических факелов. Выражение на нём оставалось нейтральным, вежливо-отстранённым, ожидающим формального прощания. Фред сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию ровно настолько, чтобы его слова были слышны только ей. Он не улыбался. Его лицо было серьёзным. — Спокойной ночи, Линнея, — сказал он, и её имя на его языке прозвучало мягко, без прежних насмешливых кавычек. Он сделал паузу, его глаза, зелёные и неожиданно глубокие в этом свете, встретились с её тёмными. И тогда он добавил, тихо, но с такой отчётливой, обезоруживающей прямотой, от которой у неё внутри что-то ёкнуло: — Мне тоже было приятно. И я не только про вечер. И прежде чем она успела отреагировать — вспыхнуть, нахмуриться, сказать что-нибудь резкое, — он уже слегка кивнул, развернулся и зашагал прочь, его рыжая голова скрылась в полумраке коридора, оставив её стоять одной перед массивной дверью, с странным, незнакомым чувством, тихо пульсирующим под слоем привычного недовольства. *** С тех пор как отпала необходимость в совместных тренировках, картина мира вокруг Линнеи Милле для Фреда резко изменила перспективу. Раньше она была одиноким островом в бледно-голубом море мантий Шармбатона, на который он смотрел издалека, как на загадочный, самодостаточный маяк. Теперь же, после того молчаливого вечера в библиотеке и тех нескольких слов у дверей, он начал замечать детали. Он видел, что Линнея не просто «держалась особняком». У неё был свой, чётко очерченный круг. И этот круг был поразительно мал и почти герметичен. Чаще всего рядом с ней можно было видеть того самого «Позолоченного Голубя», месье Дюваля. Они ходили на занятия вместе, сидели рядом в Большом зале, обменивались короткими, деловыми репликами на беглом французском. Это не выглядело как дружба или что-то большее. Скорее, как союз двух самых компетентных солдат в чужом лагере — эффективный, основанный на взаимном уважении и, возможно, общей усталости от окружающего их британского мира. Второй точкой притяжения была маленькая группа её подруг из Шармбатона. И среди них, как драгоценный камень в оправе, сияла Флёр Делакур. Линнея рядом с участницей Турнира выглядела иначе — не зажатой, но и не расслабленной. Она была внимательным, чуть отстранённым слушателем, иногда что-то говорила тихо, и Флёр кивала. Видно, что её мнение имело вес. Ему было интересно о чём они говорят? О Турнире? О доме? Или о чём-то своём, женском, недоступном его пониманию? Но что поражало Фреда больше всего — так это её абсолютное отсутствие контактов здесь. Ни одного дружеского кивка гриффиндорцам, которых она учила танцевать. Ни одного разговора с кем-либо другим из Хогвартса, кроме того самого принудительного дежурства и их с ним… дискуссии. Она существовала в идеально герметичном пузыре своей школы, своего языка, своих правил. Раньше он этого не замечал. Вернее, замечал, но не придавал значения. Он наблюдал за ней — за выражением её лица, за манерой двигаться, за отблеском мысли в глазах. Её социальный ландшафт был для него просто фоном, как декорации на сцене. Теперь же всё перевернулось. После того как он увидел её увлечённой, почти ожившей в споре, после того как услышал её тихий, одобрительный «приятно», ему стало любопытно не только то, кто она, но и то, как она живёт. Что наполняет её дни, кроме учёбы? О чём она говорит с этим напыщенным Дювалем? Что она думает о Флёр и её всеобщем обожании? Почему её круг так мал? Это было странное любопытство, лишённое прежней нервозности. Оно напоминало ему их разговор о книге — желание разобраться в сложном тексте, понять логику, скрытую за строгими строчками. Её будни, её молчаливое существование в стенах Хогвартса, стали для него таким же текстом. Текстом, который он теперь читал не с трепетом новичка, а с сосредоточенным интересом исследователя, отмечая закономерности, задавая себе вопросы и потихоньку собирая недостающие фрагменты, чтобы составить более полную картину той загадки, которую звали Линнея Милле. Прошёл месяц. Тридцать дней, которые для Фреда растянулись в тугую, раздражающую спираль. Тридцать дней молчания. После того вечера в библиотеке, где камни преткновения были магическими законами, а не чувствами, всё вернулось на круги своя. Точнее, не вернулось — стало хуже. Линнея выстроила оборону, столь же безупречную и непроницаемую, как стены её родной Шармбатон. Он больше не заставал её одну за столами в библиотеке. Теперь рядом с ней всегда был кто-то из её избранного круга: либо Дюваль, склонившийся над схемами, либо одна из подруг, с которой она тихо перешёптывалась по-французски. Её уединение, её личное пространство для размышлений — исчезло, как будто его и не было. Или было намеренно принесено в жертву. В коридорах она проходила мимо, не поворачивая головы. Её взгляд, если и скользил в его сторону, был пустым, словно она смотрела сквозь него на стену или на гобелены. Он мог стоять в двух шагах, мог нарочито громко шутить с Джорджем, пытаясь поймать хотя бы мимолётную реакцию, — ничего. Абсолютная тишина. Она делала вид, что его не существует. Что того разговора, той дискуссии, тех его последних слов у дверей её общежития — не было. И это бесило. Да, он всё взвешивал в уме, прокручивая аргументы. Они не были знакомы. Не делились историями из детства. Не имели общих друзей. Их единственная содержательная беседа длилась чуть больше сорока минут и касалась сухой теории. По всем законам логики и социальных условностей они были чужими друг для друга. Незнакомцами, которых свела случайная административная воля Макгонагалл. Но его бесило не это. Его бесила сама принципиальность её игнора. Та целеустремлённая, методичная манера, с которой она вычёркивала его из поля своего зрения. Как будто его чувства, однажды высказанные вслух, стали не просто нежелательным фактом, а заразой. Чем-то таким, от чего нужно немедленно отгородиться каменной стеной полного отрицания. Он не пытался больше заговаривать. Не подходил. Его гордость и какое-то щемящее понимание её натуры не позволяли ему лезть напролом. Но внутри, за спокойной маской, которую он носил последние недели, клокотала ярость от этой несправедливости. Она даже не дала шанса. Не дала возможности показать, что за тем первым, неловким признанием может быть что-то ещё. Что он может быть интересен не только как источник хаоса, но и как тот, кто способен часами разбираться в тонкостях перевода французских магических трактатов. Она заранее, без суда, вынесла приговор: «опасность, изоляция». И исполняла его с ледяной, безупречной точностью. А он оставался по ту сторону этой невидимой, но ощутимой стены, стиснув зубы и чувствуя, как его собственное, новорождённое, не до конца понятное даже ему самому чувство превращается в горький, обжигающий осадок. Он был для неё не человеком, а ошибкой, которую нужно было игнорировать, пока она не исчезнет сама собой. И это понимание его бесило больше всего. *** Воздух на стадионе вибрировал от предматчевого напряжения, смешанного с редким для этого года азартом. Матч против Когтеврана. В год Турнира официальных игр было раз-два и обчёлся, и каждая становилась драгоценной возможностью выплеснуть накопившуюся энергию, почувствовать свист ветра в ушах и забыть обо всём, кроме полёта, мяча и цели. Для Фреда этот матч был ещё и шансом разрядить ту тугую пружину, что месяц сжималась у него внутри. Он вышел из раздевалки раньше времени, оставив за дверью гул голосов и стук деревянных боксов. Ему нужно было пространство. Поправив наплечник на своей потёртой, но любимой форме Гриффиндора, он прислонился к холодной каменной стене у входа в тоннель, ведущий на поле. Его взгляд отсутствующе скользил по стенам. Где, чёрт возьми, Джордж? Тот, блять, вечно мог затеряться даже в трёх квадратных метрах раздевалки, находя какую-нибудь «срочно необходимую» деталь для будущей шутки. Мимо прошла галдящая кучка пуффендуйцев в жёлтых шарфах. Потом — более сдержанная группа в бледно-голубых мантиях. Шармбатон. Мышцы на спине у Фреда непроизвольно напряглись, даже прежде чем его взгляд машинально выцелил её в толпе. Линнея. Она шла чуть сбоку, слушая что-то одной из своих подруг — той самой, что всегда была рядом с Флёр. Она не повернула головы, не скользнула взглядом по его фигуре у стены. Её профиль был обращён к подруге, выражение лица — привычно нейтральное, слегка заинтересованное. Он для неё был частью пейзажа. Камнем. Ничем. И тут голос той самой подруги — громкий, с игривыми, певучими нотками — разрезал воздух, заставив небольшую группу француженок замереть буквально в паре шагов от него. — Ой, смотрите! Один из тех близнецов-охотников! — воскликнула девушка, и Фред почувствовал, как по его спине пробежала волна раздражения. Он знал этот тон. Он видел, как взгляд подруги метнулся к Линнее, а потом — к нему, и на её лице расцвела та самая, дурацкая, многообещающая улыбка. Следующие секунды растянулись в густой, неловкий сироп. Девушка, высокая, статная, с нарочитой грацией отделилась от группы и подбежала к нему. Её улыбка стала ещё шире. — Привет! Ты же Фред, да? Загонщик? — её английский был хорош, но с сильным, кокетливым акцентом. — Мы все так ждём матча! Надеюсь, ты сегодня покажешь нам настоящий мастер-класс! Особенно мне. Она сделала маленькое, многозначительное паузу, и её глаза блеснули. Значение было яснее ясного. Он видел такие взгляды сотни раз. Она «запала». И обычно в этот момент срабатывал автопилот: либо лёгкое, без обязательств подмигивание, либо такая же мягкая, шутливая отмашка, чтобы не обжигаться. Но сейчас его автопилот дал сбой. Потому что он видел. Видел, как Линнея, стоя в двух шагах, не поднимала голову, будто бы рассматривала узор на своём рукаве. Но угол её глаза, малейшая, едва уловимая неподвижность выдавали: она наблюдает. Она всё видит и всё слышит. Мгновенный расчёт пронёсся в его голове со скоростью броска блажера: Продолжить флирт? Милле тут же мысленно поставит на нём жирный крест. «Отвратительный, легкомысленный, такой как все». Месяц молчания превратится в вечное презрение. Резко отшить? Она подумает, что он это делает ради неё, из-за её присутствия. Сочтёт за слабость, за попытку произвести впечатление. И это будет ещё унизительнее. Его мозг, отточенный на импровизации и розыгрышах, выдал третий, неочевидный ход. Его лицо, вместо привычной озорной или снисходительной улыбки, озарилось дружелюбной, но абсолютно спортивной, товарищеской ухмылкой. Он даже слегка отступил на полшага, создавая нейтральную дистанцию. — Спасибо, — сказал он громко, бодро, так, чтобы слышали все вокруг, включая каменную статую в двух метрах от них. — Но настоящий мастер-класс сегодня будет показывать Гарри. Ловец. Вы же точно слышали про Поттера? — Он сделал широкий, направленный куда-то в сторону поля жест, как бы передавая эстафету внимания. — Вот за кем сегодня стоит следить! И, не дожидаясь ответа ошарашенной девушки, с тем же деловым, сосредоточенным на игре кивком, он развернулся и уверенно зашагал прочь, в сторону комнаты ожидания, окончательно махнув рукой на пропавшего Джорджа. Сердце колотилось где-то в горле от адреналина не игры, а только что прожитого момента. Проходя по тоннелю, он позволил себе выдохнуть. Глупо? Возможно. Пассивно? Может быть. Но это был единственный ход, который не вёл к немедленному поражению в той тихой, необъявленной войне, которую вела Линнея. Он не играл в её игру молчания. Он просто… перенаправил фокус. На спорт. На команду. На что-то большее, чем их личные, застывшие в ледяной паузе, недоразумения. Он не знал, что она подумала про это. Но он надеялся — отчаянно, яростно надеялся, — что этот нейтральный, спортивный уход был лучшим из всех плохих решений. По крайней мере, он не дал ей нового повода для того ледяного, всеотрицающего презрения. А сейчас ему нужно было думать только о матче. Только о полёте. Свисток разрезал холодный воздух стадиона, и для Фреда мир сузился до размеров игрового поля. Всё остальное — месяц молчания, ледяные взгляды, та тягостная сцена у тоннеля — испарилось, сгорело в печке чистого, неразбавленного адреналина. Он был в своей стихии. Каждый мускул, каждый нерв был настроен на игру. Разум, обычно такой беспокойный и перегруженный, очистился, оставив только кристальную ясность: мяч, траектория, брат рядом, движения противника. Матч начался на редкость слаженно. Бита в его руке чувствовалась не просто куском дерева, а продолжением руки, точным, послушным инструментом. Первый же бладжер, просвистевший в сторону Анжелины, был встречен его ударом с такой сокрушительной точностью, что тот, жалобно заныв, улетел в противоположную сторону, едва не сшибая с метлы когтевранского загонщика. Работа с Джорджем была отточена до автоматизма, до телепатии. Они не обменивались словами, только взглядами, едва уловимыми кивками. Один смещался влево, прикрывая слабое место, другой тут же занимал его позицию, создавая непробиваемую вращающуюся стену вокруг своих игроков. Звуки стадиона — рёв трибун, крики комментатора Ли Джордана — доносились до Фреда как приглушённый, далёкий гул. Он слышал только свист ветра, хлёсткий удар биты по кожаной оболочке бладжера и собственное ровное, сосредоточенное дыхание. На его лице, под забралом шлема, расплылась широкая, почти дикая улыбка. Это был не тот озорной, показной гримас, который он использовал для зрителей. Это было выражение чистой, неистовой радости от действия, от точности, от полного слияния с моментом. Так, вот так он и хотел играть всегда. Но Когтевран сегодня был не в настроении для красивой игры. После первых десяти минут атаки стали жёстче, гранича с откровенной жестокостью. Бладжеры летели не просто точно, а с явным намерением навредить. Один из них, проскочив мимо его бдительного взгляда, угодил прямо в руку их вратарю, и того пришлось уносить с поля, с явно сломанным запястьем. Вратарь-запасной, молодой и нервный, занял его место, и в рядах гриффиндорцев почувствовалось напряжение. Они остались в меньшинстве, без ключевого защитника ворот. Фред встретился взглядом с Джорджем через несколько ярдов запылённого воздуха. В глазах брата читалось то же понимание: игра стала грязной. Их улыбки исчезли, сменившись одинаковыми, жёсткими масками концентрации. Теперь это была не просто игра. Это была война на высоте ста футов. И Гриффиндору, с подраненным крылом, приходилось туго. Адреналин сменился холодной, цепкой решимостью. Они должны были защитить своих любой ценой. Всё было рассчитано. Бладжер, закрученный злым усилием когтевранского загонщика, нёсся по опасной траектории — не просто в зону, а прямо в спину Гарри, который, устремившись за снитчем, на секунду потерял бдительность. Фред увидел. Джордж был ближе. На полсекунды ближе. По всем законам логики и их братского понимания, эту работу должен был взять Джордж. Их глаза встретились в полёте, и в них был один и тот же расчётливый огонёк: твоё. И в этот самый миг взгляд Фреда, по какой-то роковой, нелепой случайности, соскользнул с брата и мяча вверх, на трибуны. На бледно-голубой островок среди моря тёмных и алых шарфов. На неё. Линнея сидела, прямая и, как всегда, чуть отстранённая. Но он увидел не это. Он увидел её застывшую позу. Увидел, как её взгляд, обычно такой ясный, был прикован не к общему полю сражения, а к той конкретной точке, где Гарри, уязвимый и ничего не подозревающий, летел навстречу траектории бладжера. И в его воспалённом игрой мозгу вспыхнула нелепая, паническая цепочка: бладжер, Гарри, падение, метла по инерции, трибуны, она там сидит… Здравый смысл, логика, братское разделение обязанностей — всё это сгорело в одно мгновение. Его рассудок кричал, что это безумие, что Джордж уже начал движение, что у него нет шансов успеть. Но его тело уже не слушало рассудка. Оно слушало какого-то древнего, глухого инстинкта, заглушавшего всё остальное. Он рванул вперёд, швырнув метлу вниз с такой силой, что та взвыла протестом. Ветер выл в ушах, заливающие лёгкие, трибуны промелькнули в глазах размытым пятном. На краю зрения он видел, как Джордж, поняв в долю секунды, что брат сорвался с позиции, резко сменил направление, бросившись прикрывать освободившуюся зону. Никакой синхронности, только грубое, отчаянное перекрытие провала. Фред настиг бладжер в последний возможный момент. Он уже не бил — он вложил в удар всю ярость, всё отчаяние, всю накопленную за месяц беспомощную злость. Удар биты прозвучал не хлёстко, а глухо, сокрушительно, как удар топора. Бладжер не просто отлетел — он был выстрелен назад, словно ядро, с жутким свистом прошив воздух и угодив точно в грудь когтевранскому преследователю, который не успел даже вскрикнуть. Тот слетел с метлы, кувыркаясь вниз, к счастью, в зону мягкого падения. — Спасибо, Фред! — крикнул Гарри, обернувшись и мельком улыбнувшись, прежде чем снова рвануться за золотым проблеском. Но Фред уже не смотрел на него. Его взгляд, лихорадочный, снова нашёл ту точку на трибунах. Она не двигалась. Она сидела, укутанная в тёплый шарф, но теперь её руки были не просто сложены — они были сжаты в белый от напряжения замок на коленях. Пальцы впились в ткань так, что костяшки побелели. Лицо было бледнее обычного, а тёмные глаза, широко раскрытые, были прикованы к тому месту, где только что произошло столкновение. В них не было привычной ясности. В них был чистый испуг. Он быстро, машинально окинул её взглядом, ища хоть малейший намёк на повреждение от возможных осколков или запредельного напряжения. Ничего. Она была цела. Она просто… испугалась. И тогда, прежде чем сознание успело накинуть на этот импульс цепи рациональности, его тело снова действовало само. Его лицо, ещё секунду назад искажённое игровым оскалом, смягчилось. Он слегка, почти незаметно кивнул — не ей, а скорее самому себе, подтверждая, что всё в порядке. И — о, ужас — его левый глаз мягко, быстро подмигнул. Один раз. Не кокетливо, не вызывающе. А как жест. Как молчаливое «всё хорошо». И тут же, сгорая от стыда и осознания совершенной глупости, он резко развернул метлу и унёсся прочь, к центру поля, оставив за спиной трибуны и тот застывший в ужасе образ. А на трибуне Линнея медленно разжала свои замёрзшие пальцы. В ушах зазвучал шепот её подруг, их взгляды, полные любопытства и намёков, скользили с неё на удаляющуюся рыжую фигуру и обратно. Потом она почувствовала лёгкий толчок в плечо. Дюваль наклонился к ней, его безупречное лицо исказила скептическая, почти насмешливая ухмылка. — Ну что, ma chère? — прошептал он нарочито громко, чтобы она точно услышала сквозь шум стадиона. — Держу пари. Сто евро. Ещё месяц — и этот огненнорыжий дикарь перейдёт в открытое наступление. Прямолинейный, как удар его биты. Готовь оборону. Линнея ничего не ответила. Она лишь плотнее закуталась в шарф, чувствуя, как щёки, вопреки ледяному ветру, начинают предательски теплеть, а в груди, под рёбрами, что-то мелко и назойливо дрожит — отголосок только что пережитого ужаса и странного, смущающего тепла от того безумного, нелепого подмигивания с высоты ста футов. *** Холодный камень стены за спиной впитывал остаточное тепло уходящего дня, но не мог заглушить внутреннюю дрожь Линнеи. Она стояла в тени арки, ведущей от раздевалок к замку, кутаясь в шарф, чьи края она теребила нервными пальцами. Звуки празднования — далёкие крики, смех, песни — уже доносились из гостиной Гриффиндора. После победы они, конечно, праздновали. А она стояла здесь, совершая самый иррациональный поступок за всё время пребывания в Хогвартсе. «Я должна», — твердил внутри настойчивый, чёткий голос. Должна что? Поблагодарить. Это было логично. Он предотвратил потенциальную опасность для зрителей, в числе которых была и она. Вежливость. Простая формальность. Вот и всё. Когда из дверей показались первые уставшие, но довольные игроки, её уверенность пошатнулась. Их взгляды, скользнувшие по её одинокой фигуре в бледно-голубом, были полны беззлобного любопытства. Она почувствовала позыв развернуться и раствориться. Это было безумием. И тогда он вышел. Фред был последним, перекидываясь парой слов с кем-то из команды. Его рыжие волосы были мокрыми от душа, на плече болталась сумка со снаряжением. Он выглядел усталым, но удовлетворённым, с той самой глубокой усталостью, что приходит после честно выигранного боя. Он заметил её сразу. Его шаг замедлился, а затем он остановился. Не сказав ни слова, он что-то бросил через плечо Джорджу, который шёл впереди. Тот обернулся, его взгляд скользнул с брата на неё, и на его лице мелькнула знакомая, понимающая ухмылка. Он что-то прокричал в ответ и пошёл дальше, оставив их наедине в опустевшем проходе. Линнея сделала шаг вперёд, вынуждая себя выйти из тени. Её движения были скованными. Она подошла ближе, но не слишком, сохраняя дистанцию. — Я хотела сказать… — её голос прозвучал тише, чем она планировала. Она заставила себя говорить чётче. — Спасибо. За то, что… отбил бладжер. От наших трибун. Она не сказала «от меня». Она сказала «от наших трибун». Безличное, коллективное. Безопасное. Фред смотрел на неё, и на его лице было искреннее удивление, будто он ожидал чего угодно, только не этого. Он быстро оправился, кивнул, коротко и деловито. — Да, конечно. Работа загонщика. Его ответ был таким же нейтральным, как и её благодарность. И в этом была странная справедливость. Она кивнула сама себе, мысленно поставив галочку. Задание выполнено. Формальность соблюдена. Можно уходить. Она уже сделала лёгкое движение, чтобы развернуться. — Линнея. Он назвал её по имени. Не «мадемуазель Милле». Просто — Линнея. И это заставило её замереть. Фред сделал шаг ближе, но не нарушая её пространства. На его лице не было ни прежней дерзости, ни сегодняшней игровой ярости. Было что-то открытое, почти… неуверенное. — Сегодня… мы празднуем победу. В гостиной Гриффиндора. — Он сделал паузу, глядя прямо на неё. — Не хочешь прийти? Её губы уже сложились, чтобы произнести автоматический, отточенный отказ. «Нет, спасибо». «У меня дела». «Я не люблю шум». Но её взгляд упал на его лицо. На те самые глаза, которые секунду назад блестели от удивления, а теперь смотрели на неё с таким… ожиданием. Он не играл. Он не подначивал. Он ждал. И ждал он не отказа. Он ждал согласия. И слова, которые вырвались у неё, прозвучали прежде, чем разум успел их остановить: — Я… хочу. — Она выдохнула это, почти шёпотом, и тут же, испугавшись собственной слабости, добавила защитные условия: — Но только ненадолго. Я… не очень люблю шумные компании. Она сказала это, глядя куда-то в сторону от него, чувствуя, как горит лицо. На лице Фреда расцвела улыбка. Не торжествующая, не озорная. Широкая, тёплая, искренняя. Она осветила его усталые черты, сделав его внезапно очень красивым. — Отлично, — просто сказал он, кивнув. — Я зайду за тобой. Через час. И не дожидаясь её подтверждения, с той же лёгкой, стремительной улыбкой, он развернулся и побежал догонять брата, оставив её стоять одной в сгущающихся сумерках, с бешено колотящимся сердцем и полной путаницей в голове. Она только что сказала «да». И самое странное было то, что, несмотря на всю иррациональность этого поступка, где-то глубоко внутри шевельнулось крошечное, непослушное чувство, похожее на предвкушение.