Первая Любовь

Воздух в гостиной Гриффиндора был густым от смеха, музыки и запаха тёплого сливочного пива. Фред стоял у длинного стола, заваленного кружками и тарелками с закусками, и протягивал Линнее одну из них. Его взгляд невольно задерживался на ней, и он ловил себя на том, что сейчас она выглядит… иначе. Не в своей обычной строгой форме. На ней была простая белая блуза с открытыми плечами, светлые, почти песочные джинсы, на правом бедре которых был искусно вышит маленький, но яркий алый мак. Её коричневые волосы, обычно так жёстко убранные, были распущены и лежали мягкими волнами на плечах, отливая тёмным шёлком в свете камина и множества свечей. Губы, обычно сжатые в тонкую линию, сегодня блестели едва заметным бальзамом. Она выглядела не просто «не как всегда». Она выглядела… мило. По-домашнему. И это было опасно обаятельно. Никто вокруг, впрочем, не обращал на её присутствие особого внимания. Вечеринка по случаю победы была шумной и интернациональной: среди алых мантий мелькали жёлтые шарфы Пуффендуя, синие Когтеврана, а где-то в углу даже виднелась пара суровых парней в мехах из Дурмстранга. Она была просто ещё одним гостем в этом праздничном вихре. Фред, отпив из своей кружки, наконец задал вопрос, который вертелся у него на языке с того самого бала. — Откуда ты так… идеально танцуешь? — спросил он, не глядя на неё, а наблюдая за игрой огня в камине. — В Шармбатоне этому не учат. Во всяком случае, такому вальсу. Линнея слегка пожала плечами, держа свою кружку двумя руками. — Мама, — сказала она просто. — Она с детства брала меня с собой на работу. Она… учит людей танцевать. В обычной, немагической студии в нашем городе. Так и приучила. Она сделала небольшую паузу, её взгляд стал чуть отстранённым, будто она видела не шумную гостиную, а тихое залитое солнцем помещение с зеркалами. — Она не владела магией. Всё детство прожила, не зная о её существовании. Пока не пришло письмо о поступлении в магическую школу. Там же мама и встретила папу. Это признание прозвучало спокойно, как констатация факта, но для Фреда оно было подобно небольшому взрыву. Он медленно повернулся к ней, его лицо выражало искреннее, неподдельное изумление. — Серьёзно? — выдохнул он. — Я… я даже не могу представить, каково это. Жить, не зная. Не видеть всего этого. — Он жестом обвёл комнату, где портреты перешёптывались, а волшебные конфеты сами подпрыгивали на тарелках. Он замолчал, и в его глазах замелькали обрывки воспоминаний. Потом он начал говорить. Сначала осторожно, потом всё свободнее. Он рассказывал не о великих делах или проделках, а о простом. О Норе — тесной, шумной, вечно пахнущей пирогами. О том, как он и Джордж в пять лет умудрились заколдовать свои игрушечные метлы так, что те носились по дому, сбивая все вазы. О Молли, которая могла одним взглядом остановить любую шалость, и о Артуре, чьи глаза загорались при виде любой маггловской безделушки. Он говорил о Роне, который всего боялся в детстве, и о Джинни, которая, наоборот, лезла во все драки. О чувстве, когда ты — часть этого огромного, неидеального, но невероятно тёплого хаоса, где магия — не тайна, а сама ткань бытия, воздух, которым дышишь с первого крика. Линнея слушала, не перебивая. Она сидела, прижав к себе кружку, и её тёмные глаза были прикованы к его лицу. В них не было осуждения или непонимания. Было просто внимание. И, возможно, тень того самого любопытства, с которым она когда-то изучала неправильный перевод в книге. Только теперь объектом изучения была не теория, а целая вселенная — шумная, рыжая, абсолютно чуждая её тихому, полумагическому детству между танцевальной студией матери и сдержанным магическим миром отца. И в этом контрасте было что-то завораживающее. Линнея вдруг осознала новую физическую деталь в их разговоре: его колено, тёплое даже через джинсы, теперь почти касалось её собственного под столом. Расстояние, которое минуту назад было нейтральным, незаметно сократилось. Она на мгновение застыла, анализируя. Его лицо было оживлено рассказом о том, как они с Джорджем пытались подменить сахар на соль в чайнике Перси, его жесты были широкими, увлечёнными. Нет. Это не было намеренным движением. Он просто разгорячился, разговорился, и его тело последовало за эмоциями. И, что удивительнее всего, это не вызвало в ней привычного желания отодвинуться. Было даже… уютно. Эта точка соприкосновения, случайная и неосознанная, стала ещё одним невидимым мостиком в их диалоге. Сама для себя она с удивлением отмечала, как легко ей даётся этот разговор. Не как допрос и не как обмен сухими фактами, а как… беседа. Ей было интересно слушать про его мир — хаотичный, перенасыщенный магией и любовью. И в какой-то момент её собственная история, обычно тщательно упакованная и спрятанная, стала проситься наружу, находить точки соприкосновения. — Моя семья живёт в маленьком городке в Нормандии, — сказала она после его рассказа о Норе. — Мама… она была против переезжать в магические кварталы. Говорила, что её мир — здесь, с её студией, с её учениками. Отец… он вырос в Лондоне, в чистокровной семье. Так что я… на половину англичанка, наверное. Она сделала паузу, её пальцы обвили тёплую кружку. — А ещё… в знак… уважения к маме, я взяла её фамилию как первую. Милле. Отцовскую ношу как вторую. Но в документах Шармбатона только Милле. Их тихий, постепенно углубляющийся диалог был грубо, но весело нарушен, когда к их столу подсел Джордж, плюхнувшись на свободный стул с довольным видом. — Ну что, вы тут уже всё друг про друга выпытали? — спросил он, его глаза весело бегали от брата к Линнее и обратно. — Фред уже рассказал, как в семь лет пытался заколдовать свою кашу, чтобы она сама залетала ему в рот, а в итоге залил полкухни овсянкой? Фред закатил глаза, но улыбка не сошла с его лица. Он уже готов был отшутиться или сделать вид, что не слышит, привычно беря огонь на себя, чтобы не смущать её. Но произошло неожиданное. Линнея, вместо того чтобы отвести взгляд или сделать каменное лицо, слегка наклонила голову. На её губах, обычно таких строгих, появилась тень улыбки — не широкой, но живой, почти озорной. — Это объясняет, почему он так яростно отбивал бладжер сегодня, — сказала она своим ровным голосом, но с лёгкой, едва уловимой игривой ноткой. — Видимо, до сих пор тренируется с летающими предметами. Только масштаб теперь другой. Наступила секунда тишины. Джордж замер с поднятой бровью, его лицо выражало чистейшее, нефильтрованное восхищение. Потом он фыркнул и громко рассмеялся, хлопнув себя по колену. Фред же просто смотрел на неё. Его удивление было настолько полным, что он даже не пытался его скрыть. Она не просто не ушла в себя от шутки Джорджа. Она ответила. И ответила так, что это было смешно, умно и совершенно не походило на ту ледяную статую, которой она была месяц. В его глазах, помимо изумления, вспыхнуло что-то тёплое и яркое, будто внутри него только что зажгли ещё одну лампу. Воздух вокруг них троих, хотя и был наполнен общим шумом вечеринки, внезапно стал своим, особенным — пространством, где её защита дала трещину, и он увидел за ней нечто гораздо более интересное и настоящее. Джордж, подогретый первым успехом, разошёлся не на шутку. Он смаковал каждую историю, как гурман — изысканное блюдо: как Фред в попытке создать невидимые чернила испортил все обои в гостиной, как он однажды перепутал зелье роста с шампунем и целый день ходил с волосами, растущими с пугающей скоростью, пока Молли не поставила его на место встрепётывающим заклятьем. Фред, краснея и бурча, пытался его остановить, сунув ему в рот то кусок пирога, то карамельную лягушку, но Джордж, жуя и жестикулируя, только добавлял деталей. Линнея не хохотала. Её смех был тихим, сдержанным, почти внутренним. Но улыбка — настоящая, лёгкая, с морщинками у глаз — не сходила с её лица. Она слушала, попивая своё сливочное пиво, и её тёмные глаза блестели заинтересованным, почти тёплым светом. Она видела Фреда неловким, смешным, живым — таким, каким его знал только его брат. И это знание не отталкивало. Оно… добавляло красок. Потом к их растущему кругу у стола присоединилась Джинни. Рыжеволосая, с веснушками и озорным огоньком в глазах, она была младшей сестрой Фреда и, как выяснилось, абсолютно лишена какого-либо пиетета перед братьями. Она не была знакома с Линнеей, но её приветствие было открытым и дружелюбным. — О, ты та самая француженка, которая заставила Фреда делать домашку! — воскликнула она, усаживаясь. — Это уже легенда. Линнея лишь слегка подняла бровь, но не стала отрицать. Джинни оказалась милой и остроумной, легко подхватывая нить разговора. Затем пришла Анжелина, подруга Джорджа, энергичная и уверенная. Она что-то шептала на ухо Джорджу, явно делясь свежими сплетнями, и её громкий смех периодически врезался в общий гул. Наконец, с озабоченным видом подсела Гермиона Грейнджер. — Рон, — заявила она, с отчаянием глядя в пространство, — кажется, перебрал с пивом. Он сейчас пытается научить гоблина-музыканта играть в шахматы. Это… бесперспективно. Образ несчастного Рона, объясняющего правила гоблину, вызвал новую волну смеха. Линнея в этот момент чувствовала себя… неловко? Да, немного. Она была в эпицентре чужой, очень шумной и интимной семейной и дружеской динамики. Но это была не та паническая неловкость, что заставляла бежать. Скорее, чувство новизны. Она пыталась встроиться, кивала, когда это было уместно, даже задала Джинни короткий вопрос о квиддиче, увидев в её глазах знакомую страсть к игре. И вот, когда Джинни, жестикулируя, рассказывала о какой-то своей детской выходке с братьями, Линнея непроизвольно подвинулась на стуле, чтобы лучше её видеть. Её колено, уже и так находившееся в опасной близости от Фредова, теперь мягко, но отчётливо уперлось в его. Она почувствовала снова это прикосновение — твёрдое, тёплое. И вместо того чтобы мгновенно отодвинуться, как диктуют все правила приличия и её собственная привычная защита, она… осталась на месте. Сделала вид, будто ничего не заметила. Будто так и должно быть. Её взгляд был прикован к Джинни, лицо сохраняло выражение вежливого интереса, но где-то внутри всё сжалось в тугой, настороженный комок ожидания. Фред, в разгар возражения на какую-то реплику Анжелины, вдруг замолчал на полуслове. Его тело застыло. Он почувствовал это прикосновение — лёгкое, но неоспоримое давление её колена о своё. Это было уже не случайное сближение. Это был сознательный, пусть и замаскированный, выбор не отступать. Он медленно, почти невероятно медленно, перевёл на неё взгляд. Его лицо было картиной чистого, немого шока. Глаза широко раскрылись, губы на мгновение разомкнулись. В них не было ни торжества, ни даже удивления. Был полный, абсолютный ступор, как если бы одна из ледяных скульптур с бала вдруг подмигнула ему. Он смотрел на её профиль, на её спокойное, сосредоточенное на Джинни лицо, и не мог поверить в происходящее. А она просто сидела. Держала свою кружку. Слушала. И позволяла этому крошечному, жгучему контакту существовать, нарушая все её прежние правила и, возможно, открывая дверь в какую-то новую, незнакомую территорию. Её колено не отодвигалось. И в этой немой, тёплой точке соприкосновения было сказано больше, чем за весь предыдущий месяц молчания. *** Шум гостиной Гриффиндора остался где-то далеко позади, заглушённый толщей камня и тишиной потайного хода. Они шли друг за другом — Фред впереди, освещая путь кончиком волшебной палочки, Линнея следом, её шаги почти неслышны на пыльном полу. Воздух пах стариной, сыростью и тайной. Разговоры, смех, истории — всё это теперь было приятным эхом, отголоском в их общем пространстве. Говорить не хотелось. Слова казались лишними, грубыми, способными разрушить ту новую, хрупкую атмосферу, что возникла между ними за вечер. Она открылась — не широко, не полностью, но достаточно, чтобы он увидел за ледяной маской умную, ироничную девушку с неожиданно тёплой улыбкой. А он для неё перестал быть просто «шумным гриффиндорцем» или «назойливым поклонником». Он стал… Фредом. Со своей историей, своей семьёй, своим особым, хаотичным миром, в который она сегодня невольно заглянула. И, что самое удивительное, не захотела немедленно покинуть. Тишина между ними была не пустой, а густой, наполненной этим новым знанием. Она была приятной, как тёплое одеяло после шумного праздника. Они просто шли, смакуя её, и в этом молчаливом согласии было больше понимания, чем во многих словах. Наконец потайная дверь скрипнула, выпустив их в знакомый, освещённый факелами коридор, ведущий к временному крылу Шармбатона. Воздух сменился — с таинственного на официальный, с тёплого на прохладный. Фред остановился, перекрыв собой узкий проход. Линнея остановилась в шаге от него. Он обернулся к ней. Свет факелов играл на его рыжих волосах, делая лицо более серьёзным, чем обычно. — Спасибо, что пришла, — сказал он, и его голос звучал тише, глубже, без привычной бравады. — Было… здорово. Он не стал говорить «я рад». Он сказал «было здорово», как бы включая её в общее пережитое, делая её частью этого «здорово». Линнея посмотрела на него. И на её лице, в уголках губ, в лёгком прищюре тёмных глаз, расцвела улыбка. Не та, сдержанная, что была за столом. А милая, почти что… мягкая. Она просто кивнула в ответ, коротко и ясно, принимая его слова. Потом она сделала шаг в сторону, обходя его, и пошла по коридору к знакомой дубовой двери. Её шаги были быстрыми, лёгкими. Она прошла уже несколько ярдов, и Фред уже приготовился развернуться, чтобы уйти, с тёплым, смутным чувством внутри. И тут она остановилась. Резко. Повернулась на каблуке. Её тёмные волосы метнулись по плечам. Её взгляд, ясный и прямой, нашёл его через полусумрак коридора. — Поздравляю с победой, — сказала она, и её голос прозвучал чётко, без тени сомнения. — Ты был хорош. Она не сказала «неплохо» или «приемлемо». Она сказала «хорош». И в этом простом слове был весь вечер, вся их сложная история, всё новое понимание. А потом, не дав ему возможности что-либо ответить — ни поблагодарить, ни пошутить, ни растеряться, — она резко развернулась и почти побежала к двери, скользнув внутрь, прежде чем та захлопнулась с мягким, но окончательным щелчком. Фред остался стоять один в пустом коридоре. Он не двигался. Он просто смотрел на то место, где только что была она. Его лицо было застывшей маской полнейшего, абсолютного потрясения. Не шока, не удивления — именно потрясения. Как будто в него выстрелили не бладжером, а чем-то гораздо более мощным и неосязаемым. В ушах гудело, а в груди что-то бешено колотилось, угрожая вырваться наружу. «Ты был хорош». Эти три слова, сказанные её тихим, уверенным голосом, прозвучали в его голове громче, чем любой рёв стадиона. Они отменили месяц молчания, растопили лёд непонимания и оставили после себя только это странное, головокружительное чувство, похожее на самый чистый, самый безумный адреналин после победы. Он стоял, чувствуя себя идиотом и самым счастливым человеком одновременно, пока холодный камень стены под рукой не напомнил ему, что он всё ещё в Хогвартсе, а не в каком-то своём, новом, только что открывшемся измерении. Но это измерение теперь существовало. И дверь в него, пусть и захлопнувшаяся, теперь была помечена её словами. *** С той памятной ночи прошло четыре месяца. В Шармбатоне в это время уже вовсю цвело, воздух был густым от запаха сирени и нагретой солнцем травы. Здесь же, в Хогвартсе, природа Шотландии оставалась стойкой и несколько суровой даже в мае. Зелень была яркой, но прохладной, ветер с озера всё ещё нёс в себе остроту, а солнце, хоть и светило чаще, не имело той томной, южной неги. Для Линнеи, привыкшей к ласковому климату Нормандии, это было странно. Непривычно. Но уже не чужеродно. В этой прохладной, устойчивой красоте была своя, строгая поэзия. И за эти четыре месяца многое изменилось. Стены, которые она возвела вокруг себя, не рухнули — они тихо, почти незаметно, стали пористыми. Фред Уизли оказался… не таким. Совсем не таким, каким она его изначально заклеймила. Он был смешным, но не глупым. Его юмор был острым, но теперь он направлял его не на то, чтобы смутить её, а чтобы рассмешить — и у него это получалось. За её сдержанной улыбкой всё чаще прорывался короткий, тихий смех. Он был милым. Не в приторном смысле, а в тех маленьких жестах: он приносил ей чашку того самого чая, который она однажды упомянула, что любит; прикрывал страницу книги от внезапного порыва ветра, когда они сидели у озера; запоминал, что она не любит лакрицу в бобах Берти. Он был обходительным. Исчезла вся прежняя навязчивость. Он не давил, не требовал. Он просто… был рядом. И в этом «просто» была какая-то новая, спокойная уверенность. И, на удивление, он был заботливым. Если она выглядела уставшей после долгой ночи за книгами, он не досаждал вопросами, а мог молча положить перед ней плитку тёмного шоколада «для мозгов», как он это называл. Нет, они не были парой. Никаких пошлых намёков, никаких попыток перейти границы. Никто не произносил слов «встречаемся». Но их жизни стали переплетаться с естественностью, которой она сама не ожидала. Они часто сидели вместе в библиотеке. Она — погружённая в конспекты или сложные гримуары, он — либо тихо строчащий что-то в своей тетради (редкость, заставлявшая её внутренне улыбаться), либо просто сидящий рядом, перелистывающий каталог «Волшебных Визоров» или что-то чертящий на полях — явно новые идеи для шуток. Его присутствие перестало быть вторжением. Оно стало… привычным. Даже успокаивающим. Они гуляли. Он показывал ей потайные ходы, не как диковинку для туриста, а как доверенную тайну. Рассказывал истории, связанные с каждым уголком замка — и смешные, и грустные, и откровенно безумные. Пять раз они ходили в Хогсмид. Не с толпой, а вдвоём. Он водил её не по стандартному маршруту, а показывал «свои» места: укромную скамейку с видом на горы, где можно было наблюдать за облаками; лавку старьёвщика, полную странных маггловских артефактов, над которыми он строил свои теории; тихую кондитерскую в переулке, где делали лучший, по его словам, горячий шоколад. А ещё… был браслет. Небольшой, изящный, из светлого, почти белого металла, с одним небольшим, но чистым и ярким рубином, вправленным так, что камень казался каплей застывшей крови или угольком в снегу. Он был безумно красивым и явно дорогим. Она не знала, откуда у студента, пусть и подрабатывающего своими изобретениями, такие деньги. Она отказывалась, чувствуя, что это слишком. Слишком серьёзно. Слишком… знаково. Но Фред настоял. Не давя, не упрашивая. Он просто взял её руку, положил браслет на ладонь и закрыл её пальцы над ним своими. — Я старался, выбирая его, — сказал он просто, глядя ей в глаза. И в его взгляде не было просьбы, а было твёрдое, почти незыблемое убеждение, что она должна это принять. Потому что он вложил в этот выбор часть себя. И она, в конце концов, надела его. И почти никогда не снимала. Разговоров об «отношениях» они не заводили. В этом не было нужды. Потому что Фреду, глядя на неё, слушая её, чувствуя, как её холодное пространство постепенно наполняется теплом его присутствия, было и так понятно, куда ведёт эта тихая, упорная дорога. Это было не стремительное падение, а медленное, уверенное движение вперёд, шаг за шагом, где каждое совместное молчание в библиотеке, каждая прогулка, каждый взгляд и этот браслет на её запястье были вехами на карте их странного, непредсказуемого, но теперь уже общего пути. Тёплый майский воздух в одном из внутренних двориков Хогвартса был наполнен гулом голосов и смехом. Линнея, выйдя с урока по уходу за магическими существами, где пахло свежей травой, присела на невысокую каменную ограду, чтобы перевести дух. В руках она перебирала свежие конспекты. Именно здесь её и застали близнецы. Фред шёл впереди, что-то оживлённо обсуждая с Джорджем, но его взгляд моментально нашёл её в небольшой толпе учеников. Улыбка сама по себе расползлась по его лицу. Он слегка сменил курс, и вскоре они уже стояли перед ней, создавая своим присутствием некое подобие личного пространства. — Ну что, как прошел урок? — спросил Фред, его голос звучал тепло и непринуждённо. — Не растерзали тебя те крапчатые твари? Я слышал, они сегодня особенно игривы. Линнея подняла на него глаза, и на её обычно сдержанном лице расцвела улыбка — не та, мимолётная, а более широкая, наполненная внутренним удовлетворением. — Выжила, — сказала она, и в её тоне послышалась лёгкая игра. — Но это не самое интересное. Мадам Максим только что назначила меня ответственной за проведение «Майского Древа». Она выпалила это с такой смесью гордости и лёгкой паники в глазах, что было ясно — событие важное. Близнецы синхронно переглянулись. На их лицах отразилось полное, искреннее неведение. У Фреда одна рыжая бровь поползла вверх. — Майское… что? — переспросил Джордж, склонив голову набок. — Это как… дерево, которое сажают в мае? Или что-то про мебель? Линнея закатила глаза, но это был доброжелательный, почти что привычный жест. — Le Mai, — произнесла она, слегка выделяя французское название. — Это традиция Шармбатона. Каждый год. Одна половина желающих — обычно старшекурсники — соревнуется в испытаниях на силу, ловкость и магическую выносливость у специально украшенного столба. Другая половина — показывает выступления: танцы, иллюзии, музыкальные номера, демонстрацию сложных заклинаний. Чтобы… показать грацию и умения. Это большой праздник. Она говорила быстрее обычного, её глаза горели. Было видно, что эта традиция для неё — не просто формальность. — И теперь ты этим всем заправляешь? Здесь? — уточнил Фред, и в его голосе проскользнуло восхищение, смешанное с лёгким трепетом. Организовать что-то подобное в Хогвартсе с его вечными склоками факультетов и строгими правилами — задача титаническая. Линнея кивнула, и теперь в её взгляде появилась твёрдая решимость. — Да. И не просто провести для своих. Директор Дамблдор разрешил пригласить к участию учеников Хогвартса. И… — она сделала небольшую драматическую паузу, — позвать высокопоставленных гостей. Чиновников из Министерства Магии, известных выпускников. Чтобы… показать дух сотрудничества между школами. Джордж присвистнул, низко и выразительно. Он уже видел в этом не просто культурный обмен, а поле для потенциального, масштабного хаоса (или помощи, смотря как посмотреть). — То есть, — переспросил он, обводя взглядом дворик, будто представляя себе будущее действо, — тут будет полно важных шишек, наши и ваши ученики будут прыгать вокруг палки и показывать фокусы, а ты — главный режиссёр этого цирка? Здорово. Линнея кивнула ещё раз, и в её осанке появилась та самая, знакомый Фреду, безупречная уверенность в своей компетентности. Но теперь в ней не было отстранённости. Было волнение, азарт и вызов. И Фред, глядя на неё, понимал, что предстоящие недели будут невероятно насыщенными, сложными и, возможно, самыми интересными в этом году. И он точно будет где-то рядом — если не на сцене в качестве участника, то уж точно в первых рядах зрителей или даже… помощника. *** Три дня. Целых три чертовых дня Фред чувствовал себя как маятник без гирьки — движение есть, а смысла нет. Линнея исчезла в водовороте подготовки к «Майскому Древу». Он понимал. Разумом понимал прекрасно. Ей нужно было координировать десятки учеников, договориться с профессорами о площадках, составить расписание выступлений, утвердить меню у домовых эльфов, разослать приглашения важным гостям. Работа титаническая, и он гордился тем, что её выбрали. Но понимание не спасало от странной, сосущей пустоты. Его мир, такой яркий и шумный, внезапно потерял один очень важный, тихий акцент. Даже тренировки по квиддичу, обычно выжигавшие всё лишнее адреналином, теперь казались рутиной. Время с Джорджем, их вечные подкалы и планы, — всё это было весело, но… словно бы вполсилы. Даже удачно проведённая операция по подмене чернил в ручке Филча на самописные, изображающие неприличные стишки, вызвала у него лишь короткую ухмылку вместо обычного торжествующего хохота. В Большом зале за ужином он наконец увидел её. Линнея сидела за столом Шармбатона, но казалось, её мысли витали где-то за пределами зала. Она выглядела уставшей: тёмные круги под глазами, волосы, собранные в небрежный, стремительно распадающийся пучок. Быстро, почти механически ела, одновременно пытаясь уловить обрывки разговора своих подруг, явно обсуждавших какие-то детали праздника. Линнея была здесь физически, но вся её суть была там, в море списков и проблем. Когда она встала, отодвинув тарелку почти полную, и направилась к выходу с целеустремлённым видом человека, у которого нет ни секунды, Фред действовал на инстинкте. — Займи Анжелину, — коротко бросил он Джорджу, не глядя на брата, и встал, уже следуя за удаляющейся бледно-голубой мантией. Он догнал её в коридоре, ведущем в сторону кабинета директора Максим. Его рука обхватила её локоть — не грубо, но твёрдо, заставляя остановиться и обернуться. — Фред, я тороплюсь, — выдохнула она, её голос звучал хрипло от усталости и лёгкого раздражения. — У меня совещание через десять минут. Он смотрел на её усталое лицо, на эту сосредоточенную тревогу в глазах, и его обычная бравада, все подготовленные вопросы куда-то испарились. Из глубин его сознания выплыл самый тупой, самый нелепый вопрос, который только можно было задать в этот момент. Но он задал его. Потому что это было единственное, что могло хоть на секунду вырвать её из этого водоворота и обратить её внимание на него. — Скажи честно, — произнёс он, глядя прямо в её тёмные, отуманенные заботами глаза. — Ты уже выбирала, какого цвета ленты будут на том самом Древе? Или это спонтанное решение в последний момент? Вопрос был настолько неожиданным, настолько далёким от глобальных проблем организации, что Линнея на секунду застыла, её брови поползли вверх. Она смотрела на него, будто пытаясь понять, не ослышалась ли она. А потом, против её воли, уголки её губ дрогнули. Не в улыбку, а в нечто среднее между изумлением и желанием фыркнуть. Этот идиотский, нелепый вопрос был как глоток свежего воздуха в её забитой графиками и списками голове. — Они будут традиционными, — ответила она на автомате, её тон всё ещё был полон нетерпения, но в нём уже проскользнула знакомая ему сухая нота. — Шёлковые. Синие, серебряные и золотые. Как цвета Шармбатона. Теперь отпусти, Уизли, я серьёзно опаздываю. Но этот краткий миг, эта вспышка их обычного, слегка абсурдного взаимодействия, уже сделал своё дело. Он её зацепил. Вырвал из потока мыслей о гостях и расписании. И позволил себе улыбнуться, прежде чем ослабить хватку. — Синие и серебряные, говоришь? Звучит скучновато. Нужно было добавить немного алого, для контраста, — пробормотал он себе под нос, уже отпуская её руку. Усталая гримаса на лице Линнеи дрогнула и наконец растворилась в настоящей, хотя и короткой, улыбке. Она увидела в его глазах не просто любопытство или скуку, а ту самую, знакомую теперь, тихую поддержку и досаду от её отсутствия. Этот идиотский вопрос о лентах был его странным, уизлийским способом сказать: «Я тут. Я скучаю. Обрати на меня внимание». И она поняла. Прямо посреди коридора, за десять минут до важнейшего совещания, её уставшее сердце сжалось от чего-то тёплого и колючего одновременно. Не раздумывая, она сделала шаг ближе. Её пальцы, холодные от нервного напряжения, нашли его руку и обхватили её. Не крепко, а скорее мягко, почти нежно. Линнея не сжала, а скорее потрепала его ладонь — короткое, быстрое движение, полное скрытого смысла. Жест говорил: «Я знаю. Я вижу. Спасибо. Держись там». Это было больше, чем слова. Это было прикосновение-объяснение, прикосновение-обещание. Затем она отпустила его руку, её улыбка стала чуть шире, с искоркой той самой, знакомой ему решимости. — Синие, серебряные, золотые. И точка, — сказала она уже твёрже, но без прежней резкости. И, бросив на него последний взгляд, полный этой новой, сложной смеси усталости, нежности и азарта, она развернулась и побежала. Её лёгкие шаги быстро удалялись по каменному коридору, спеша на встречу с мадам Максим. И пока она бежала, внутри неё что-то щёлкнуло. Да, она была измотана. Да, ответственность давила. Но вместе с этим она чувствовала жгучее, чистое удовлетворение. Она всё делала правильно. Каждый решённый вопрос, каждое утверждённое расписание, каждый подобранный участник — всё это складывалось в единую, безупречную картину. Она получала удовольствие от этого процесса. От власти над хаосом, от реализации своего видения, от осознания, что она способна на такое. А потом, уже после совещания, когда все основные вопросы были решены, мадам Максим, с своей величественной улыбкой, обронила: — И, конечно, ma chérie, не забудь отправить приглашения родным девочек. И твоим близким.Я думаю, они будут очень рады увидеть, как их дочь проводит такой важный для нас праздник так далеко от дома. Мир для Линнеи на секунду застыл, а потом взорвался миллионом тёплых искр. Родные. Мама с её мудрыми, спокойными глазами. Отец с его сдержанной гордостью. Их она так давно не видела… Мысль о том, что они увидят её не просто ученицей, а организатором, центром этого грандиозного события, наполнила её такой силой и радостью, что усталость будто испарилась. Она не пошла, а побежала — уже не по коридору, а по направлению к залу, где репетировали её подруги и другие участницы открывающего танец номера. Её лицо светилось, поступь была лёгкой, а в глазах горел тот самый огонь. Теперь она летела не просто репетировать. Она летела вливать эту новую, ликующую энергию в каждое движение, в каждую улыбку девушек на сцене. Всё было правильно. И теперь это «всё» включало в себя и мысль о том, что её семья увидит её триумф.