Первая Любовь

Месяц проскользнул мимо, как тень, не оставив в Фреде ничего, кроме выжженной пустыни внутри. Завтра — финал Турнира. Весь замок гудел от предстартовой лихорадки. Гарри Поттер, бледный и сосредоточенный, наэлектризовывал своим нервным напряжением весь Гриффиндор. Но Фреда эта буря не касалась. Он был призраком. Тенью самого себя, одетой в потрёпанную мантию. Первые дни он пытался пробить ледяную стену. Подходил в коридорах, пытался заговорить. В ответ получал лишь пустой взгляд, устремлённый сквозь него, как будто он был невидимкой. А потом к нему подошёл тот самый, безупречный Дюваль. «Позолоченный Голубь» был вежлив, но в его глазах читалась холодная предостерегающая сталь. — Месье Уизли, — сказал он тихо, с лёгким, безупречным акцентом. — Я бы не советовал вам продолжать эти… попытки. Мадемуазель Милле не желает общения. И если вы будете настаивать, вы рискуете настроить против Хогвартса не только её, но и многих из нас. Это не в интересах межшкольной дипломатии, не так ли? Это было не угрозой, а констатацией. Фред отступил. Да, он был самоуверенным дураком. Он признавал это перед самим собой каждую ночь, глядя в потолок. Но даже в самых чёрных сценариях он не мог представить, что его поступок вызовет такую… тотальную ядерную зиму. Он думал, она отчитает его, рассердится, потребует извинений. Но не это. Не полное стирание его из своего существования, как ошибку, которую нужно удалить без возможности восстановления. Джордж был его единственной опорой. Не говорил лишнего. Не читал нотаций. Он просто был рядом. Сидел с ним в полной тишине в спальне, приносил ему еду, когда Фред забывал поесть, отвлекал его тупыми шутками про Филча, которые теперь вызывали лишь слабую гримасу. Он помогал, как умел, — своим присутствием. Единственной отдушиной, крошечным островком нормальности, оставался их подпольный бизнес. Турнир был золотой жилой для ставок. Ажиотаж достиг пика, галлеоны текли рекой. Этот азарт, холодный расчёт, предвкушение прибыли — единственное, что заставляло кровь бежать быстрее и хоть как-то напоминало ему прежнего себя. Это приносило удовольствие. Пусть и циничное, пусть и временное. Вечером накануне финала они с Джорджем возвращались в гостиную после проверки последних пари. Коридоры были почти пусты — все либо нервничали в своих башнях, либо зубрили что-то в библиотеке. И тут, на развилке у лестницы, он увидел её. Линнея. Одна. Она шла не спеша, в руках у неё была небольшая сумка с книгами. Она направлялась в сторону библиотеки. Лицо её было спокойным, сосредоточенным, но в глазах читалась усталость — не та, лихорадочная, что была перед её праздником, а какая-то более глубокая, тихая. Она была без своей свиты, без Дюваля, без подруг. Сердце Фреда, уже привыкшее за месяц к тупой, ноющей боли, вдруг ударно, болезненно ёкнуло. Это был шанс. Последний, отчаянный шанс до завтра, до конца всего. Пока она была одна. Пока никто не мог вмешаться. Пока не грянул финал Турнира и не увлёк за собой все мысли и события. Он замер, его взгляд прилип к её удаляющейся спине. Джордж, шагавший рядом, тут же почуял перемену. Он взглянул на брата, потом на одинокую фигуру впереди, и на его лице отразилось понимание и мгновенная тревога. — Фред… — начал он тихо, предостерегающе. Но Фред уже не слушал. Месяц пустоты, месяц самоистязания и тихой, безумной надежды, что вот-вот всё изменится, сконцентрировались в этом одном моменте. Его ноги уже несли его вперёк, оставляя Джорджа стоять на месте с тяжёлым вздохом. Он не знал, что скажет. Он не знал, есть ли у него право что-либо говорить. Но он знал, что не сможет завтра смотреть на финал, зная, что не попытался в последний раз. Даже если это будет агонией. Даже если она проткнёт его взглядом насквозь. Это был его шанс. И он уже шёл, набирая скорость, чтобы догнать её, прежде чем она скроется в тишине библиотечных залов. Фред не стал звать её по имени. Не стал просить остановиться. Он просто догнал её в нескольких шагах от поворота к библиотеке и, не говоря ни слова, мягко, но не позволяя сопротивляться, взял её под локоть. Его пальцы едва касались ткани её мантии, но давление было достаточно твёрдым, чтобы направить. Он свернул с основного пути в короткий, тупиковый боковой коридор, обычно пустующий в это время. Линнея резко дёрнулась, пытаясь высвободить руку, и зло, холодно зыркнула на него. Её глаза вспыхнули знакомым, леденящим огнём. — Отстань, Уизли. Сию же секунду. Но Фред не отпускал. Он глубоко, отчаянно вдохнул, как ныряльщик перед прыжком в ледяную пучину, и шагнул вперёд, преграждая ей путь к выходу из коридора своим телом. Не угрожающе. Скорее, как живой барьер отчаяния. Она остановилась, скрестив руки на груди, её поза была неприступной. Но её взгляд скользнул по его лицу, и что-то в нём дрогнуло. Он выглядел… не так. Совсем не как самоуверенный дурак или нахал. Он был похож на растрёпанного, вымокшего котёнка, который вот-вот расплачется от собственного бессилия. Вся его обычная бравада, весь огонь испарились, оставив после себя только голую, трясущуюся уязвимость. — Я знаю, — начал он, и его голос звучал сдавленно, с непривычной хрипотой. — Я знаю, что ты не хочешь со мной разговаривать. Я не прошу об этом. Просто… пожалуйста. Просто послушай. Один раз. Он сделал паузу, глотая воздух, его глаза бегали по её лицу, будто ища хоть какого-то намёка. — Я сожалею. Что испортил твой день. Тот самый, важный. — Он выдохнул это слово с такой горечью, будто оно обжигало ему губы. — Я осознаю. Это была моя… тупая, эгоистичная глупость. И она всё изменила. Всё. И вся ответственность за это — на мне. Только на мне. Его руки, обычно такие уверенные, тряслись. Он скручивал их перед собой, пальцы впивались в ладони, выдавая внутреннюю бурю. Его высокий рост, всегда такой заметный, казалось, сжался — он сутулился, будто пытаясь стать меньше, незаметнее, менее угрожающим, чтобы быть ближе к её уровню, к её миру. — Я не прошу, чтобы ты снова… чтобы мы… — он мотнул головой, не в силах даже выговорить. — Нет. Я не прошу об этом. Единственное… единственное, о чём я умоляю… просто не держи на меня зла. И обиду. Я… я сделал это не со зла. Никогда. Я всегда… всегда желал тебе только хорошего. Только. Его речь, такая сбивчивая и искренняя, подошла к концу. Он стоял, опустив голову, не в силах больше смотреть на неё, ожидая очередного ледяного удара. Его глаза, которые он поднял на неё в конце, были неестественно яркими, покрасневшими по краям, но без слёз. Только боль и полная капитуляция. Линнея молчала. Она смотрела на него. На это сломленное, дрожащее существо, которое когда-то было для неё источником столько раздражения, тепла, а потом и горького разочарования. Она видела, как его тело выдавало шок от собственного падения. Видела, что в его словах не было ни оправданий, ни попыток свалить вину. Было только чистое, горькое признание и мольба. Прошло несколько тяжёлых секунд. Потом она просто сказала: — Хорошо. Одно слово. Чистое, без эмоций. Но в нём не было прежней ярости. — Я больше не держу на тебя зла, — продолжила она ровным тоном, её взгляд был отстранённым, но уже не убийственным. — Но и подпускать тебя близко я не желаю. Не сейчас. Возможно, никогда. Она не стала ждать его реакции. Просто обошла его молчаливую, застывшую фигуру, вышла из короткого коридора и направилась туда, куда и шла изначально, — в сторону тишины библиотеки, оставив его стоять одного в полумраке, с тяжёлым камнем признания в груди и странным, горьковатым облегчением от того, что хоть яд злобы, кажется, был извлечён. Но рана оставалась открытой, и шрам, который она оставит, будет напоминать о себе ещё очень долго. *** Потом был финал Турнира. Ожидаемый, грандиозный, переполненный людьми в состоянии лихорадочного азарта. Воздух трещал от криков, от имён фаворитов. Фред стоял в толпе, но его собственное сердце было пустым, как раковина после того, как из неё ушло море. Первая финалистка, Флёр, появилась, заняв почётное, но для многих разочаровывающее четвёртое место. Потом — третий, Виктор Крам. А потом… Потом перед глазами всего мира, скованного ледяным ужасом, появились они. Гарри. И Седрик. Живой и мёртвый. И с того момента праздник кончился. Началось нечто другое. Смерть вошла в зал, холодная и неоспоримая. Для всех это был шок, ужас, конец невинности. А для Фреда, уже и так выжженного изнутри, это стало просто ещё одной, окончательной каплей, переполнившей чашу. Боль Седрика, отчаяние Гарри, всеобщий стон — всё это слилось в одну сплошную, невыносимую тяжесть. Потом была речь Дамблдора в Большом зале. Слова «Тёмный Лорд вернулся» прозвучали не как новость, а как приговор. Имя Седрика, произнесённое как имя жертвы, отозвалось глухим ударом в уже онемевшей душе Фреда. Мир, и так казавшийся хрупким, теперь треснул насквозь. А потом наступил день отъезда. Прощание с Шармбатоном и Дурмстрангом. Воздух был густ от слёз, крепких объятий и того странного чувства обречённости, что витало над всем после объявления Дамблдора. Фред чувствовал себя физически плохо. Его тошнило от сгустка нервов, горя и собственного бессилия. Подходить к ней самому… у него не было сил. Не было права. Он попросил Джинни. Сидя на том же самом, что и месяц назад, подоконнике, он смотрел, как его младшая сестра, с серьёзным, не по-детски взрослым лицом, подлетела к Линнее в толпе прощающихся. Джинни протянула ей несколько сложенных записок. Одна из них — от него. Он написал не много. Не просил прощения снова. Не пытался объясниться. Он просто написал, что знакомство с ней было замечательным открытием. Что он рад, что узнал, кто такая Линнея Милле. И оставил адрес. «Независимо от того, в каких мы отношениях, или что происходит в твоей жизни, — мой дом, это место, где тебя всегда ждут». Никаких условий. Только дверь, оставленная приоткрытой в пустоту. Он видел, как Линнея взяла записки. Её лицо было непроницаемым. Она не развернула их, не прочла при всех. Она просто сложила все бумажки — и его, и, наверное, от других — в свою сумку и плотно, почти резко, закрыла застёжку. Потом она обняла Джинни. Крепко. И что-то шепнула ей на ухо. И Джинни, к его удивлению, улыбнулась — не широко, а мягко, с пониманием. Он видел, как Гермиона, с красными от слёз глазами, подошла и пожала Линнее руку — жест уважения между двумя самыми умными девушками, которых он знал. Видел, как Анжелина сначала тоже протянула руку, но в последний момент, словно не выдержав, обняла её — порывисто, по-гриффиндорски. И он видел, как Линнея, перед самым поворотом к огромным, нарядным каретам, на мгновение остановилась. Она обернулась. Её взгляд скользнул по башням Хогвартса. И потом её глаза, тёмные и невыразимо далёкие, на секунду нашли его на подоконнике. Встретились. Не было ни улыбки, ни кивка. Только взгляд. Мгновенный, как удар тока, и такой же безмолвный. А потом она развернулась, поднялась по ступенькам и скрылась в глубине кареты. Дверца захлопнулась. Магические кони рванули с места, и экипаж, сверкая позолотой, понёсся прочь, удаляясь, становясь точкой, а затем и вовсе растворяясь в мареве у горизонта. Фред видел всё это. Каждый жест, каждый миг. Но внутри он отчаянно, безумно хотел одного — чтобы всё это было сном. Страшным, затянувшимся сном, от которого он вот-вот проснётся в своей кровати в Гриффиндоре, а завтра будет обычный день, и он снова сможет попытаться её догнать, сказать что-то не такое глупое, сделать всё иначе. Но карета исчезла. И с ней исчезла последняя призрачная надежда. Остался только холодный камень подоконника, пустота в груди и нестираемое воспоминание о её последнем взгляде, полном всего того, что было между ними, и всего того, что теперь навсегда осталось в прошлом. *** Резкий, но не грубый толчок в плечо вырвал Фреда из глубины воспоминаний, как водолаза из ледяной пучины. Он вздрогнул, и перед глазами снова встала не тёмная дорога из прошлого, а тёплый, залитый огнём камина интерьер гостиной Поттеров. — Фред! Земля вызывает! — голос Джинни, уже взрослый, но с той же оттенком братской дерзости, прозвучал рядом. — Все уже в столовой. Ждут только тебя, да, пожалуй, ещё парочку запоздавших гостей. Он медленно поднял голову. Мир кареты, исчезающей вдали, растаял, сменившись знакомыми лицами на стенах и запахом праздничного гуся. Он провёл рукой по лицу, как бы стирая остатки той старой, липкой тоски. Да, эти воспоминания, особенно сегодня, в свете исповеди Джеймса, были тяжёлыми. Слишком резко контрастировали с теплом и шумом, наполнявшим дом его сестры. — Иду, иду, — буркнул он, поднимаясь с дивана с лёгким скрипом пружин, и последовал за Джинни в сторону столовой. За большим, празднично накрытым столом уже кипела жизнь. Он машинально сел на свободное место и только потом осознал, что оказался рядом с Джеймсом Сириусом. Мальчик, уже заметно посветлевший после их разговора, с азартом рассматривал блюда, решая, с чего начать атаку на рождественский пир. Разговоры текли вокруг — про погоду, новости, общих знакомых. И тут Гарри, отложив вилку, с лёгкой, но характерной гримасой родительского недовольства, сказал для всего стола: — Кстати, на днях получили письмо от профессора Макгонагалл. Кажется, наш юный джентльмен, — он кивнул в сторону Джеймса, — отличился. Ввязался в драку на территории школы. Все взгляды тут же устремились на мальчика. Тот мгновенно побагровел, уткнувшись в свою тарелку, будто надеясь в ней провалиться. Пока остальные — Анжелина, Гермиона, Рон — начинали забрасывать Гарри вопросами («С кем?», «Из-за чего?», «Обошлось без отчисления?»), Фред наклонился к племяннику. Его голос был тихим, почти неразличимым на фоне общего гвалта. — Это про ту самую? — прошептал он, имея в виду девушку с мангровыми болотами и гиениным смехом. — Из-за неё? Джеймс, не поднимая головы, коротко, почти незаметно кивнул. Потом, украдкой бросив взгляд на отца, который в красках описывал негодование Макгонагалл, прошептал в ответ, торопливо и смущённо: — Да… Только… это не совсем так. Один болван, слизеринец, начал её оскорблять. Говорил всякие гадости. А я… я не выдержал. Полез на него. А она… — тут голос Джеймса дрогнул от смеси обиды и восхищения, — она потом сама его отпинала. Сказала, что сама за себя постоять может, и что я… что я дурак и лезть не надо было. Фред слушал, и на его лице, помимо понимания, мелькнула тень той самой, старой, горькой усмешки. О, как знакомо. Желание защитить, вскочить на амбразуру, совершить рыцарский, но абсолютно нелепый поступок… и получить за это взбучку от той самой, кого защищал. Потому что она сильна. Потому что она не нуждается в такой примитивной защите. История, хоть и в миниатюре, повторялась. Он тихо фыркнул, откинувшись на спинку стула, и его взгляд на мгновение встретился с понимающими глазами Джорджа через стол. Тот слегка подмигнул. — Ну что ж, — сказал Фред так же тихо, но теперь в его голосе снова зазвучали нотки того старого, стратегического тона. — Значит, урок номер один усвоен: иногда лучшая защита — дать ей возможность показать свои когти самой. Но сам факт, что ты ввязался… это уже кое-что говорит, солдат. Только в следующий раз, прежде чем лезть в драку, убедись, что у неё действительно нет плана «Б» в виде пары хороших пинков. Запомнил? Джеймс кивнул, его смущение понемногу начало сменяться задумчивостью. А Фред, отхлебнув глинтвейна, снова погрузился в шум семейного праздника, оставляя призраки прошлого догорать в углях камина в гостиной. У сегодняшнего дня были свои герои, свои драмы и свои, ещё не написанные, истории. И его роль теперь была другой — не участника, а того, кто может подсказать, как не наступить на те же грабли. Тупая, знакомая боль в колене, как назойливый сигнал из прошлого, дёрнула его под столом. Фред слегка передёрнулся, стараясь не подать виду. Старая травма. Остаток того самого проклятого дня — «Операция: Семь Поттеров». Тогда Джордж потерял ухо, а он сам, отвлекаясь на крик отца, пропустил заклинание, которое пришлось по ноге. С тех пор коленная чашечка напоминала о себе в непогоду, при усталости, а иногда вот так — просто так, будто призрак того проклятого проклятия решил напомнить о себе. Но боль была почти ничем. Сущей ерундой. Особенно если думать о том, кто её лечил. И при каких обстоятельствах… Мысль, как крюк, зацепилась за край памяти и потянула за собой. Он снова, против воли, погрузился в воспоминания. *** Тот день в доме на Тисовой улице. Воздух был густ от страха, зельеварения и сдавленного напряжения. Они все собрались здесь, вокруг Гарри, для безумной авантюры. И он, и Джордж были частью плана — они тоже должны были стать «Гарри». Для Фреда это было дико, опасно, но и… забавно в каком-то извращённом смысле. Его удивило присутствие Флёр. Его новоиспечённой почти невестки. Она стояла, бледная, но с тем же стальным огнём в голубых глазах, что и всегда. Вид у неё был нервный, она теребила край своего платья. Билл, её муж, стоял рядом, пытаясь её успокоить, что-то шепча на ухо. И она, обычно такая гордая и независимая, на миг прильнула к нему, вжавшись в его плечо, как будто ища опоры. Картина была трогательной и немного сюрреалистичной — его старший брат, весь в шрамах от Фенрира, утешает свою красавицу-жену перед лицом смертельной опасности. Джордж не удержался и подколол пару шуток в их сторону, пытаясь разрядить обстановку. Фред же просто смотрел на них и мило улыбался. Не той озорной ухмылкой, а чем-то более мягким, почти грустным. Он был рад за Билла. — Завидую, — сказал как-то Билл, обнимая Флёр за плечи и глядя на Джорджа, который уже копался в груде одежды Поттера. — Хоть у Анжелины сейчас экзамены у родителей, а не здесь, в этой мясорубке. Джордж лишь закатил глаза, отбрасывая очередную пару потрёпанных джинсов. — Да уж, лучше зубрить заклинания, чем готовиться стать мишенью для Пожирателей. Она умница. И тут Фред заметил движение. Билл достал из кармана что-то большое, перламутровое, сверкающее — морскую ракушку небольших размеров. Он что-то тихо сказал Флёр. Та взяла её, глаза расширились от удивления, а потом она прижала раковину к уху. И… начала слушать. А затем, отойдя чуть в сторону, тихо, очень тихо заговорила в неё, прикрыв ладонью рот и раковину. — Что это? — спросил Фред, кивнув в сторону ракушки. Билл обернулся, на его лице была тень усталой улыбки. — Маггловский «телефон», только волшебный. Она… разговаривает с доверенным лицом. На всякий случай. «Доверенное лицо». Слова повисли в воздухе. Фред просто пожал плечами. У каждого в этот день были свои тайны, свои последние звонки, свои прощания. У кого-то — с любимыми, у кого-то — с самими собой. Он не стал вдаваться в подробности. У него были свои демоны и своя история. Он подошёл к столу, где стояли склянки с густым, отвратительным на вид зельем. «Оборотное». Он залпом выпил свою порцию. Знакомое, ужасающее ощущение перестройки костей, сжатия мышц, изменения зрения охватило его. Он стал ниже. В глазах появилась резкость, которую давали очки. Он почувствовал странную лёгкость в карманах — отсутствие привычных безделушек для шуток. Он стал Гарри Поттером. Непривлекательным, очкастым и обречённым на погоню. *** Воздух трещал от зелёных вспышек, свиста заклятий и криков. Фред, в облике Гарри, метался на метле, его тело работало на чистом инстинкте. Пятнадцатое, шестнадцатое, семнадцатое заклинание проносилось мимо, оставляя после себя запах сожжённого воздуха. Впереди он видел широкую спину отца на другой метле. Артур Уизли, обычно такой мирный и рассеянный, сейчас был грозной, яростной силой. Он прикрывал его, отбивал проклятия, летел так, словно готов был своим телом закрыть его от любой беды. И от этого, сквозь леденящий страх, сквозь адреналин, в груди у Фреда теплился крошечный, жгучий огонёк: отец. Его отец. Защищает его. Но хаос был слишком густым. Один из Пожирателей, меткий и безжалостный, поймал момент, когда Артур отвлёкся на другого. Ярко-багровая молния, похожая на раскалённую проволоку, прошила пространство. Фред почувствовал не удар, а резкий, режущий холод, а затем взрывную, ослепляющую боль чуть выше колена. Заклятие не попало прямо в сустав, но прошло так близко, что казалось, разрезало саму связку, удерживающую мир в равновесии. Боль была острой, почти тошнотворной. Но разум, закалённый годами риска и побегов от Филча, кричал громче боли: СКРЫТЬСЯ! Он вцепился в метлу, стиснув зубы, и рванул вниз, следуя за отцом в густой туман, который должен был быть их спасением. И вот они — перед Норой. Знакомые, кривые очертания дома, свет в окнах. Воздух, свободный от воя проклятий. Они приземлились, и Фред едва удержался на ногах, его левая нога горела огнём и отказывалась держать вес. Адреналин ещё бешено колотился в висках, заливая все другие чувства. Дверь распахнулась, и на пороге появились Ремус Люпин и Гарри — настоящий, бледный, с огромными глазами. Фред, тяжело дыша, даже не заметил выражения их лиц — не ожидающей радости, а какой-то сдержанной, тяжёлой скорби. — Фред! Артур! Слава богу! — крикнул Ремус, делая шаг вперёд. Но его взгляд скользнул по ним, и он добавил, и его голос прозвучал приглушённо, словно сквозь вату: — Джордж… Джордж ранен. Серьёзно. Слова долетели до сознания Фреда с запозданием. «Джордж ранен». Всё остальное — его собственная пылающая нога, облегчение от спасения, даже присутствие отца — мгновенно испарилось. Мир сузился до этих двух слов. Он не думал. Не чувствовал своей боли. Он оттолкнулся от метлы и, хромая, почти падая, бросился вперёд, обгоняя отца, влетая в тёплый, пропахший пирогами и теперь ещё — страхом и кровью — дом. Его единственной мыслью было добраться до брата. Всё остальное, включая рану, которая позже станет его вечным напоминанием об этом дне, перестало существовать. В гостиной Норы царил хаос, густой от запаха крови, пыли и паники. И в центре этого хаоса, на диване, залитым алым, лежал Джордж. Его лицо было белым как мел, а левая сторона головы представляла собой ужасное, пульсирующее месиво из плоти, крови и обгорелых волос. Там, где должно было быть ухо, зияла страшная рана. Фред подбежал, едва не споткнувшись о собственную, забытую теперь боль в ноге. Он упал на колени рядом с диваном, его руки дрожали. Он думал, что уже достиг предела страха сегодня — когда уворачивался от «Авады», когда чувствовал, как заклятье режет его ногу. Но это… вид брата, такого бледного, такого искалеченного… Этот страх был другим. Глубоким, первобытным, леденящим душу. Это был страх потери второй половины себя. И тогда Джордж открыл глаза. Мутные от боли и шока, но всё те же — озорные, братские. Он посмотрел на Фреда, и его губы, бледные и потрескавшиеся, дрогнули в попытке улыбнуться. — Эй, огненнорыжий… — прохрипел он, голос был слабым, но узнаваемым. — Я выгляжу… ослепительно? Шутка. Дурацкая, неуместная, абсолютно уизлийская шутка в лицо смерти и боли. И в этот миг Фред понял. Понял, что даже здесь, на краю пропасти, они были дураками. Оба. Их связь, их безумие, их способность находить смешное в самом ужасном — это была их броня, их суть. Слёзы, которых он даже не чувствовал, навернулись ему на глаза. Он протянул руку, осторожно, как к чему-то невероятно хрупкому, погладил брата по непострадавшей щеке. — Ослепительно, — хрипло подтвердил он, его пальцы скользнули к краю ужасной раны, пытаясь оценить масштаб, понять, что можно сделать. Весь его мир сузился до этого бледного лица, до хриплого дыхания, до этой раны. Он не видел суеты вокруг, не слышал голосов. И тут снаружи раздался оглушительный грохот — звук грубого приземления, удар о землю, а затем — резкий, сильный удар в дверь Норы, от которой задрожали стены. В доме мгновенно воцарилась напряжённая тишина, сменившая хаос. Все, кто был на ногах — Молли, Артур, прибежавшие Ремус и Гарри, — в один миг наставили волшебные палочки на вход. Дверь с треском распахнулась. В проёме, запылённая, с растрёпанными волосами и диким, испуганным взглядом, стояла Флёр. Она тяжело дышала, в руке сжимая ту самую большую ракушку. Но её голос, когда она заговорила, перекрыл все остальные звуки. Он был высоким, пронзительным, полным отчаяния и вины: — Линнея! Я… я не успела тебе сказать! Это Джордж, а не… не Фред! Я не сказала! Имя прозвучало в воздухе, как удар грома среди ясного неба. Но Фред его не услышал. Вернее, услышал, но мозг отказался обрабатывать. Потому что за спиной Флёр, в проёме двери, появилась ещё одна фигура. Она была бледной как призрак. Её коричневые волосы были сбиты ветром, на щеке — полоса грязи или сажи. Она стояла, замершая на пороге, её тёмные глаза лихорадочно метались по комнате, пока не нашли на диване — сначала кровавое тело Джорджа, а потом… его. Фреда, стоящего на коленях в луже крови брата, с лицом, искажённым ужасом и безумной надеждой. Это была она. Та самая. Та, о которой он думал больше двух лет, каждый день, каждую ночь, с той самой боли, что была сильнее любой физической раны. Линнея. Но в этот момент Фред ничего не видел. Вернее, видел, но его сознание отказывалось складывать картинку воедино. Он видел только месиво возле уха Джорджа, только его бледное лицо, только страх, что брат может уйти. Всё остальное — грохот, голос Флёр, фигура в дверях — было просто шумом, туманом на периферии его личного ада. Единственной реальностью была кровь на его руках и тихое, прерывистое дыхание его второй половины. Всё остальное перестало существовать.