Глава 7, грядет война
25 февраля 2026 г., 11:27
Всё лето Элинор провела у дядюшки Слизнорта — особняк пустовал мрачно после его отъезда за границу, комнаты пыльные паутина в углах камин холодный зола серая, лаборатория зельеварная котлы чугунные бурлили днями ночами пар фиолетовый едкий аромат аконита бербериса мандерагоры висел тяжёлым туманом. Она варила противоядие от укуса Нагайны — руки бледные венозные дрожали от усталости пальцы мозоли от ступки пестика кожа сохла щёки впали румянец угас глаза зелёные изумрудные тускнели тоской, живот 5-6 месяц шар небольшой, давил рёбра плод кувыркался, сердцебиение 150 ударов пульсировало в унисон её тревоге, мантия зелёная распахнутая платье хлопковое белое мокрое от пота липло к коже полоски растяжек розовые жгли, крем не помогал.
Северус приходил только переночевать — трансгрессия хлопок глухой за полночь. Дверь скрипит, мантия чёрная в пыли Лорда запах серы, зелий, сапоги сафьяновые в грязи снимает тихо, чтоб не разбудить, ложится сзади руки притягивали талию, обнимают ладонь плоская живот накрывает плод толкается отцу приветствием дыхание горячее в шею обдаёт ветивер слабый шепот "Любовь моя спи" хриплое, засыпал мгновенно храп тихий ровный, мускулы расслаблены. Утром уходил до рассвета — шаги крадущиеся дверь хлопок трансгрессии эхо затихает, пока Элинор спала кудри чёрные по подушке разметались, губы приоткрыты дыхание глубокое, слеза по щеке мокрый след от снов тоскливых.
Элинор скучала невыносимо — сердце разрывалось тоской острой каждый день пустота грудь сжимала слёзы хлынули в котёл пар солёный стал "Где ты Северус? Руки твои сильные обнять хочу, тело горячее прижаться грудь к груди" — шептала про себя пальцы мантию его сжимали вчерашнюю запах ветивер слабеющий вдыхала носом уткнувшись, рыдала в подушку перья пуховые мокрые. Тело ныло от одиночества — грудь набухла капли проступало соски тёмные, ноги отёчные тапочки жали, бёдра полные дрожь желания сковывала низ живота жаром сладким "Близости хочу твоей Северус. Внутри меня заполни, месяцы разлуки губы твои жгучие, руки в кудрях моих" — фантазии жгли щёки румянец предательский дыхание сбивалось пальцы живот гладили но пусто без него. Хотела просто посидеть пообщаться — глаза зажмуривала представляя голос бархатный гласные тягучие "Элинор любовь моя" шептал у виска слёзы текли "Побудь со мной Северус, слова твои душу греют, взгляды твои чёрные топят в любви. Посидим у камина, чай мятный выпьем, плод наш почувствуем вместе, тоска невыносима без тебя".
Вечера тянулись мукой — котёл остывал пробирки флаконы радугой пергаменты перья гусиные "Противоядие 87% готово тест змея" записывала механически слёзы капали чернила размывали сердце колотилось тоской.
Элинор сидела в кресле у камина — огонь потрескивал слабо поленья догорали угли красные блики бросали на лицо бледное уставшее, живот 6 месяц шар давил лёгкие, дыхание тяжёлое, мантия зелёная распахнутая, платье хлопковое белое мокрое. Чай чёрный в чашке фарфоровой пар мятный слабый остыл глоток горький язык обжёг без сахара пила механически глаза зелёные изумрудные тусклые уставились в книжку "Зелья продвинутые" страницы пожелтели пергамент шуршал пальцы листавшие дрожали тоска сжимала грудь "Что ещё делать беременной одной в этой пыльной клетке".
Столик рядом ужин остывал — курица запечённая корочка, хрустящая соус грибной густой, картофель пюре, белоснежный салат, шпинат свежий, сок апельсиновый пенящийся тарелка серебряная, нож, вилка ждали Северуса аромат манящий, но сердце ныло пустотой "Придёт ли сегодня или опять ночь с Лордом дни в школе ненависть студентов".
Дом дяди Горация надоел до дрожи — переехали сюда летом особняк мрачный комнаты пыльные, паутина гобелены выцвели, коридоры эхом шаги одиночества отдавались, кухня холодная, плита чугунная, лаборатория котлы чугунные пар едкий воспоминания о противоядии Нагайны горечи во рту, скука невыносимая душила слёзы, блеск, зелёные глаза каждый день один и тот же камин, кресло, чай, книжка, живот гладила пальцы мозолистые от ступки одиночество грызло изнутри "Без никого, без голосов, без касаний умираю тенью".
Северус пропадал — школьные дни начались. Мантия чёрная директорская вышитая серебром змеями, уроки зельеварения Защита проклятья нейтральные студенты шипят "Предатель Дамблдора!" ненависть взгляды жгут спину собрания Лорда ночи Малфой-Мэнор серы запах палочка в руке белок костяшек "Золотое трио пропало: Гарри, Гермиона, Рон. Ищут все, Лорд рычит, новые приказы" — приходил измотанный глаза чёрные, ввалились щетина колючая. За полночь ложился, сзади руки талию обнимали, плод чувствовал, засыпал храп ровный; утром трансгрессия хлопок до рассвета уходил пока спала.
Понимала Элинор разумом — сердце щемило болью за него "Директор новый, школа ненавидит, шепоты за спиной, уроки ведёт железной рукой, Лорд ночами планы, тьмы, золотое трио пропало, тени угроза всем " — слёзы капали книжку страницы мокрые, но тоска переросла раздражение ядом сладким. "Надоело понимание это одиночество, грызёт душу хочу тебя Северус не тень ночная, а мужчину страстного руки сильные, тело горячее, губы жгучие близость яростную, как раньше любовь нашу первую, когда мир горел в объятьях твоих посидим поговорим взгляни на меня не сквозь усталость, а любовью горячей".
Губы прикусила кровь солоноватая глаза закрыла фантазия вспыхнула — поцелуй страстный язык мятный его слёзы текли "Вернись ко мне живым".
Вдруг воздух сжался хлопок трансгрессии резкий — за дверью стук тяжёлый настойчивый дерево задрожало эхом, Элинор вздрогнула сердце ухнуло миг надежды "Северус!" — но разум шепнул холодно "Он не стучит, а входит тенью, своей палочкой дверь открывает привычка зельевара".
Вскочила резко пружины кресла взвизгнули ноги отёчные, босые пол холодный обожгли, палочка дубовая 11 дюймов выхватила из рукава мантии зелёной, хватка стальная дрожь пальцев наставила на дверь массивную дубовую руны серебряные поблёкли "Кто там?!" — крикнула громко голос звонкий, мелодичный сорвался. Страх смешался с раздражением, вкус губ облизнула плод замер тревожно.
Голос до боли знакомый эхом за дверью — "Это я Гермиона Грейнджер, Рон, Гарри, мисс Слизнорт, впустите пожалуйста!" — Гермиона тон уверенный, но дрожь нотка усталости, акцент чистый гриффиндорский логика стальная.
Элинор замерла кровь стынет сердце колотье бешеное 140 ударов "Золотое трио искал их Северус, Лорд, Орден, шпионы здесь в доме дяди Горация?!" — шок волной грудь сжал палочка не опустила "Алохомора". Дверь скрипнула распахнулась, щель тёмная тени троих впустила палочка наготове мерцала зелёным "Входите медленно руки показывайте" — тон командный голос дрожь предательская.
Гермиона шагнула первой — волосы каштановые пушистые спутаны, мантия коричневая рваная, глаза карие умные тревогой вспыхнули, бросилась обнимать крепко руки худые спину Элинор обвили живот 6 месяц мешал шар между ними, но Гермиона прижалась щека к щеке "Мисс Слизнорт, спасибо, спасли нас!" — шепнула горячо слёзы блеск дыхание сбивчивое запах пергамента и пыли дорогой подруги неожиданной.
Гарри шагнул следом — очки круглые кривые, шрам-молния, алый глаза зелёные, как у неё вспыхнули благодарностью, руки худые плечи обняли легко, живот обтёк ладонь спину погладила "Спасибо огромное мисс" — голос тихий хриплый шрам жгло болью недавней мантия чёрная гриффиндорская звезда на груди тусклая.
Рон последним — рыжие волосы вихрем веснушки бледные глаза голубые виноватые обнял неловко руки длинные живот обошли ладонь плечо сжал крепче обычного "Мисс Слизнорт, Вы ангел!" — пробормотал акцент ирландский, густой румянец щёк от смущения слёзы сдержал мускулы челюсти дрогнули.
Элинор удивилась до дрожи — сердце молотом билось шок переполнял зелёные глаза расширились рот приоткрыт "Вы трое пропавшие, Северус искал, Лорд рычал, Орден шептался, здесь в доме моём?!" — голос сорвался руки палочку не выпустили, объятия ответила машинально тепло их тел жизни пульс чужой тронул душу, но разум кричал "Что теперь Северус, Лорд узнает?" слёзы растерянности блеск румянец пылающий.
Элинор стояла в коридоре у распахнутой двери — сердце колотилось бешеным молотом в груди, 140 ударов эхом отдавалось в ушах, зелёные глаза изумрудные расширились шоком и растерянностью, ладонь с палочкой дубовой дрожала стальной хваткой не сдавая, живот 6 месяц шар упругий мешал балансировать дыхание рваное грудь вздымалась тяжело мантия зелёная шуршала от каждого вздоха. "Золотое трио здесь у меня, Северус ищет, Лорд рычит, Орден шепчется, спасать их или выдавать тень предательства?" — мысли вихрем мозг жгли тоска одиночества сменилась решимостью внезапной любовь к жизни вспыхнула искрой "Помогу ребятам Северус поймёт герой мой поймёт".
— Проходите наверх быстро, — скомандовала звонко, мелодично голос, дрожь командный, нотки стальные пальцы палочку сжали крепче указала на лестницу скрипучую деревянную ступени потемневшие. — Северус туда не трансгрессирует привычка зельевара первый этаж, вам время убежать дам если Лорд узнает или Орден все пропало идите!
Гермиона кивнула глаза карие вспыхнули благодарностью, волосы пушистые каштановые спутаны, шагнула первой. Рон веснушки бледные рыжие вихри — топот лёгкий лестницу заполнил шаги эхом отдавались, коридор пыльный паутина углов дрожала.
Наверху коридор узкий тёмный факелы тлеют — Элинор впереди шла живот мешал, шаги медленные босые, ноги пол холодный жгли, тапочки забыты внизу:
— Идите прямо до конца по коридору быстрее! — поторопила голос срывался тревога сжимала горло слёзы блеск сдержала.
Гермиона замерла у стены голой гранитной трещины паутина:
— Мисс там ничего нету тупик! — голос логика чистый удивление дрожь нотка.
Элинор улыбнулась криво, нервами, зелёные глаза блеск решимости:
— Идите вперёд быстрее, не спорьте, Северус может явиться в любой миг, не знаю придёт ли вообще — тон твёрдый сердце ныло страхом за них, за себя, за плод. "Дура я, спасаю врагов его, но жизнь свята".
Прошла мимо троих впереди — живот шар прошёл мимо плеч их тесно ладонь стену коснулась гранит холодный пальцы дрожали "Аперчо!" — заклинание хриплое, палочка вспышка серебряная, стена дрогнула, руны древние проступили золотом, дверь тайная проявилась контур резной гадюкой, ручка латунная пыльная скрипнула, открываясь щель тёмная.
— В детстве тайник мой пряталась от дяди Горация, сладости, книги заходите, — прошептала горячо румянец щёк от волнения палочку опустила чуть но хватка не ослабла.
Золотое трио шагнуло внутрь — комната уютная неожиданная стены обои выцветшие зелёные, три кровати деревянные, каркасы дубовые, матрасы пуховые, одеяла шерстяные, подушки, наволочки, монограммы "ЭС" чистые, свежие маленькая кухня, плита газовая чугунная, кастрюли медные, ложки деревянные, столик круглый, четыре стула, ванна чугунная, ножки львиные, краны латунные, полотенца висячие белые. Запасы продуктов, полки дубовые: банки, мёд, варенье; крупа: гречка, рис; мука, мясо копчёное/вяленое, сыр жёлтый, хлебцы цельнозерновые, фрукты: яблоки морщинистые, но спелые чистота идеальная, пылинки не танцуют, воздух свежий вентиляция домовой эльф трудился незримо.
Гермиона ахнула глаза расширились восторгом.
— Спасибо, мисс Слизнорт, Вы нас спасли!" — шепнула слёзы блеск, бросилась обнимать крепко, руки худые спину обвили живот обтёк, щека к щеке прижалась тепло дружбы неожиданной.
Рон обнял неловко рыжие волосы щеку коснулись веснушки пылали улыбка кривая "Ангел вы мисс!" — пробормотал хрипло мускулы челюсти дрогнули благодарность глаза голубые мокрые. Гарри обнял легко очки блеснули зелёные глаза как у неё "Спасибо огромное" — тихо голос, шрам жгло, ладонь плечо сжал тепло братское.
Элинор сердце таяло от их тепла слёзы радости хлынули щёки мокрые.
— Не выходите лишний раз. Северус увидит плохо кончится, Лорд узнает хуже! Шпионы повсюду прячьтесь! — предупредила твёрдо голос дрожь нежности зелёные глаза сияют решимостью.
Гермиона кивнула.
— Хорошо, мисс — палочка махнула "Муфлиато", "Реппело" ,"Фиделиус мини" комната затихла невидимая неслышимая тени поглотила.
— Спасибо Элинор вы святая, — хором шепнули трое, глаза благодарные.
— Если нужно вы зовите домового эльфа или патронус шлите лучше. Я заходить буду каждый день, еда, вода, зелья, витамины — сказала мягко любовь материнская переполняла румянец пылающий улыбка дрожащая — Доброй ночи, ребята, держитесь! — вышла дверь скрипнула за ней руны золотые мигнули тайна заперлась.
Элинор в коридоре замерла пальцы щёлкнула "Тадди!" — хлопок белый эльф возник ушки трепещущие глаза-мячики голубые.
— Мисс Элинор, Тадди, здесь!
— Тадди, милый, никому ни слова, Северусу не говори, никому! Тайна святая заходи к ним три раза в день, еда горячая, чистота, порядок. Сейчас отнеси ужин курицу, пюре, салат, сок, продукты свежие, — шепнула горячо слёзы блеск пальцы его ручку узловатую сжали мольба сердце колотилось страхом за всех.
Тадди ушки затрепетали слёзы радости.
— Тадди клянётся! мисс Элинор Тадди молчит! — щёлкнул пальцами, тарелки дымящиеся исчез эльф хлопок трансгрессии затих.
Элинор спустилась вниз лестница скрипела ступени шаги тяжёлые живот мешал дыхание сбивчивое сердце стучало тревогой "Северус увидит ли, поймёт ли, ненависть Лорда" — вошла в гостиную увидел Северуса в кресле сидел, локоть подлокотник упирал, глаза чёрные потухшие, щетина колючая, мантия чёрная помятая, свисала складками, взгляд встретил её блеск, усталости, любви.
Элинор подошла сзади к креслу Северуса — шаги босые бесшумные, пол холодный жгут ступни, сердце колотилось надеждой смешанной с тоской, руки ладони гладкие дрожали, когда плечи его мускулистые обняли тепло мантии чёрной сквозь ткань впитала, живот коснулся спинки кресла плод замер чуя её волнение. Губы розовые у виска его коснулись дыхание горячее шею обдало лавандой слабой.
— Северус, любимый, ты ещё не поужинал? Пойдём к столу курица остывает, пюре, салат ждёт тебя — прошептала звонко, мелодично голос дрожь нежности, забота слёзы блеск сдержала, румянец щёк от любви.
Северус отмахнулся резко, локоть дёрнулся, руку её ладонью смахнул холодно как пыль.
— Устал, Элинор, спать хочу — буркнул хрипло низко бархатно гласные тягучие без взгляда глаза чёрные в огонь камина вперил, щетина колючая челюсть сжата мускулы стальные усталость гнёт плечо.
Элинор замерла кровь стынет сердце разорвалось обида острая ножом вонзилась слёзы хлынули горячие щёки жгли мокрые дорожки солоноватые губы дрожь предательская "Оттолкнул меня, тень моя как чужую, скучаю по тебе, а ты..." — всхлип вырвался горло сжатое спина прогнулась болью пальцы мантию его сжали миг но отпустили "Как знаешь Северус" — выдохнула срывающимся голосом, зелёные глаза потухли, кудри чёрные по плечам упали беспомощно, повернулась медленно ноги подкосились кресло следующее нашла, слёзы текли тихо.
Северус сидел молча — локоть подлокотник упирал, взгляд пустой, огонь бликами лицо освещал, угли тлели красным потом. Встал резко пружины скрипнули, шаг тяжёлый сапоги сафьяновые, стукнул даже не взглянул на неё. Спальня дверь скрипнула, захлопнулась, лёг спать, храп ровный эхом ночи.
Элинор всю ночь проплакала в кресле у камина — слёзы рекой лили щёки, опухли глаза, жгучие красные веки слиплись, мантия зелёная сползла, плечо родинка ключицы блеск, пепел камина сыпался, сердце разрывалось тоской обидой "Северус мой, отталкиваешь скучаю по рукам твоим, по телу горячему, по близости яростной, по взглядам чёрным топящим, а ты тень холодная, почему любимый больно так" — всхлипы рвали грудь, ладони живот гладили, плод толкался успокаивая, слёзы капали, платье мокрое, дыхание рваное, ночь тянулась мукой, одиночества любовь болела раной открытой.
Утром стояла на кухне, глаза красные опухшие, слёзы высохли коркой солёной, кудри растрёпаны, зелёные глаза тусклые, руки дрожали над плитой чугунной омлет пушистый жарила, шпинат, свежий яйца куриные, сыр натёртый, тосты хрустящие, авокадо ломтиками, сок апельсиновый пенящийся, большой завтрак для гостей троих запасы гречка, рис, мясо, сыр, большой котёл бульона, аромат манящий пар шёл, но душа ныла пустотой "Гостей спасла, тайна свята, а ты Северус оттолкнул".
Северус спустился сапоги стукнули лестницу холодно.
— Есть что поесть? — голос бархатный тягучие, гласные без тепла, глаза чёрные вперёд смотрят, мантия свежая щетина сбрита гладкая кожа.
Элинор не повернулась — спина прямая, в плечах дрожь предательская, взгляд в плиту упёрла, сердце сжалось страхом, обида свежая. Минута тишина тяжёлая воздух звенел.
— Есть что поесть? — повторил ближе, шаг сапог стукнул, ладонь её локоть сжал развернул лицом к лицу хватка стальная нежная.
Элинор взгляд опустила — ресницы мокрые, дрожь губ, подбородок задрожал, слёзы блеск свежий зелёные глаза прятала стыдом болью "Не смотри Северус, увидишь боль мою".
Северус пальцы жилистые подбородок взяли нежно, большой палец щеку погладили, вверх подняли лицо её к своему — глаза чёрные встретили красные опухшие слёзы свежие, сердце ухнуло, пропустило удар лицо серьёзное, холодное сменилось мгновенно ужасом, бровь левая дрогнула, челюсть отвисла мускулы расслабились, страх волной глаза расширились "Элинор, что слёзы мои, прости, потеряю тебя, плод наш!" — без слов паника сжала грудь слеза блеск предательский.
Элинор подумала миг "Страх. Боится потерять меня, видит боль мою, любит всё-таки" — сердце дрогнуло, любовь вспыхнула искрой слёзы хлынули сильнее.
Северус ничего не сказав обнял крепче — руки мускулистые спину прижали талию притягивая, ладони плоские живот обтекли, губы сухие её губы накрыли поцелуем страстным, жадным, ненасытным. Язык вторгся мятный вкус его, солоноватый её слёзы, слюна блестела губы мокрые 30 секунд дыхание смешалось, стон хриплый вырвался, горло жар венами гудел желание голодное.
Элинор поначалу оттолкнуть хотела — руки ладони грудь его твёрдую упёрли, пальцы мантию сжали "Отпусти." — но настойчивость его сломала сопротивление, нравилось тепло губ, жар языка, дрожь сладкая, низ живота сковала, стоны тихие в губы его глухие нравились ему рычал низко.
Северус руки её ладони с груди забрал, переплёл пальцы свои, поцелуй прервал, на миг оторвался дыхание рваное грудь вздымалась, глаза чёрные туманом страсти затянуты.
"Любовь прости" — хрипло выдохнул, новый поцелуй начал, губы жадно куснул нижнюю, язык ласкал нёбо, руки мелькали по спине кругами, талии сжали, попу полную ладонями сжали сильно пальцы впились плоть мягкую Элинор, стон в губы его вырвался громкий, дрожь тело содрогнулось жар, сладкий, ноги подкосились ему нравилось явно, рычал низко животик шар между ними тёрся плод замер возбуждение чуя.
Элинор, рука дрожащая от смеси страсти и нетерпения, медленно опустила ниже, — пальцы тонкие, бледные, венозные, прошлись по выпуклости брюк его чёрных, шерсть тонкую ткани прошлись, по всей длине члена упругого, твёрдого, пульсирующего жаром сквозь ткань, тепло обожгло ладонь, верх и вниз движение медленное, дразнящее, большой палец головку надавил кругами, лёгкими касаниями, чувствуя, как набухает ещё сильнее, капля предэякулята пропитала ткань солоноватым ароматом. Северус простонал низко, хрипло, горло сжалось спазмом удовольствия, оторвался от поцелуя на миг, глаза чёрные, затуманенные голодом, метнулись вниз, удивление вспыхнуло в зрачках, "Элинор... любовь моя, что ты..." — выдохнул бархатно, гласные тягучие дрожат от напряжения, но губы снова накрыли её жадно, язык вторгся глубже, слюна блестела на подбородках, смешанная с её слёзами солоноватыми.
Элинор оторвалась резко, дыхание рваное, грудь вздымалась судорожно, губы опухшие, розовые, мокрые от слюны и страсти, блеск соблазнительный, румянец пылающий на щеках, глаза зелёные, изумрудные, туманом желания затянуты, полные триумфа и любви, — усадила его на стул кухонный, дубовый, ножки стукнули полом с глухим звуком, руки ладони грудь его твёрдую толкнули, мускулы стальные поддались воле её, локоть подлокотник упирал, голова откинулась назад, шея вытянулась, вены пульсирующие проступили, блеск пота на коже, ожидание дрожь предательская бёдра напряглись, глаза полузакрыты, веки трепещут, "Да, любовь... пожалуйста..." — простонал хрипло, голос сорвался на рык, тело трепетало в предвкушении.
Рука её ловко в брюки скользнула, расстёгивая пуговицы, молнию ширинку ловко, пальцы дрожали от возбуждения, член упругий, горячий, от возбуждения достала, пульсирующий в ладони, вены набухшие синие, головка розовая, блестящая от смазки, капля предэякулята солоноватая стекала, подняла глаза зелёные в чёрные впились мольбой, страстью, вызовом, Северус откинулся дальше, дыхание сбивчивое, стон глухой вырвался из груди, руки подлокотники сжали, белок костяшек побелел, шея мышцы напряглись, пот лба градом скатился.
Элинор кончиком языка прошлась по всей длине медленно, снизу вверх, дразня уздечку языком плоским, головку обвела кругами нежными, солоноватый вкус его возбуждения рот наполнил, мускусный, мужской, стоны её тихие, вибрирующие, передались члену дрожью сладкой, Северус простонал громче, бёдра дёрнулись вперёд инстинктивно, руки подлокотники скрипнули, "Элинор... дразнишь... пожалуйста, глубже..." — рычал низко, голос бархатный сорвался хрипом, глаза закатились от наслаждения.
Перестала дразнить, взяла полностью в рот, — губы розовые растянулись туго, ствол обхватили бархатным кольцом, язык давил снизу волнами, щёки втянула, создавая вакуум сладкий, головка упиралась в горло, слюна текла обильно, подбородок мокрый блестящий, голова вверх вниз ритм ускоряла, движения плавные, глубокие, глотки ритмичные, стоны её глухие, вибрирующие, член в ротном тепле пульсировал сильнее, Северус голову запрокинул полностью, шея мышцы напряглись дугой, глаза закатились белком, "Слишком... давно... любовь моя... не могу..." — хрипел, пытаясь сдержать стоны громкие, но безуспешно, эхо кухни наполняли звуки влажные, чавканье, глотки, его рык низкий, животный.
Элинор и забыла о золотом трио наверху в тайной комнате, — звуки глушит заклинания Гермионы муфлиато реппело, но страсть ослепила полностью, разум затмил жар тела, низ живота сладкая судорога сжимала, плод замер, чуя её возбуждение, сердцебиение 165 ударов пульсировало в унисон стонам, она занялась делом с полной отдачей, губы работали быстрее, язык кружил головку, руки бёдра его сжали, ногти впились в плоть.
Северус пытался сдержать стоны, — губы прикусил кровь проступила, но слишком сложно после месяцев разлуки, удовольствие от любимой девушки, тело дрожало на грани, бёдра толкались навстречу, руки её кудри чёрные растрепали, пальцы впились в волосы нежно, но крепко, вот-вот кончит, спазм подкатил яростный.
Он кончил резко, взрывно, — член дёрнулся спазмом мощным, семя горячее, густое, солоноватое фонтаном ударило в горло её, пульсациями, Элинор сглотнула послушно всё до последней капли, горло сжалось ритмично, губы облизнула медленно, блеск спермы на них соблазнительный, подняла голову, глаза зелёные сияют триумфом, любовью, удовлетворением, подбородок мокрый, слюна и сперма смешались, улыбка дрожащая, губы распухшие, "Любимый мой... вкус твой..." — шепнула хрипло, голос севший от усилий.
Северус, дыхание рваное, глаза чёрные полные блаженства и голода, приподнял платье белое хлопковое дрожащими руками, — ткань задрал к талии, бёдра её полные, мягкие, обнажил, трусики кружевные чёрные стянул в сторону пальцами ловко, член упругий, всё ещё твёрдый, блестящий от слюны её, головка к входу влажному, горящему приставил, усадил на себя медленно, сантиметр за сантиметром, ствол вошёл туго, стенки влагалища обхватили жаром, пульсацией, сок её тёплый стекал по стволу, Элинор застонала громко, протяжно, голова запрокинулась, кудри чёрные растрепались волной, руки плечи его сжали, ногти впились сквозь мантию, "Северус... глубже... дааа..." — выкрикнула, низ живота судорога сладкая нарастала, плод замер в шоке от её экстаза.
Он двигался в ритм уверенный, мощный, — бёдра вверх толчки сильные, член глубоко входил, касаясь шейки матки, ускорял темп постепенно, мокрые звуки шлепки кожи о кожу эхом кухни разносились, пот лба их смешался, стоны её сдерживала из последних сил, губы прикусила до крови, но оргазм накрыл волной цунами, тело содрогнулось конвульсивно, влагалище сжалось спазмом тугим, платье намокло пятнами тёмными, Северус рычал низко, животно, семя второе горячее излил внутрь мощными толчками, оргазм синхронный, дрожь волны тела их сковали, слёзы счастья, облегчения текли по щекам её солоноватые.
Элинор целовала шею его жадно, — губы мокрые, горячие, следы оставляли влажные, солоноватый вкус пота, щетины колючей, язык сосуды пульсирующие лизала медленно, дыхание горячее ухо коснулось, покусывала мочку нежно, "Любимый... ненасытный мой... ещё..." — шептала стоны тихие, вибрирующие, тело всё ещё трепетало эхом оргазма.
Северус ненасытный, голодный после месяцев, — член всё ещё твёрдый внутри остался, пульсировал слабо, руки попу её полную сжали сильно, пальцы впились в плоть мягкую, оставляя красные следы, второй раз начал толчки медленные, глубокие, ритм наращивал постепенно, круговыми движениями бёдер, стоны тихие кухню наполнили снова, Элинор извивалась бёдрами навстречу, трусики сбоку мокрые от соков их, оргазм второй накрыл слаще, дольше, тело обмякло блаженно, голова плечо его упала, слёзы блаженства текли ручьями, "Да... Северус... люблю..." — стон вырвался протяжный, низ живота дрожь сладкая утихала волнами.
Он поцеловал губы её жадно, глубоко, язык ласкал нёбо, "Я люблю тебя, Элинор, всем сердцем, до конца дней моих, прости тень мою, любовь моя", — прошептал хрипло, глаза чёрные сияют любовью чистой.
— Люблю тебя, Северус, моё сердце твоё навек, тело душа всё твоё, — ответила звонко, мелодично, слёзы счастья текут, губы улыбка дрожащая, объятия крепче, тела слились в поту и любви.
Элинор, тело всё ещё трепещущее эхом оргазмов, медленно отстранилась от Северуса. Дыхание её было рваное, грудь вздымалась судорожно, губы — опухшие, мокрые от слюны и спермы его, с солоноватым вкусом. Глаза зелёные, изумрудные, затуманенные блаженством и любовью, румянец пылающий на щеках не угасал. Платье белое, хлопковое, задрано к талии, трусики чёрные, кружевные, сбоку сдвинуты, влагалище пульсировало послевкусием, соки стекали по бёдрам внутренним тёплой липкой влагой. «Любимый... завтрак остывает...» — прошептала хрипло, голос севший от стонов. Встала на дрожащих ногах, живот 6-й месяц, шар небольшой, мешал балансу. Поправила трусики мокрые, платье опустила, ткань липла к коже вспотевшей.
Подошла к плите чугунной, руки ладони дрожали, когда омлет пушистый, шпинат свежий, яйца куриные, сыр натёртый — тарелку серебряную наполняла. Тосты хрустящие, авокадо ломтиками, сок апельсиновый пенящийся — накрыла стол, белая скатерть льняная, приборы аккуратно расставила. Аромат манящий кухню наполнил.
Подошла к Северусу сидящему за столом. Глаза его чёрные сияют удовлетворением и голодом свежим, щетина гладкая после бритья утреннего, кожа бледная, пот лба блестел. Поцеловала в лоб нежно, губы сухие коснулись, солоноватый вкус его пота дорогого.
— Приятного аппетита, любимый Северус, ешь, ребенку отец нужен сильный, белок, витамины, — шепнула мелодично, голос дрожь нежности, слёзы счастья блеск сдержала. Села рядом, стул скрипнул, близко, локоть его коснулся тепла тела.
Она позавтракала раньше, пока спал до рассвета: омлет проглотила механически, тост, авокадо, сок — глоток горький, одиночество глотала, слёзы глуша. Теперь сидела молча, локоть стол упирала, взгляд в тарелку его следила: вилка курицу наколола, отправляла рот, жевал челюсть мускулистая медленно.
Северус левую руку положил ей на колено. Ладонь плоская, тёплая, пальцы жилистые, сквозь платье хлопковое тепло передали, мускул бедра коснулся, блеск в глазах чёрных, дразнящий. Рука со временем поднималась выше, медленно, касаясь внутренней стороны бедра, кожа бархатная, мурашки побежали, дрожь сладкая, низ живота сжало предвкушением.
Элинор руку свою положила на его. Ладонь гладкая, пальцы тонкие, будто останавливая. «Северус...» — шепнула хрипло, румянец усилился, глаза зелёные — блеск мольбы, но желания. Рука дрожала, не убеждала, а дразнила.
Северус к тому времени доел. Вилку отложил, тарелка пустая, уголок рта дёрнул улыбкой редкой, хищной. Руку не убрал, продолжил путь выше, пальцы бедро внутреннее гладили нежно, кругами, платье задрал чуть, ткань шуршит. Вот дошёл слишком высоко, до трусиков чёрных, кружевных, влажных от соков их утренних.
Рука его раздвинула ей ножки настойчиво. Пальцы сильные, колени раздвинули, проход давая. Ладонь промежность коснулась, тепло влагалища сквозь кружево пульсация чувствовалась. Сначала нежно, аккуратно, со страстью прошлись по клитору выпуклому, набухшему, кругами лёгкими касаниями, большой палец надавил ритмично. Элинор сдвинула ноги не от нежелания, а от удовольствия резкого, судороги сладкой — бёдра задрожали, стон тихий вырвался, губы прикусила, кровь солоноватая.
Северус настойчивей раздвинул ноги шире. Колени её мягкие, руки мускулистые зафиксировали. Пальцы под трусики скользнули, кружево отодвинул, пальцы средний и указательный клитор нашли, ласкают кругами, давлением быстрым, медленным. Элинор не сдержалась, застонала тихо, протяжно: «Северус... ахх...» — голос сорвался, низ живота жаром залило, глаза закатились, ресницы трепещут, руки стол сжали, белок костяшек.
После засунул руку глубже под трусики. Средний палец во влагалище вставил медленно, стенки горячие, влажные обхватили туго, пульсация внутри пальца сжали. Она вздрогнула резко, бёдра дёрнулись вверх, стон громче вырвался, рот ладонью прикрыла. Северусу нравилось явно — глаза чёрные вспыхнули триумфом, рыкнул низко: «Любовь моя, мокрая из-за меня...» Второй палец, указательный, вставил, растягивая стенки, движения синхронные — внутрь-наружу, большой палец клитор ласкает, давит кругами, ритм наращивает.
После вставил третий палец, безымянный. Влагалище растянулось туго, стенки пульсировали сжатия волны. Пальцы двигал быстрее, толчки глубокие, изгиб внутрь, точки G касаясь, сок тёплый стекал по ладони его. Большой палец клитор тер быстрыми движениями. Элинор стонала тихо, непрерывно: «Северус... да... глубже...» — шептала, губы дрожат, тело извивалось, стул скрипел, бёдра навстречу толкались, глаза полузакрыты, пот лба градом.
Вдруг кончила резко. Влагалище спазм мощный, пальцы его сжало, сок фонтаном ударил, ладонь обжёг. Тело содрогнулось конвульсивно, голова запрокинулась, кудри чёрные растрепались, стон протяжный вырвался: «Ааахх, Северус!!!» — выкрикнула. Низ живота волны оргазма прокатывались, слёзы блаженства щёки мокрые, грудь набухшая, молоко капли проступило.
Он ещё полминуты поласкал вагину пальцами. Движения замедлил, нежные, круговые, внутри стенки массировал, клитор легонько коснулся. Вынул пальцы блестящие от соков её, поднёс к губам, облизал медленно, солоноватый вкус кислинкой её возбуждения, язык обвёл пальцы, чисто слизал. Глаза чёрные в зелёные впились голодом: «Вкус твой, любовь... сладкий...» — прошептал.
Встал резко, стул скрипнул, мантия чёрная шуршит, "Душ приму, милая" — хрипнул низко, голос бархатный тягучие гласные, шаг тяжёлый сапоги стукнули коридором в ванную ушёл.
В душе вода горячая струями хлестала тело мускулистое шрамы старые жгло мыло лавандовое пена скользила шея спина грудь член полувозбуждённый опадал медленно, вышел полотенце белое на бёдрах низко завязал узелок тугой капли воды чёрные волосы сальные блестели глаза чёрные в зеркало глянул — шея вся в засосах багровых пятнах свежих от губ её жадных давно не видел их на теле своём подумал уголок рта дёрнул улыбкой редкой искренней пальцы коснулись кожи нежно воспоминания страсти вспыхнули сердце сжало теплом "Любовь моя отметила меня".
Элинор в это время пальцы щёлкнула, "Тадди!" — хлопок белый домовой эльф возник ушки трепещущие глаза-мячики карие нос картошкой свитер самвязаный чистый носки зелёные. "Тадди милый отнеси завтрак наверх тайная комната омлет, шпинат, тосты, авокадо, сок три порции ребятам Гермионе, Гарри, Рону, никому ни слова Северусу тайна свята" — шепнула горячо слёзы блеск зелёные глаза мольба пальцы его ручку узловатую сжали. Тадди ушки затрепетали, "Тадди клянётся мисс Элинор!" — пискнул щёлкнул пальцами тарелки дымящиеся три комплекта приборы сок пенящийся исчезли хлопок трансгрессии эльф пропал.
Северус вышел из душа — полотенце на бёдрах низко висит узелок туго капли воды грудь мускулистую стекают шея засосы багровые блестят кожа розовая от пара глаза чёрные встретили её взгляд. Элинор уставилась на засосы — губы разомкнула дыхание затаила румянец щёк вспыхнул зелёные глаза сияют умилением любовью "Мои метки..." — подумала сердце таяло.
Северус спросил игриво, бровь левая взлёт уголок рта дёрнул улыбкой редкой тёплой, "Довольна, любовь моя?" — голос бархатный тягучие, гласные, дразнящие, глаза чёрные блеск наклонился ближе полотенце сдвинулось чуть член очертания проступили.
— Да любимый очень довольна, метки мои на тебе, — прошептала звонко мелодично румянец пылающий улыбка полная, зубы белые блеск, пальцы коснулись засосов нежно.
Северус принялся одеваться — рубашка белая, манжеты жемчуг рукав расстегнул руки жилистые мышцы играют, брюки чёрные шерсть тонкая пуговицы застегнул, сюртук чёрный, шёлк мантия директорская серебряные змеи вышивка трость ониксовая, взял опаздывает школа, Лорд, уроки, ненависть студентов ждёт.
— Сегодня поздно буду или не приду вовсе не жди, ложись спать любовь ребенка береги, — сказал твёрдо, голос низкий командный, глаза чёрные в зелёные впились забота, подошёл вплотную талию обнял, ладони спину погладили, губы её губы накрыли поцелуем страстным, жадным, язык мятный вторгся слюна блестела 15 секунд дыхание смешалось стон, тихий её вырвался носом в кудри чёрные уткнулся лаванда вдохнул трансгрессия хлопок за дверью эхо затих.
Элинор постояла миг — губы мокрые дыхание сбивчивое сердце колотилось любовь переполняла слёзы счастья блеск, пошла быстро в душ вода тёплая, струи ласкали тело беременное, живот шар упругий, гладила мыло оливковое пена скользила, растяжки розовые, смягчила волосы чёрные кудрявые шампунь лавандовый блестели, вышла полотенце белое обмотала грудь бёдра капли стекали кожа розовая.
Решила зайти к ребятам — на кухне мука, какао, сахар, яйца, масло, спекла шоколадный кекс круглый форма антипригарная, пар ароматный, шоколадный глазурь растопила, полила, вишня свежая сверху, посыпала корицей, форма остывала на решётке.
Вот Элинор почти подошла к месту двери — коридор узкий пыльный факелы тлеют сердце стучит тревогой за троих "Голодны ли? В тепле ли?" палочку дубовую наставила на стену гранитную трещины паутина, "Аперчо!" — заклинание чёткое, вспышка, серебряная руны золотые проступили контур резной гадюкой, дверь проявилась скрипнула открываясь щель тёмная уютная комната ждала.
Дверь скрипнула тихо, словно шепот древней тайны, — руны золотые мигнули мягким светом, впуская Элинор в убежище скрытое от бурь мира. Она зашла медленно, шаги босые бесшумные на ковре выцветшем, мантия зелёная шуршит нежно, как листья осенние, живот шар 6 месяц мерцает под платьем белым, кудри чёрные волнами плечи качают, глаза зелёные изумрудные теплом сияют, в руках блюдо фарфоровое кекс шоколадный, тёплый пар, глазурь тает, вишня алые, капли искрятся, корица аромат манящий воздух наполняет.
— Это я, ребята, кекс принесла шоколадный свежий с вишней для вас, сладкий отдых заслужен, — сказала звонко, мелодично, голос мягкий, как бархат летний, слёзы радости блеск сдержала, румянец щёк коснулся лица бледного, улыбка нежная губы разомкнула.
Рон первым к тарелке ринулся — веснушки пылали, рыжие вихри растрепаны, глаза голубые вспыхнули голодом, руки длинные дрожали, вилку схватил, кусок отрезал огромный, рот набил, стон блаженства.
— Спасибо, мисс Слизнорт, кекс божественный, шоколад тает, вишня кислинка рай! — пробулькал набитым ртом.
Только сейчас троица заметила — Гермиона глаза карие расширила, волосы пушистые каштановые палец указательный к животу её указала, удивление рот приоткрыт.
— Мисс Слизнорт, вы беременны! — выдохнула, логика чистая, нотка восторга.
Гарри очки круглые блеснули, шрам-молния алый, глаза зелёные, как у неё удивление, бровь на взлёт. Рон замер с вилки крошки падали, рот приоткрыт, веснушки ярче пылали.
— Беременна?! — хором ахнули, взгляды на живот, мантия распахнутая платье белое тугое.
Элинор кивнула, помахала головой да — слеза, блеск зелёные глаза, нежность материнская переполняет, улыбка полная зубы белые, ладонь живот погладила кругами шевельнулся сильнее.
— Да ребятки беременна 6 месяц. — прошептала мелодично.
Элинор опустилась на край кровати, её движения были плавными, словно танец лунного света на воде, зелёные глаза мягко сияли любопытством и заботой. Аромат шоколадного кекса витал в воздухе, смешиваясь с теплом комнаты, где тайна укрывала их от бурь мира. Никто не ведал, что она втайне варила зелья-противоядия от яда змеи Нагайны — котлы в лаборатории дяди Горация бурлили ночами, акунит и берберис мерцали в полумраке, пар фиолетовый клубился едким секретом, спрятанным в сердце её.
— Я хотела у вас спросить, — начала она тихо, голос лился, как ручей в лесу, чистый и успокаивающий, — а чего вы, кстати, тут оказались? Как забрели в этот дом? Вас повсюду ищут, словно тени в ночи.
Гарри поднял взгляд от тарелки, зелёные глаза вспыхнули воспоминаниями, полными решимости. Отложил вилку, слова падали тяжело, как камни в воду:
— Мы направляемся в Хогвартс, мисс Слизнорт. Нам нужно время затаиться, успокоить нервы, набраться сил. Мир снаружи кипит: Волдеморт ищет нас, Орден тревожится. Чуть позже вернёмся в замок — некоторые крестражи уже уничтожили, но чувствуем, там, в стенах, ещё есть. Если не против, у вас временно поживём.
Гермиона кивнула, каштановые волосы упали на лицо, откинула их, глаза карие горели умом:
— Гарри прав. Нам нужны ингредиенты, рецепты. Ваш дом — убежище. Никто не подумает искать здесь. Спасибо, что приютили.
Рон ел кекс, рыжие волосы вихрем, веснушки пылали, рот набит шоколадом, мычал: «Ммм... вкуснотища...» — крошки падали, глаза голубые сияли простым счастьем.
Элинор улыбнулась, сердце дрогнуло теплом:
— Живите сколько угодно, ребята. Мне в радость — скучно одной дома.
Девушка поднялась грациозно с края кровати, словно лань, покидающая поляну утреннего света, зелёные глаза сияли теплом гостеприимства, кудри чёрные по плечам качнулись мягкой волной.
— Я пойду вам обед приготовлю, — сказала тихо, голос лился, как мелодия арфы в полумраке, полный заботы и нежности.
Вышла медленно, дверь скрипнула за спиной, спустилась вниз по лестнице скрипучей, ступени стонали под босыми ногами, живот покачивался в такт шагам. Кухня встретила теплом плиты чугунной, кастрюли медные блестели. Приготовила обед: курица тушёная нежная, соус сливочный густой, картофель варёный рассыпчатый, овощи — морковь, свёкла, цветная капуста, пар ароматный, зелень — петрушка, укроп посыпала, хлебцы свежие ломтиками, масло сливочное. Тарелки три, фарфоровые, дымящиеся.
Позвала Тадди — пальцы щёлкнули звонко. Хлопок белый, эльф возник: ушки трепещущие, глаза-мячики карие, нос картошкой, свитер чистый, носки одинаковые.
— Отнеси гостям обед: курицу, овощи, хлеб, сок апельсиновый — три порции наверх, тайная комната. Никому ни слова, Северусу не говори. Спасибо, Тадди, ты лучший!, — шепнула горячо, пальцы ручку его узловатую сжали нежно. Тадди ушки затрепетали, слёзы радости:
— Тадди рад служить, мисс Слизнорт!
Щёлкнул пальцами — тарелки исчезли, пар клубы, трансгрессия хлопок, эльф пропал.
Просидела немного на кухне — стул скрипнул, локоть стол упирала, взгляд в окно, сумерки синеют. Решила проверить зелья. Лаборатория в подвале: ступени каменные сырые, спускалась медленно, ладонь стену холодную касалась. Котлы чугунные остыли, пар фиолетовый осел, осадок противоядия мерцал фиолетовым сиянием, колбы стеклянные три штуки, янтарные, пробки серебряные тугие.
Разлила по колбочкам аккуратно — пипетка стеклянная, капля за каплей, фиолетовая жидкость искрилась, пузырьки лопались тихо, мерцание гипнотизировало. Закончила, этикетки наклеила: «Противоядие Нагайна 100%», каллиграфическая надпись, пергаментные наклейки.
Взяла два: один в сумку кожаную чёрную потёртую, плечо перекинула, внутри звякнул, флакон серебряная пробка тугой; второй в прихожей, шкафчик дубовый высокий, ключом заперла. Одно оставила в комнате где варит зелья — на полке кухоньки, рядом банки мёда.
Поднялась наверх, дыхание сбивчивое, сердце стучало тревогой.
Вдруг в дверь постучали — звук резкий, как удар судьбы в тишине хижины, эхом отозвался в сердце Элинор. Она мгновенно направила палочку дубовую на дверь, массивную дубовую руны серебряные поблёкли, рука дрожь стальная хватка, зелёные глаза изумрудные расширились страхом насторожённость мантия зелёная шуршит, живот скрыт.
Знакомый голос мелодичный аристократический за дверью — "Элинор это Нарцисса открой, пожалуйста" — Нарцисса Малфой тон холодный, но вежливый акцент, чистый блонд длинными волнами.
Элинор открыла дверь, палочка опустила только после того как увидела Нарциссу — волосы платиновые, идеальная укладка, мантия чёрная бархатная, вышивка серебряная змеи, глаза голубые холодные, но благодарные, губы бледные, улыбка тонкая. Отступила назад пропуская гостью, сердце стучит тревогой "Нарцисса добрая, но зачем?" за спиной её тень Беллатрисы Лестрейндж чёрные кудри, дикие глаза чёрные безумие, мантия рваная грязная, зубы острые оскал. Элинор напугалась мгновенно, кровь стынет хорошо, мантия живот скрыла, они не увидели, не поняли беременна, тайна спасена, ладонь незаметно погладила плод успокаивая.
Элинор поздоровалась вежливо — "Нарцисса, Беллатриса, заходите, пожалуйста, может чай чёрный с мятой?" — голос звонкий, дрожь скрытая, румянец щёк от страха, зелёные глаза блеск насторожённый. Гости прошли в середину гостиной, Нарцисса грациозно на стул села, Беллатриса шаг резкий, глаза буравят.
Элинор спросила наливая чай, фарфоровый сервиз звякает, пар горячий, мята ароматный, сахар серебряные щипчики.
— Что-то хотели или так зашли в гости?
Беллатриса рот открыла, глаза чёрные вспыхнули яростью, хотела сказать шипяще, но сестра перебила — Нарцисса ладонь подняла, тон ледяной, властный.
— Нам нужен Северус, Элинор, где он Лорд требует.
Элинор напряглась мгновенно, сердце ухнуло, ладони вспотели, чай плеснул в блюдце.
— Его сегодня возможно не будет, сама не знаю, когда придёт, школа, директор, уроки ненависть студентов." — ответила твёрдо, голос дрожь скрытая, глаза зелёные в голубые Нарциссы впились, ложка сахар размешала нервно, сахар осадок кружил.
Беллатриса возмутилась вскочила стул скрипнул.
— Ложь девчонка! Северус где? Лорд ждёт! — зарычала низко, кудри чёрные взметнулись, глаза безумие.
Нарцисса встала грациозно сестру локоть сжала.
— Зайдём завтра Беллатриса, не пугай.— тон командный, глаза холодные, Элинор кивнули.
Посидели, попили чай, ложки звякали, тишина тяжёлая. Элинор не могла расслабиться, Беллатрисы взгляд буравил спину, зелёные глаза уклоняла, пот лба капля рукавом утерла, сердце колотится страхом сжимал "Уйдите скорее".
Выходя Беллатриса случайно задела шкафчик дубовый высокий локтем. Дерево скрипнуло, дверца приоткрылась, флакон противоядия фиолетовый скатился, вниз полетел, разбился, осколки стеклянные хрустнули, лужица фиолетовая, пар едкий, поднимается аромат.
Беллатриса замерла глаза чёрные вспыхнули ярость.
— Что это?! — зашипела, палочка на готове.
Нарцисса повернулась удивлённо, глаза голубые расширились, взгляд на Элинор острый.
Элинор сердце замерло, кровь стынет.
— Сыворотка правды для Северуса приготовила, школе нужна он просил, не переживайте новый сварю. — ответила твёрдо, палочка в рукаве сжала, румянец щёк от "стыда" ложного.
Беллатриса будто не доверяла, глаза прищурены, нос сморщила, но сестра потянула локоть.
— Идём завтра, проверим — тон властный, шаг к двери, Беллатриса последовала неохотно, дверь скрипнула, хлопнула, трансгрессия, хлопки два эхо затихло.
Элинор выдохнула облегчение, ноги подкосились, стул нашла, ладони дрожали "Слава Мерлину, что они ушли" — шепнула, слёзы напряжения блеск.
Элинор бросила взгляд на часы настенные. Маятник латунный, позолочённый, тикал монотонно. Стрелки чёрные, тонкие, указывали семь вечера. Сумерки за окном густели, тени деревьев удлинялись. Сердце дрогнуло тоской: «Время ужина, гости наверху голодны, Северус где-то».
Встала грациозно. Кресло скрипнуло. Ноги босые, пол холодный коснулись. Тапочки меховые, чёрные, забыты. Мантия зелёная шуршит, полы развеваются. Плод толкнулся лениво, сердцебиение 152 удара пульсировало ритмом её шагов. Пошла сразу на кухню. Дверь скрипнула, порог переступила. Воздух ароматный, специями встретил. Плита чугунная, чёрная. Спички серные чиркнули, пламя синее лизнуло конфорки, загорелись ровным гулом. Кастрюли медные блестели, отполированные. Ложки деревянные, вилки серебряные — готовые.
Приготовила ужин ловко, грациозно. Курица свежая, разделала ножом острым. Грудка, филе — ножницы хрустнули кости. Соус грибной: шампиньоны ломтиками мелко, сливки тяжёлые, густые, лук репка золотистый зажаренный. Картофель молодой, рассыпчатый, варёный, вилкой размяла, сливочное масло таять. Зелень: укроп, петрушка, кинза свежая, ароматная, посыпала. Салат: листья романо, руккола, помидоры чери розовые, огурцы хрустящие, фета рассыпчатая. Заправка: оливковое масло, бальзамик уксус, лимон сок брызнула. Хлебцы ржаные, тёплые, духовка из печи, пар горячий, масло сливочное тающее, ломтиками. Сыр чеддер, жёлтый, ломтиками. Десерт: яблочный пирог, тесто слоёное, масло сливочное, начинка яблоки, корица, мускат, имбирь, глазурь сахарная, корочка хрустящая. Сок клюквенный, кисло-сладкий, пенится, бокалы хрустальные. Три порции, тарелки фарфоровые, белые, дымящиеся. Аромат манящий кухню наполнил, слюна текла, воспоминания о ужинах с Северусом.
Вызвала Тадди. Пальцы изящные щёлкнули звонко, чисто. Хлопок белый, мягкий. Домовой эльф возник мгновенно: ушки большие, трепещущие, глаза-мячики карие, блестят радостью, нос картошкой вздёрнутый, свитер шерстяный самвязаный, носки — зелёные слизеринский, символ верности.
— Тадди милый, отнеси ужин наверх золотой троице: курицу соусом, картофель, салат, хлеб, сыр, сок клюквенный, пирог яблочный — три порции горячие. Передай: Элинор скоро придёт. Спасибо, ты лучший друг, — шепнула горячо, голос мелодичный, нежный, румянец щёк от благодарности, пальцы его ручку узловатую коснулись, ласково сжали миг.
Тадди ушки затрепетали, слёзы радости покатились щёчками морщинистыми, глаза заблестели ярче.
— Тадди рад служить, мисс Слизнорт, Тадди носит! — пискнул восторгом, щёлкнул пальцами звонко. Тарелки три дымящиеся, приборы, бокалы сок пенящийся, пирог золотой исчезли, пар клубы, трансгрессия хлопок мягкий, эльф пропал, воздух дрогнул.
Элинор насыпала себе еду. Тарелка фарфоровая глубокая: курица грудка сочная, вилка серебряная наколола, соус ложка деревянная, картофель рассыпчатый, салат хрустящий, хлеб ломоть, масло таять, сок глоток кислый-сладкий. Поужинала медленно, сидя стул высокий, спинка деревянная, локоть стол упирала. Жевала вкусно, ароматно, но мысли витали: «Гости сыты. Когда же вернётся Северус?». Зелёные глаза в окно, сумерки густые, слёзы блеск сдержала. Тарелка опустела, вилка звякнула.
Поднялась на второй этаж. Лестница скрипит, ступени потемневшие от времени, дерево тёмное, перила гладкие, ладонь скользила. Шаги тяжёлые, дыхание сбивчивое от нагрузки. Коридор узкий, пыльный, факелы бронзовые тлеют, пламя оранжевое, блики стены гранитные бросают. Палочку достала из рукава мантии зелёной — дубовая, 11 дюймов, гладкая. Наставила на стену гранитную, холодную, трещины, паутина углов дрожит. «Аперчо!» — заклинание чёткое, уверенное, вспышка серебряная мягкая. Руны древние золотые проступили, контур двери резной гадюкой извивается, ручка латунная пыльная скрипнула, открываясь щель тёмная. Комната уютная ждала, друзья внутри, голоса приглушённые, смех Рона эхом.
Элинор вошла в комнату, дверь скрипнула за спиной, аромат ужина ещё витал в воздухе, смешиваясь с теплом факелов. Золотое трио обернулось — Гарри, Гермиона, Рон, лица их осветились улыбками благодарности.
— Ужин был восхитительный, мисс Слизнорт, — начала Гермиона, глаза карие сияют.
— Вы нас балуете. Как вы себя чувствуете? Животик уже такой большой.
Гарри кивнул, очки блеснули, шрам-молния смягчён светом:
— Да, спасибо за всё. Мы в долгу. Расскажите о зельях — вы их варите?
Рон проглотил кусок пирога, крошки на губах, веснушки пылкие:
— Кекс — огонь! Ещё кусок? А Северус... он не узнает?
Элинор улыбнулась, села на стул, живот шар упругий устроила, зелёные глаза теплом:
— Рада, что вкусно. Зелья — моё хобби, а тут уж очень скучно одной. Северус не узнает — Тадди молчит. Живите спокойно, набирайтесь сил для Хогвартса. Крестражи ждут.
Гермиона наклонилась ближе, шепотом:
— Вы героиня, мисс. Если что — патронус шлите.
Гарри серьёзно:
— Мы вернёмся в замок скоро. Спасибо за убежище.
Рон улыбнулся:
— Вы лучшая, мисс!
Элинор села ближе, зелёные глаза искрились любопытством, мантия зелёная шуршала, живот шар упругий уютно устроился на коленях. Факелы потрескивали, тени плясали на стенах, аромат пирога яблочного ещё витал.
— Гарри, твои глаза — как у оленя, — начала она игриво, голос бархатный. — Расскажи честно: Волдеморт в снах шепчет или злится? А патронус твой — что значит?
Гарри усмехнулся криво, очки блеснули, шрам-молния дрогнул:
— Рычит, обещает смерть. Патронус — оленёнок. А ви? Ваш патронус — змея или лань?
Гермиона вмешалась, волосы каштановые растрепаны, глаза горят азартом:
— Змея! Слизеринцы — хитрые. Мисс, а зелья твои? Варят ли любовь или забвение?
Рон фыркнул, хлеб ломоть жевал, крошки летели:
— Любовь — фигня! Лучше эликсир сытости, как твой пирог. Эй, Гарри, помнишь квиддич? Ты звезда!
Элинор рассмеялась звонко, румянец щёк, пальцы хлопнули:
— Патронус мой — пингвин, чёрный. Зелья? Тайна, но люблю варить — для Северуса. Квиддич? Летаю редко, но вальс — страсть! Рон, танцуй со мной завтра, научишься кружить девчонок.
Гарри глаза вспыхнули:
— Вальс? Покажи!
Рон покраснел до ушей:
— Я? С животом-то? Ха!
Гермиона толкнула его локтем:
— Попробуй, трус!
Смех взорвался комнатой, тени замерцали весело, тайна забылась на миг в тепле дружбы.
Элинор замерла миг, зелёные глаза вспыхнули озорным огнём, губы изогнулись в улыбке хитрой, мантия изумрудная шелестнула, когда она вскочила грациозно, несмотря на живот массивный. Половицы скрипнули под босыми ступнями нежными, воздух комнаты дрогнул от её движения лёгкого, как у лани в лесу. Факелы бронзовые потрескивали в стенах гранитных, отбрасывая блики золотистые на лица троих — Гарри, Гермиону, Рона, — ещё румяные от ужина горячего, пирога яблочного, с корицей ароматной, мускатом пряным.
— Вальс! — провозгласила она мелодично, голос бархатный, вибрирующий, как струна арфы древней. — Представьте оркестр венский: скрипки нежные, виолончели глубокие, ритм вальса — раз-два-три, волна, прилив, кружение вечное. Гарри, руку мою! Рональд, Гермиону возьми — смелее, веснушки твои пылают!
Гарри вскочил неловко, очки круглые сползли на нос вздёрнутый, шрам-молния на лбу дрогнул тенью, ладонь его мозолистая, тёплая от метлы квиддичной, сжал пальцы её изящные, белые, с перстнем серебряным — гадюка в узоре. Сердце стучит чаще, глаза зелёные, как у неё, встретили взгляд её уверенный.
— Я? Никогда не танцевал, мисс Слизнорт, — пробормотал он смущённо, щёки алеют. — Только квиддич, полёты...
— Шаг первый: вперёд левой, бок правой, назад — раз-два-три! — шепнула Элинор, голос интимный, дыхание тёплое коснулось щеки его.
Вела мастерски, тело её гибкое изгибалось, живот не мешал чудом — центр тяжести низко, бёдра покачивались ритмично, мантия полы развевались, как крылья ворона. Кружила плавно по паркету потёртому, пыль взвивалась искрами, волосы чёрные, волнистые, взметнулись дугой, аромат духов — лаванда, ваниль, мускус — окутал его. Шаги синхронны: вперёд-назад, бок-свобода, поворот резкий, её рука на талии его давит нежно, направляет. «Держи осанку, подбородок вверх, взгляд в глаза — вальс доверие!».
Рон тем временем схватил Гермиону за талию узкую, веснушки на носу его пылали рубинами, глаза голубые округлились паникой, ноги длинные, костлявые, запутались в штанах потрёпанных. Гермиона хохотнула звонко, волосы каштановые растрепались вихрем, руки её ловкие упёрлись в плечи его сутулые, толкнула вперёд решительно.
— Раз-два-три, Рональд! — скомандовала она строго, но глаза карие искрятся смехом.
— Ай, Гермиона, не топчи мои носки! — взвыл Рон, споткнулся, шагнул на её туфлю чёрную, лак блестящий, но она крутанула его ловко, как метлу в полёте.
Кружение вышло комичным: Рон вперёд неуклюже, бок — спотыкается, назад — пятки стучат громко, Гермиона ведёт уверенно, локоть его держит железно, поворот — и он визжит басом: «Вращаюсь, как гиппогриф!». Крошки пирога с губ его слетают, смех заразительный.Комната ожила вихрем: шаги стучат по паркету эхом — тук-тук-тук, раз-два-три, — факелы мигают в ритме бешеном, тени вальсируют дико по стенам каменным, паутина в углах дрожит. Аромат ужина — курица, специи, яблоки — смешивается с потом лёгким, возбуждением. Элинор ведёт Гарри мастерски, шепчет в ухо, дыхание горячее: «Любовь — вальс жизни, Гарри. Северус учит: шаги смело, веди партнёра сердцем, не страхом. Чувствуешь ритм? Он в крови, как магия».
Гарри улыбается редко, искренне, глаза блестят: «Спасибо... волшебно, мисс. Как полёт на «Огнестреле», но нежнее». Рон с Гермионой налетают на них вихрем, толкотня, смех взрывается громом — Рон наступает всем на ноги, Гермиона фыркает: «Ты безнадёжен!», но кружит дальше.
Урок кончился аплодисментами буйными, щёки всех румяные, дыхание сбивчивое, пот блестит на лбах. Элинор присела, живот погладила ласково, плод толкнулся в ответ — будто аплодировал. «Браво! Завтра повторим — крестражи подождут».
Элинор замерла в центре комнаты, где эхо вальса ещё дрожало в воздухе, как последние ноты скрипки забытой. Зелёные глаза её, глубокие, как лесные озёра в лунном свете, обвели лица троих — Гарри с улыбкой робкой, Гермиону с румянцем азарта, Рона с веснушками, пылающими, как угли в камине. Дыхание её выровнялось, мантия изумрудная осела складками мягкими, живот шар упругий шевельнулся — плод уловил ритм сердец бьющихся в унисон.
— Довольно на сегодня, друзья мои, — произнесла она мелодично, голос бархатный, обволакивающий, как туман над Темзой в рассветный час. — Пойду к себе, ночь зовёт объятьями бархатными. Спасибо за вечер — смех ваш, как эликсир жизни, разогнал тени. Спокойной ночи, золотая троица. Пусть сны ваши кружат вальсом лёгким, без кошмаров.
Рукой изящной помахала, пальцы белые блеснули в свете факелов, дверь скрипнула, руны золотые мигнули искрами таинственными, запечатывая тайну. Шаги её по коридору — шорох лёгкий, грациозный, как полёт совы в полнолуние, затихли в глубине дома.Направилась в ванну свою — святилище уединения, где пар клубился призрачным, свечи восковые таяли каплями жемчужными, аромат лаванды и розовых лепестков плыл, как сон. Вода в ванне чугунной, горячая, бурлила пузырями, обняла тело её уставшее нежно: кожу гладкую, бёдра округлые, живот тяжёлый, где жизнь пульсировала ритмом тайным. Пена мыльная скользила волнами, пальцы скользили по коже, смывая пыль танца, пот лёгкий, воспоминания о шагах. Волосы чёрные намокли прядями, глаза закрылись в блаженстве — миг покоя перед бурей ночи.Вышла она обновлённой, кожа розовая, парящая, халат шёлковый белый обнял фигуру пышную, капли с волос стекали ручьями серебряными. В спальню шагнула тихо, половицы скрипнули шёпотом, свечи догорали, луна в окне серебрила простыни льняные, подушки пуховые ждали. Взглянула на часы настенные — латунный маятник тикал монотонно, стрелки чёрные, тонкие, замерли почти на часе ночи: без пяти, тени удлинились, ночь сгустилась бархатом чёрным.
Пошла спать, скользнула под одеяло шёлковое прохладное, тело утонуло в мягкости, живот устроила сбоку подушкой бархатной, вздох облегчения вырвался. Глаза сомкнула, сон манил объятьями сладкими, сердце стучало ровно — раз-два-три, вальс убаюкивал.
Вдруг — хлопок резкий, трансгрессия на улице, воздух дрогнул вихрем холодным, как порыв зимнего ветра. Сердце подпрыгнуло птицей, адреналин хлынул — осторожно, бесшумно подскочила, халат запахнула, босые ноги коснулись пола ледяного. К окну скользнула тенью, штора бархатная отодвинута пальцем дрожащим, луна осветила двор: силуэт высокий, чёрный плащ развевается, волосы длинные, чёрные, как ночь сама, бледное лицо в лунном серебре — Северус, любовь её, вернулся из тьмы.
Успокоилась миг — выдох долгий, рука на сердце прижала, улыбка тронула губы полные. Села ждать в кресло бархатное у окна, свечи догорают, глаза зелёные горят предвкушением, ночь шепчет обещаниями страстными.
дворе тенью чёрной, плащ его развевается вихрем ночным, как крылья летучей мыши в полнолуние, сапоги чёрные скрипнули по гравию хрустящему. Лестница внешняя скрипнула под шагами тяжёлыми, уверенными — ступень за ступенью, сердце стучит ритмом скрытым, ветер холодный хлещет лицо бледное, волосы длинные, маслянистые, липнут к щекам впалым. Дверь дома отворил ключом латунным, тихо, замок щёлкнул предательски, холл встретил теплом каминным, ароматом лаванды из ванной.
Поднялся по лестнице внутренней — ступени потемневшие от времени, перила дубовые гладкие скользят под пальцами костлявыми, дыхание ровное, но взгляд чёрных глаз — бездна тревоги. Дверь спальни толкнул локтем, петли пискнули шёпотом, и увидел её: Элинор в кресле бархатном у окна, силуэт нежный в лунном серебре, халат шёлковый белый облегает формы пышные, волосы чёрные мокрые прядями, зелёные глаза сияют предвкушением, как изумруды в ночи.
Он замер миг, рука молниеносно нырнула в карман плаща — коробочка тёмная, блеснул миг в свете свечи, исчез в глубине ткани чёрной. Элинор заметила вспышку ту — бровь изогнулась вопросом, губы приоткрылись для слов любопытных.
Но Северус опередил, голос низкий, бархатный, с хрипотцой усталой, шагнул ближе, тень его упала на неё защитой:
— Почему не спишь, Элинор? Час ночи давно миновал, луна клонится к утру. Ребёнок нуждается в покое твоём.
Она улыбнулась лукаво, глаза зелёные блеснули, халат запахнула плотнее, живот шар упругий шевельнулся под тканью:
— Читала при луне, любовь моя, а после — душ горячий, пар обнял, как твои руки. Только вышла... А что ты там спрятал в карман?
Северус усмехнулся криво, губы тонкие изогнулись, глаза чёрные скользнули в сторону невинно, рука в кармане замерла:
— Ничего, милая. Показалось тебе — тень луны играет. Усталость глаз твоих.
Элинор прищурилась игриво, но смягчилась, встала грациозно, коснулась руки его холодной:
— Если голоден, подогрею ужин — курица в соусе грибном, пирог яблочный ждёт, аромат манящий.
Он покачал головой, пальцы её сжал нежно, но твёрдо, взгляд смягчился теплом редким:
— Сам подогрею, Элинор. Засыпай, ночь коротка. Ребёнок толкается — слушай его.
Подошёл ближе, руки сильные, но ласковые, уложил её на кровать — простыни льняные прохладные смяли под тяжестью тела её, подушку поправила под головой, живот устроил бережно. Одеяло шёлковое накинул волной тёплой, края заправил заботливо, как зелье варит — точно, без изъяна. Нагнулся, губы сухие, тёплые коснулись макушки её, волос мокрых, поцелуй нежный, долгий, аромат его — зелья, табак, ночь.
— Спокойной ночи, любовь моя, — прошептал хрипло, голос вибрирует в тишине, как струна басовая.
— Спокойной ночи, Северус, — вздохнула она сонно, глаза сомкнула, улыбка тронула губы.
Он вышел тихо, дверь щёлкнула, шаги затихли в коридоре. Элинор не заметила, как сон накрыл её волной мягкой — дыхание выровнялось, плод утих в животе, луна в окне угасла за облаком, ночь обняла покоем.
Сон накрыл Элинор волной чёрной, вязкой, как зелье безумия в котле бурлящем, луна в окне угасла за тучами свинцовыми, тени спальни сгустились паутиной кошмаров. В вихре видений возникла пещера мрачная — скалы чёрные, мокрые, эхо капает ледяными слезами, Волдеморт стоит, глаза красные пылают ненавистью алой, Нагайна извивается у ног его — змея исполинская, чешуя изумрудная блестит ядом, клыки кривые капают слюной едкой, шипение — как проклятье древнее.
Северус перед ними — фигура прямая, мантия чёрная трепещет, лицо бледное, как пергамент, глаза чёрные бездонные отражают ужас. Волдеморт шипит приказом ледяным: «Укуси его, Нагайна!». Нагайна бросается стрелой, клыки вонзаются в шею Северуса — кровь алая хлещет фонтаном, он не кричит, только губы сжимает, тело корчится в агонии, зрачки расширяются тьмой смерти. Элинор там — в цепях невидимых, руки тянутся к нему, кричит беззвучно: «Нет! Северус, любовь моя!», слёзы жгут щёки рекой солёной, ничем помочь не может — магия гаснет искрой слабой, сердце рвётся клочьями, мир рушится в бездну.
Рыдания вырвались наружу — всхлипы реальные, мокрые, тело дёрнулось в простынях смятых. Рука сильная коснулась плеча её — Северус, вернулся тихо, глаза чёрные тревогой полны, халат ночной наброшен на плечи костлявые.
— Элинор? Всё хорошо ли? — голос хриплый, низкий, вибрирует заботой, пальцы холодные гладят щёку мокрую.
Она подскочила тенью, обняла его крепко — руки обвились вокруг талии узкой, лицо уткнулось в грудь его, сердце стучит под ухом ритмом живым, мантия пахнет зельями, табаком, жизнью.
— Северус! Люблю тебя так сильно, безумно!— всхлипнула горячо, слёзы пропитывают ткань, тело дрожит лихорадкой.
Он обнял в ответ — руки сильные, но нежные, ладони по спине скользят успокаивая, подбородок на макушку её опустил, губы сухие коснулись лба, висков, губ полных — поцелуй долгий, глубокий, солёный от слёз, страстью пропитан.
— И я люблю тебя, Элинор, сильнее жизни, глубже бездны. Ш-ш, сон лживый, я здесь, — прошептал бархатно, дыхание горячее обдаёт кожу.— Ложимся спать, любовь моя, утро близко, — добавил тихо, уложил её бережно, тело своё подставил щитом, обнял крепко — нога его на бедре её, рука на животе шарообразном, где плод толкнулся ответом.
Заснули в обнимке — дыхания сплелись в унисон, сердца бьются эхом, ночь отступила, любовь сияла в темноте, как звезда полярная.
Элинор проснулась первой, когда рассвет бледно-розовый просочился сквозь шторы бархатные, лучи золотистые коснулись лица её сонного, волосы чёрные растрепались прядями на подушке пуховой. Северус спал рядом — дыхание ровное, рука на животе её тяжёлом, тёплая, защитная. Тихо соскользнула с постели, халат шёлковый белый накинула, босые ноги коснулись пола дубового прохладного, сердце стучало воспоминанием о сне кошмарном — Нагайна, клыки, кровь.
Пошла сразу на кухню, шаги лёгкие, грациозные, несмотря на живот шар упругий, 6-й месяц тяжести. Чайник медный поставила на плиту чугунную, спичка чиркнула — пламя синее лизнуло, заурчало тепло. Чай чёрный индийский — заварку насыпан горстью ароматной в чашку фарфоровую белую, кипяток залит струёй дымящейся, пар клубится призраками. Сидела за столом дубовым, локоть упёрла, взгляд зелёный устремила в одну точку — на окно, где птицы чирикали весной предвестием, мысли витали: «Мой Северус жив, но тени Волдеморта ползут, Нагайна шипит во снах...».
Послышались шаги тяжёлые, уверенные — сапоги чёрные скрипнули по лестнице. Северус вошёл — волосы длинные, чёрные, зачёсаны назад маслом, мантия домашняя серый шёлк, глаза чёрные, проницательные, лицо бледное с тенью щетины. Подошёл сзади, губы сухие коснулись лба её нежно, поцелуй долгий, тёплый, аромат зелий от него — полынь, мята.
— Что-то случилось, Элинор? Лицо бледное, мысли в дали, — прошептал хрипло, голос бархатный, рука на плече сжал заботливо.
Она оторвалась от точки невидимой, повернулась, глаза зелёные встретили его взгляд, улыбка тронула губы полные — вспомнила вдруг: Нарцисса и Беллатриса сегодня зайдут, записка вчера пришла совой белой.
— Северус, милый, сегодня Нарцисса с Беллатрисой придут, — сказала тихо, бровь изогнула тревогой. — Не знаю зачем, но Беллатриса пугает явно — глаза безумные, смех ледяной режет душу.
Северус усмехнулся криво, пальцы её руку погладили успокаивая:
— Не переживай, любовь моя, не бойся. Белла — буря, но я щит твой. Нарцисса мягче. Драко волнует, верно?
Элинор кивнула, хотела встать — живот мешает, руки упёрлись в стол:
— Я сейчас приготовлю завтрак обильный — вафли, яйца, фрукты.
Но Северус мягко усадил её обратно, ладонь на плече тяжёлая, но нежная:
— Нет, Элинор. Сам приготовлю. Отдыхай, плод толкается — слушай его.
Она улыбнулась лукаво, глаза блеснули:
— Побольше, пожалуйста! Аппетит волчий — просто зверь во мне проснулся.
— Хорошо, милая, — кивнул он, закатал рукава мантии, принялся готовить ловко, как зелье варит: мука просеяна, яйца взбиты венчиком в миске медной, молоко тёплое налито, дрожжи активированы пеной, тесто замешено руками сильными, воздушное.
Вафельница чугунная нагрета — шипит, масло сливочное растаяло, тесто порциями — золотистые вафли, хрустящие снаружи, мягкие внутри, сложены пирамидой на блюде фарфоровом. Клёновый сироп янтарный полился ручьями густыми, сливки взбиты шапкой белой, ягоды малины свежие усыпали, бананы ломтиками золотыми.
Разложил на тарелку дымящуюся, поставил перед ней, аромат манящий кухню наполнил — сладость, тепло, уют.
— Спасибо, любовь моя, — вздохнула Элинор блаженно, вилка серебряная взяла.
— А тапочки мои со второго этажа принеси, пожалуйста, — босые ноги зябнут.
— Сейчас принесу, — буркнул он ласково, скрылся на лестнице, шаги гулкие.
Как только тень его растаяла, Элинор щёлкнула пальцами изящно — хлопок мягкий, Тадди возник: ушки большие трепещут, глаза-мячики блестят, носок слизернский болтается.
— Тадди милый, отнеси завтрак золотому трио наверх — вафли, сироп, сливки, ягоды, чай горячий, три порции. Никому ни слова! — шепнула строго, но нежно.
Тадди пискнул: «Да, мисс Элинор!», щёлкнул пальцами — блюда исчезли паром, трансгрессия хлопнула тихо.
Северус появился на лестнице, тапочки меховые чёрные в руках нёс, подошёл ближе, поставил у ног её бережно:
— Вот, милая. Приступай завтракать, пока горячее.
Она улыбнулась невинно, вилка в вафлю вонзилась — хруст, сироп потёк.
Элинор доела вафли с наслаждением — хруст золотистой корочки, сироп клёновый тёк по губам сладкой патокой, сливки таяли на языке кремом воздушным, малина лопалась кислинкой сочной. Тарелка опустела, вилка серебряная звякнула, встала грациозно, живот шар упругий покачнулся, халат шёлковый запахнула. Вафли ещё остались на столе дубовом — стопка дымящаяся, пар клубится призраками манящими, аромат витает кухню уютом.
Вдруг в дверь постучали — стук резкий, настойчивый, как когти по дереву. Элинор вздрогнула испуганно, сердце подпрыгнуло птицей, вилка выскользнула из пальцев — звякнула на пол кафельный, покатилась искрой серебряной.
Северус нагнулся молниеносно, поднял вилку ловко, губы сухие коснулись лба её нежно, поцелуй тёплый, успокаивающий:
— Всё хорошо, любовь моя. Не переживай, я открою, — прошептал хрипло, глаза чёрные блеснули защитой, рука плечо сжал крепко.
Элинор развернулась к раковине, руки в воду теплую окунула — губка мыльная зашуршала по тарелкам фарфоровым, пена пузырилась радугой, мысли вихрем: «Кто там? Беллатриса ли?».
Северус шагнул к входной двери массивной, дубовой, ручка латунная скрипнула, замок щёлкнул. Дверь отворилась сквозняком холодным — на пороге Нарцисса Малфой, элегантная, мантия серебристая ниспадает складками, волосы платиновые собраны шпильками жемчужными, глаза голубые холодны, но мягки тенью тревоги. За ней Беллатриса Лестрейндж — вихрь безумия, волосы чёрные спутаны прядями дикими, глаза чёрные сверкают фанатизмом, губы кривые в ухмылке, мантия рваная, чёрная, как ночь бурлящая.
— Северус, дорогой, — пропела Нарцисса мелодично, голос бархатный. — Впусти, дело срочное.
Он отступил в сторону, жестом галантным пригласил:
— Проходите, дамы.
Они зашли — шаги цокнули по паркету, холод от порога волной. Увидели Элинор у раковины — силуэт пышный, волосы чёрные волнами, живот выпирает под халатом. Элинор почувствовала взгляд пристальный, жгучий, как клинок — мурашки по спине пробежали, обернулась резко, вода с рук капала ручьями.
Это была Беллатриса просто смотрела на неё — глаза чёрные, бездонные, зрачки расширенные безумием, лицо бледное застыло маской хищной, губы кривые неподвижны, дыхание тяжёлое эхом в тишине.
Элинор вытерла руки полотенцем льняным мягким, пушистым, вода с пальцев впиталась мгновенно, капли блеснули последний миг. Взгляд её зелёный, глубокий, как лесные озёра в тумане, скользнул по гостям — Нарцисса сидела элегантно, мантия серебристая ниспадала складками шёлковыми, волосы платиновые уложены идеально шпильками с жемчугом, лицо бледное аристократичное, глаза голубые холодные, но с тенью усталости материнской. Беллатриса возвышалась тенью зловещей — высокая, худощавая после Азкабана, волосы чёрные густые спутаны прядями дикими, тяжёлые веки над глазами чёрными бездонными, челюсть сильная, губы тонкие кривые в намёке на ухмылку, мантия рваная чёрная трепещет, как крылья гарпии.
Элинор улыбнулась вежливо, тёпло, голос мелодичный полился, как ручей горный:
— Проходите ближе, дамы, угощайтесь вафлями бельгийскими — горячие, хрустящие, с клёновым сиропом янтарным, сливками взбитыми шапкой белой, малиной свежей, сочной. Чай чёрный индийский завариваю заново — ароматный, крепкий. Приглашаю к столу, садитесь удобнее, стулья дубовые ждут.
Нарцисса кивнула грациозно, села на стул высокий, мантия шелестнула тихо, локоть на стол упёрла изысканно:
— От чаю не отказалась бы, Элинор. Аромат манящий плывёт, как в Малфой-Мэнор былые времена.
Элинор посмотрела на Беллатрису выжидающе — глаза зелёные мягкие, но настороженные, живот свой прятала ловко: повернулась боком к столу, халат белый шёлковый плотнее запахнула рукой, ткань легла складками обманчивыми, силуэт стройный казался. Беллатриса уставилась в ответ пронзительно — взгляд чёрный, расширенные зрачки буравили душу, пауза повисла тяжёлая, как перед проклятьем, тяжёлые веки дрогнули, потом губы тонкие растянулись в ухмылке волчьей, голос шипящий, истеричный, с выдохом безумным вырвался:
— Буду и то, и тооо... Вааафли сладкие, чай гооорький — как кровь врагов!
Элинор принялась ухаживать суетливо, но грациозно — миску большую фарфоровую с вафлями дымящимися, стопкой высокой, пар клубится золотыми призраками, сироп капает ручейками густыми, сливки венчиком свежим взбила шапкой пышной, малина усыпала ягодами рубиновыми, бананы ломтиками золотыми украсила — поставила перед Беллатрисой торжественно. Чайник медный чёрный на плиту чугунную вернула ловко — спичка серная чиркнула вспышкой, пламя газовое синее лизнуло дно, заурчало голодно, ждала закипания, руки дрожат чуть от напряжения, живот скрыт стойкой кухонной деревянной, спиной к гостям. Северус в углу стоял тенью молчаливой, глаза чёрные следят.
Разговор завязался сам собой — Беллатриса в манере своей безумной, фанатичной, голос взвизгивает, шипит, руки худые жестикулируют дико, волосы чёрные взметаются:
— Тёмный Лооорд злится, ооох, как злится! Ищет его, ищет без устали — Поттеера мелкого, с дружками его вонючими, грязнокровкой девицей и рыжим идиооотом! Крестрааажи прячут, мышьёнышки! Лорд чует, чуеет их вонь!
Элинор не поняла сначала — «кого ищет?», мысли путались в пене мыльной, но фамилия «Поттер» ударило молнией: голова вздёрнулась резко, уши навострились, как у совы в ночи, вилка в руках замерла над тарелкой дрожащей, сердце стукнуло тревогой глухой — «трио наверху».
Беллатриса фыркнула презрительно, нос крючковатый сморщился, глаза чёрные сузились в щёлки безумные, кулак худой стукнул по столу — вафли подпрыгнули:
— Долгооо мне ждать чаю, Слизнооорт? Голодная я, как дементор в Азкабане!
Элинор очнулась мигом, улыбнулась натянуто, щёки порозовели румянцем:
— Сейчас налью, мисс Лестрейндж. Закипает!
Чайник свистнул пронзительно, пар хлынул столбом густым — разлила в чашки фарфоровые изящные чай ароматный, дымящийся, крепкий, красноватый от заварки индийской, ложка мёд золотой размешала кругами медленными, лимон долькой брызнула свежестью. Беллатриса схватила чашку пальцами костлявыми, отпила глоток жадный — пар обжёг губы, взвизгнула одобрительно, взяла вафлю хрустящую, откусила кус огромный — сироп потёк по подбородку липкой струйкой, крошки посыпались на мантию рваную, глаза блеснули голодом звериным, жевала с хрустом громким, мурлыча: «Вкуснооо...».
Нарцисса отпила чинно, пальчик мизинец оттопырила:
— Благодарю, Элинор. Вкусно, как в лучшие дни.
Северус, стоявший тенью в углу кухни, мантия серая ниспадала складками строгими, глаза чёрные блеснули сталью, шагнул вперёд медленно, голос низкий, бархатный, саркастичный, как всегда, пропитанный ядом медленным:
— В школе пока тишина гробовая, дамы. Никто даже не смеет заикнуться о Поттере — страх Лорда сковал языки, как Легилименция. Сам я его тоже не чую, крестражи многие спрятаны в замке, так что, думаю, они вернутся в Хогвартс скоро. Нужно просто ждать... терпеливо, — произнёс он с усмешкой кривой, пальцы костлявые сплелись замком, взгляд скользнул по Беллатрисе равнодушно.
Беллатриса вскочила резко, стул дубовый отъехал с визгом по паркету, волосы чёрные спутанные взметнулись вихрем, глаза бездонные вспыхнули безумием ярости, кулаки худые стукнули по столу — вафли подпрыгнули, сироп брызнул искрами, голос взвизгнул истерично, шипящим эхом, как проклятье кричавшее:
— Слишком многооо мы ждём, Снейп! Лооорд рычит, а вы тут вафли жуёте! Поттееер не пойми где, крестрааажи уничтожает — где они, гдеее?! — крикнула она, слюна полетела каплями, мантия рваная затрепетала, как флаг в буре.
Северус не дрогнул, бровь чёрная изогнулась насмешкой, шагнул ближе, тень его упала на неё стеной холодной, голос стал ледяным, размеренным, с ноткой презрения аристократического:
— Прошу в моём доме не кричать, Беллатриса. Твой визг эхом по стенам гранитным — не место для истерик. Они скоро объявятся в школе, щурясь от света. Самое главное — быстро среагировать, удар точный, как Авада. Терпение, сестра — или Лорд накажет импульсы твои.
Беллатриса фыркнула, осела на стул неохотно, глаза чёрные затаились тлеющими углями, вафлю схватила пальцами жадными, откусила с хрустом злым. Нарцисса отпила чай чинно, глаза голубые скользнули по Северусу одобрительно, тишина повисла тяжёлая, как перед грозой. Элинор выдохнула скрыто, живот прятала рукой, мысли вихрем: «Трио, прячьтесь...»
Элинор стояла неподвижно у раковины медной, вода теплая стекала с пальцев белых, тонких, пена мыльная пузырилась радужными шариками на коже нежной, аромат лаванды от мыла витал лёгким облаком. Сердце её стучало тревогой глухой, ритмом испуганным — слова Беллатрисы о Гарри Поттере и крестражах, эхом отдавались в ушах, как далёкий гром над озером Чёрной магией пропитанным. Тени золотого трио наверху мерещились призраками хрупкими: Гарри с очками круглыми, Гермиона с книгами умными, Рон с веснушками верными — тайна их пребывания висела паутиной тонкой, готовой порваться от малейшего дуновения.
Вдруг Беллатриса Лестрейндж повернула голову резко, как сова на охоте — шея худощавая хрустнула, волосы чёрные густые, спутанные прядями дикими, тяжёлыми от Азкабана, взметнулись вихрем неукротимым. Глаза её — чёрные бездны, зрачки огромные, расширенные безумием фанатичным, вонзились в зелёные очи Элинор, как кинжалы отравленные, сверкая злобой чистой, параноидальной. Легилименция хлынула волной невидимой, ядовитой, как слюна Нагайны: щупальца мыслей чужих, скользкие, холодные, полезли в разум Элинор, копошась в закоулках памяти — вспышки вальса с Гарри в комнате тайной, смех Рона эхом, Гермиона шепчет заклятья, тарелки Тадди парят вверх по лестнице. Боль острая пронзила виски, как Круциатус лёгкий, холод по спине мурашками попер, дыхание перехватило судорогой.
Элинор почувствовала вторжение мигом — инстинкт слизеринский сработал щитом стальным, годы уроков Оклумении с Северусом вспыхнули в сознании. «Легилименс её! Нет, не пущу!» — мысленно возвела преграду крепкую, как стены древнего замка Хогвартса, серебряный барьер искрами вспыхнул в разуме, отразил атаку ударом обратным, щупальца Беллатрисы с шипением отскочили, как змеи обожжённые. Лицо Элинор побелело на миг, губы сжались в линию тонкую, но взгляд зелёный остался твёрдым, вызовом полным.
Беллатриса фыркнула презрительно, резко, нос крючковатый сморщился гримасой отвращения, тяжёлые веки дрогнули над глазами чёрными, челюсть сильная напряглась — наткнулась на стену ментальную непробиваемую, отшатнулась мысленно, волна ярости её отхлынула. Вафлю последнюю схватила пальцами костлявыми, грязными от мантии рваной, откусила кус огромный с хрустом громким — сироп клёновый потёк по подбородку липкой струйкой янтарной, крошки золотистые посыпались на стол дубовый и грудь костлявую, жевала она с рычанием звериным, глаза блеснули голодом неутолимым, смешанным с злобой уязвлённой. Нарцисса Малфой допила чай, медленно, чашку фарфоровую тонкую поставила на блюдце бесшумно, звякнула фарфор мелодично, встала грациозно, как лебедь на озере — мантия серебристая шелестнула складками шёлковыми, волосы платиновые идеально уложены шпильками с жемчугом переливчатым, лицо бледное аристократичное смягчилось тенью материнской заботы:
— Мы уже пойдём, Элинор, Северус. Благодарю за приём тёплый, вафли восхитительны, чай крепок, как нужно. Драко, возможно, заглянет завтра — мальчик мой волнуется.
Элинор, услышав имя «Драко», просияла мгновенно, как дитя малое перед подарками рождественскими — глаза зелёные вспыхнули радостью чистой, искренней, губы полные растянулись улыбкой широкой, ослепительной, щёки порозовели румянцем детским, рука невольно к животу шарообразному коснулась ласково, плод внутри толкнулся ответом игривым: «Драко! Мой крестник серебристый, светлый принц в паутине тьмы, с глазами серыми, как штормовое небо!». Радость хлынула теплом, разогнала страх Легилименции.
Гости ушли — Северус проводил их к двери массивной, дубовой, ручка латунная скрипнула предательски, шаги цокнули по гравию хрустящему эхом удаляющимся, дверь захлопнулась с глухим стуком, холод от порога растаял, как лёд под солнцем. Кухня наполнилась уютом заново — вафли остывали стопкой одинокой, пар угасал лениво, аромат клёновый витал воспоминанием.
Элинор повернулась к Северусу резко, щёки ещё румяные от волнения, глаза зелёные горят смесью триумфа и испуга, голос мелодичный дрогнул ноткой гордости:
— Северус, Беллатриса пыталась залезть в мои мысли — Легилименция её ядовитая, щупальца холодные в голове копошились! Я преграду возвела крепкую, отбилась искрами — твои уроки сработали!
Северус удивился искренне — бровь чёрная густая изогнулась дугой высокой, надбровная дуга напряглась, глаза чёрные блеснули теплом редким, почти нежным, усмехнулся криво, саркастично, шагнул ближе, мантия серая шелестнула:
— Белла никому не доверяет, паранойя её — как яд в венах вечный, дементоры Азкабана выжгли душу дотла. Никого не щадит, даже сестру свою. Не обращай внимания, Элинор, милая. Она всех подозревает — тень свою, эхо в коридоре. Ты сильна, как зелье верно сваренное.
Он подошёл вплотную, руку её тонкую сжал нежно, пальцы костлявые переплелись с её мягкими, кухня кухню наполнилась теплом их близости — вафли остывали забытые, пар угасал, утро сияло надеждой новой, Драко манил встречей светлой.
Северус выпустил руку Элинор нежно, но твёрдо, пальцы костлявые скользнули по её коже бархатной, оставив тепло лёгкое, как эхо заклинания. Глаза чёрные, бездонные, на миг задержались на лице её бледном, измождённом утренними тенями, губы тонкие сжались в линию решимости усталой, мантия серая ниспадала складками строгими, как плащ ночи. Кухня ещё хранила аромат вафель клёновых, пар угасал лениво над столом дубовым, но воздух сгустился предвестием дел тёмных.
— Мне нужно ненадолго уйти, любовь моя, — произнёс он низким голосом, бархатным, с хрипотцой привычной, пропитанным заботой скрытой, как зелье в фиале тайном. — Дела в школе зовут — тени шевелятся в коридорах Хогвартса, Лорд чует неладное. Скоро вернусь, жди меня, Элинор. Не тревожься зря.
Шагнул к двери входной массивной, дубовой, ручка латунная скрипнула предательски под ладонью его холодной, замок щёлкнул тихо, как шепот предателя. Хлопок трансгрессии разорвал воздух вихрем холодным, кружащим пыль по паркету — он исчез мгновенно, тень длинная растаяла в утреннем свете золотом, оставив эхо шагов гулкое, сердцебиение её эхом в тишине.
Элинор замерла миг, сердце стукнуло тревогой новой, острой, как клинок серпа, потом сорвалась с места вихрем — босые ноги шлёпнули по паркету дубовому прохладному, халат шёлковый задрался полами развевающимися, живот шар упругий покачнулся тяжело, 6-й месяц тяжести отдавал в пояснице тупой болью. Лестница внутренняя скрипнула ступенями потемневшими от времени под весом спешки её грациозной, рука перила гладкие сжала судорожно, дыхание сбивчивое вырывалось облачками пара. Вспышка серебряная — «Аперчо!» — заклинание чёткое сорвалось с губ, руны древние золотые проступили на стене гранитной холодной, трещины паутиной дрожали, дверь тайной комнаты отворилась щелью тёмной, пропуская внутрь.
Золотое трио обернулось разом, лица напряжённые — Гарри у окна узкого с палочкой настороже в руке, очки круглые блеснули бликом солнца, шрам-молния на лбу проступил тенью тревоги; Гермиона на стуле низком с книгой древней на коленях, волосы каштановые растрепаны вихрем беспокойства, глаза карие горят умом острым; Рон над тарелкой остывшей вафли склонился, крошки на губах, веснушки пылают румянцем голода. Элинор влетела внутрь вихрем настоящим, грудь вздымалась судорожно, дыхание сбивчивое вырывалось всхлипами короткими, волосы чёрные волнистые растрепались прядями на плечи, щёки алеют румянцем бегущим марафона, руки дрожат мелкой дрожью, живот рукой поддержала инстинктивно.
— Беллатриса... Нарцисса... здесь были! — выдохнула она прерывисто, локоть в стену каменную упёрла, чтобы не упасть, спина выгнулась дугой защитной над чревом. — Лорд ищет вас, злится яростью волчьей, крестражи чует носом звериным! Беллатриса шипела о Поттере мелком, о дружках вонючих, пыталась в мысли мои залезть — Легилименция её ядовитая!
Гарри вскочил мигом, палочка в руке дёрнулась рефлексом, очки круглые сползли на нос вздёрнутый, шрам-молния дрогнул пульсацией боли:
— Что случилось, Элинор? Дыши ровнее, рассказывай всё по порядку! Северус где?
Она обрушилась словами потоком горячим, мелодичным, прерывистым, как река в половодье: Беллатриса врывается с Нарциссой, вафли ест жадно, шипит о Тёмном Лорде, о школе, крестражах в замке; Северус успокаивает сарказмом ледяным; Легилименция жгучая отбита преградой крепкой — всё, как было, без утайки малейшей, глаза зелёные полны тревоги чистой, материнской за этих детей в опасности.
Гермиона вскочила резко, книга с колен слетела шлепком глухим на пол, волосы каштановые растрепались вихрем неукротимым, глаза карие наполнились слезами ярости жгучей, кулаки сжались белыми костяшками, ногти в ладони впились:
— Вот как так можно! Ужасный человек, чудовище в мантии рваной! Ненавижу её, ненавижу до дрожи в костях! — голос сорвался визгом высоким, слёзы хлынули ручьями солёными по щекам, плечи затряслись рыданиями судорожными, носик сморщился гримасой боли давней.
Рон подскочил неуклюже, стул опрокинул скрипом, обнял её крепко — руки длинные, костлявые обвились вокруг талии узкой, подбородок на макушку каштановую опустил ласково, веснушки пылают румянцем сочувствия, голос басит неуклюже, но нежно, как медведь неукротимый:
— Герми, ну всё, ш-ш... Я здесь, обниму крепче. Она мразь, да, Азкабан её сломал, но мы сильнее, прорвёмся. Не реви, любовь моя.
Элинор замерла в ступоре полном, глаза зелёные расширились недоумением чистым, губы приоткрылись без слов, без звука — не понимала до конца вихрь эмоций бурлящих, боль Гермионы эхом отозвалась в сердце её сочувствием острым. Гарри шепнул ей тихо, наклонившись ближе, очки сползли на кончик носа, взгляд серьёзный, как у воина закалённого битвами, рука плечо её сжал успокаивающе:
— Беллатриса сделала ей шрам... на руке левой написала ножом «вонючая грязнокровка» — под Круцио муки адской. Жаль её, но держись, Элинор, ты не виновата.
Элинор ахнула тихо, сердце сжалось жалостью острой, пронзительной — взгляд на Гермиону упал сочувствием полным, слёзы блеск сдержала веками дрожащими, рука к груди прижала. Гарри добавил шёпотом торопливым:
— Всё нормально будет, но лучше не задерживайся здесь, Элинор. Тайна на грани, Белла чует кровь.Она кивнула резко, выдохнула облегчённо, улыбнулась сквозь тревогу:
— Да, пойду обед готовить вам, ребята — курица сочная в соусе грибном, салат хрустящий, пирог яблочный с корицей тёплый. Держитесь, прячьтесь тише воды.
Попрощалась улыбкой тёплой, материнской, дверь скрипнула за спиной, руны золотые мигнули искрами таинственными — спешка унесла её вниз по лестнице гулкой, мысли вихрем кружили: «Гермиона... бедная девочка, шрам на душе глубже тела».
Весь оставшийся день прошёл без происшествий, тихий, как затишье перед бурей далёкой — солнце лениво клонилось к закату золотым шаром пылающим, лучи его алые просачивались сквозь окна гранитные, удлиняя тени в доме уютным ковром. Кухня наполнялась ароматами обеда домашнего, тёплого: курица сочная в соусе грибном дымилась на тарелках фарфоровых белых, пар клубился призраками вкусными, салат хрустел листьями романо свежими, огурцами хрустящими, помидорами чери розовыми, фета рассыпалась кремом солоноватым; пирог яблочный с корицей таял во ртах золотого трио тайно — Тадди относил порции бесшумно, хлопки пальцев его растворялись эхом. Северус вернулся, как обещал, скоро — хлопок трансгрессии разорвал воздух холла вихрем холодным, плащ чёрный скинул на вешалку латунную с крючками коваными, сапоги чёрные оставил у порога, глаза чёрные усталые смягчились теплом редким при виде Элинор у камина, вечер шептал ласками тихими, объятиями крепкими, ночь окутала покоем бархатным, звёзды в окне мерцали стражей верными.
Новый день рассветал нежно — небо розовело мазками акварельными, лучи золотистые, робкие просачивались сквозь шторы бархатные тяжёлые, птицы в саду чирикали гомоном весенним, капли росы на лепестках блестели жемчугом. Северус проснулся первым — веки тяжёлые приподнял медленно, рука костлявая, сильная потянулась обнять Элинор привычным жестом ласковым, но простыни льняные прохладные пусты, тепла тела любимого нет, только подушка смятая хранит аромат лаванды и ванили её волос чёрных. Сердце стукнуло тревогой лёгкой, инстинктивной, открыл глаза чёрные полностью — постель пуста, одеяло шёлковое откинуто волной небрежной, халат её белый брошен на кресле бархатном у окна, силуэт луны угасшей. Встал тихо, мантия домашняя серая накинул на плечи костлявые, волосы длинные чёрные, маслянистые зачёсал привычным жестом пальцами тонкими, спустился по лестнице скрипучей внутренней — ступени потемневшие от времени скрипели шёпотом преданным, перила дубовые гладкие скользили под ладонью холодной, воздух дома наполнен был ароматом выпечки манящим, тёплым.Кухня встретила теплом домашним, живым — Элинор у плиты чугунной чёрной суетилась грациозно, несмотря на живот шар упругий, тяжёлый 6-го месяца, волосы чёрные волнистые собраны в пучок небрежный шпильками серебряными, прядь упала на щеку румяную, халат белый шёлковый закатан рукава до локтей, фартук муслиновый завязан бантом на талии пышной. Пирог яблочный первый золотой на столе дубовом дымится соблазнительно — корочка слоёная хрустящая блестит глазурью сахарной хрустальной, начинка сочная парит ароматом корицы пряной, муската тёплого, имбиря острого, яблок кислых-сладких; второй в духовке парит маняще — тесто слоёное вздулось шапкой пышной, стекло запотело паром густым, аромат сочится щелями; третий замешивает ловко руками изящными — мука пшеничная просеяна белым снегом в миске медной, масло сливочное тает золотой лужицей, яйца свежие взбивает венчиком в пену воздушную, дрожжи активированы пеной бурлящей, сахар коричневый хрустит крупинками. Северус замер в дверях кухонных резных, бровь чёрная густая изогнулась дугой удивлённой высокой, губы тонкие кривые усмехнулись сарказмом лёгким, голос низкий, бархатный прорвался:
— Зачем так много пирогов, Элинор? Армия Пожирателей ожидается на чай, или аппетит волчий разыгрался сверх меры?
Она повернулась резко, глаза зелёные глубокие вспыхнули озорным огнём, мука на щеке белым снежком осела игриво, улыбка полные губы растянула ослепительная, сияющая, как солнце в зените:
— Один для Драко, милый — нашему крестнику серебристому, светлому принцу в тенях; другой нам с тобой, любовь моя, тёплый, уютный, для поцелуев за столом; третий... пусть будет на запас, аппетит волчий проснулся во мне зверьём!
Северус кивнул медленно, глаза чёрные смягчились теплом редким, почти нежным, шагнул ближе, мантия шелестнула тихо:
— Ладно, упрямая моя пекарь.
— Может, помочь тебе в этом безумии теста? — буркнул ласково, с хрипотцой утренней.
— Было бы не плохо убраться в гостиной, Северус, — шепнула игриво, ресницы зелёные хлопнула кокетливо. — Пыль паутиной висит призраками, ковры персидские встряхнуть, камин золой очистить — чистота вдохновит на выпечку четвёртую!
Он взялся ловко, без слов — метла из дуба зашуршала по паркету навощённому вихрем методичным, тряпка из замши влажной ковры протёрла до блеска алого, узоры персидские ожили яркостью; камин чёрный золой очистил совком железным, дрова берёзовые поленья уложил пирамидой аккуратной, кресла бархатные встряхнул от пыли лёгкой, воздух наполнился свежестью чистоты строгой, как зелье идеально сваренное. Гостиная засияла уютом аристократическим — книги на полках дубовых ровными рядами, свечи восковые новые вставлены в канделябры бронзовые.
Вдруг стук в дверь входную — лёгкий, робкий, как стук совы ночной с письмом срочным, ручка латунная дрогнула сама. Дверь отворилась сквозняком утренним свежим — на пороге Драко Малфой, высокий, худощавый, измождённый тенями Хогвартса, волосы платиновые зачёсаны идеально назад, блестят серебром, глаза серые штормовые, как море в бурю, мантия чёрная с серебряной каймой Слизерина, в руках пакетик небольшой бархатный тёмно-зелёный, перевязан лентой изумрудной атласной с бантом аккуратным. Лицо бледное, аристократичное, но щёки впалые от тревог бессонных.
Элинор всё бросила мигом — тесто в миске замерло комом пышным, руки мукой белой обтёрла фартук муслиновый быстрым жестом, побежала встречать гостя вихрем радости чистой, лицо осветилось счастьем детским, переполняющим, зелёные глаза сияют, как звёзды в полнолуние чистом, халат полы развеваются, живот покачивается шаром упругим.
— Драко! Сколько времени прошло, сколько лун сменилось! — воскликнула мелодично, голос бархатный дрожит от эмоций, обняла крепко, несмотря на живот тяжёлый, руки обвились вокруг плеч его узких, худых, аромат её — ваниль свежая, лаванда тёплая — окутал юношу теплом материнским, щека к щеке прижалась ласково.
Драко ответил объятием робким сначала, потом крепче — руки худые обвились вокруг талии её пышной осторожно, щёки бледные порозовели румянцем редким, улыбнулся криво, как отец его в былые дни, глаза серые смягчились теплом:
— Крёстная Элинор... рад видеть тебя живой, сияющей. Давно не виделись — Хогвартс душит тенями.
Протянул пакетик дрожащей рукой тонкой, пальцы белые с кольцом фамильным:
— Здесь для тебя — духи французские, лаванда с розой, крем для живота нежный, с маслом ши успокаивающим; и для малыша — одеяльце шёлковое серебряное, мягчайшее, с гадюкой вышитой серебром лунным, для защиты.Элинор просияла ярче солнца, взяла пакет бережно, пальцы белые развязали ленту ловко, заглянула внутрь — вздох блаженный вырвался:
— Спасибо, золотой мой, свет в моей жизни! Проходи к столу, пирог твой ждёт — яблочный свежий, горячий, золотой, с корицей душистой. Заберёшь с собой в замок, если хочешь, угостишь друзей.
Поставила пакет на полку буфетную дубовую бережно, как сокровище, подошла к столу грациозно, пирог золотой на блюде фарфоровом большом протянула ему торжественно, пар клубится маняще: «Это тебе, Драко, с любовью крёстной — ешь на здоровье, вспоминай нас». Счастье переполняло её до краёв — глаза зелёные блестят слезами радости чистой, щёки румяные алеют, плод в животе толкнулся в унисон весело, будто приветствовал гостя.
Северус рад был молча, глубоко — видел, как она к крестнику относится, как к сыну родному, светлому лучику в паутине тьмы, сердце тронутым теплом разлилось, усмешка кривая тронула губы. Закончил уборку финальной тряпкой — гостиная сияла чистотой идеальной, ковры персидские свежи узорами яркими, камин потрескивал искрами бодрыми, дрова поленья горели пламенем ровным. Подошёл к столу кухонному тихо, тенью грациозной, Драко не заметил до того — обернулся резко, глаза серые расширились удивлением, плечи расправились почтительно, поздоровался кивком лёгким, голосом ровным, но тёплым:
— Крёстный Северус.
Северус протянул руку сильную, костлявую, сжал ладонь Драко твёрдо, глаза чёрные встретили серые взглядом строгим, но одобрительным, усмехнулся:
— Драко. Рад видеть тебя целым.
Они пообщались за столом душевно, как семья давно потерянная в тенях войны, — пар от чая чёрного индийского клубился ленивыми призраками в лучах солнца утренних золотых, проникающих сквозь окна кухонные с витражами изумрудными, пироги яблочные таяли на языках начинкой сочной, пропитанной корицей пряной, мускатом тёплым, имбирём острым, глазурь сахарная хрустела искрами сладкими. Аромат ванили свежей и яблок кислых-сладких плыл волнами уютными, обволакивая кухню теплом домашним, смех Драко звенел редко, но искренне, серебристым эхом юношеским — о Хогвартсе шептал осторожно, о зельях сложных, о снах тревожных с тенями Лорда; Северус вставлял реплики саркастичные, но тёплые, голос бархатный хриплый резал тишину точными фразами: «Замок полон идиотов, Драко, но ты не из них»; Элинор сияла светом материнским чистым, глаза зелёные глубокие лучились вопросами ласковыми — «Как спал, крестник? Питаешься ли в столовой той бурде?», руки белые разливали чай в чашки фарфоровые тонкие, ложки серебряные звякали мелодично о края. Время утекло незаметно, как песок в часах магических, солнце поднялось выше в зенит, тени на паркете дубовом сдвинулись короче, полуденный свет залил кухню сиянием — пришло время обеда, желудки заурчали в унисон.
Тадди возник хлопком мягким, внезапным — ушки большие трепещущие, как крылья совы, глаза-мячики карие блестят преданностью, нос картошкой вздёрнутый сморщился в улыбке: Элинор шепнула ему тихо, наклонившись к эльфу, пальцы изящные щёлкнули звонко, чисто — «Один пирог наверх, Тадди милый.». Пирог золотой на блюде фарфоровом исчез мгновенно паром клубящимся густым, трансгрессия хлопнула шепотом, унёсся по лестнице скрытой к комнате рунной, где трио ждало в нетерпении — Гарри, Гермиона, Рон наверняка набросятся на корочку хрустящую с голодным рыком.Элинор принялась готовить ловко, грациозно, несмотря на живот шар упругий, тяжёлый, покачивающийся ритмом шагов — курица свежая, розовая, разделана ножом острым, серебряным, грудки, филе нарезаны ломтями сочными, ножницы кухонные хрустнули по костям мелким; зажарены на сковороде чугунной в масле оливковом золотом румяным, шипение мяса эхом по кухне, соус сливочный тяжёлый с грибами шампиньонами ломтиками мелкими, белыми, лук репка золотистый зажаренный, соль морская щепоткой, перец чёрный молотый — густой, ароматный; картофель молодой, рассыпчатый варёный в кастрюле медной, вилкой размята в пюре нежное, укроп свежий ароматный посыпан зеленью пышной, сливочное масло тает лужицами золотыми; салат романо хрустящий листья рваными кусками, руккола горьковатая, огурцы зелёные полосками тонкими, помидоры чери розовые половинками сочными, фета греческая рассыпчатая кремом солоноватым, заправка оливковым маслом extra virgin струйкой золотой, бальзамик уксус терпкий каплей, лимон сок брызнула свежестью; хлеб ржаной тёплый из духовки духовки пар горячий клубится, корочка хрустит, мякоть мягкая; сыр чеддер жёлтый ломтиками тонкими, тающими на языке остротой пикантной. Стол накрыт скатертью льняной белоснежной, тарелки фарфоровые глубокие дымятся паром манящим, вилки серебряные, ножи острые, бокалы хрустальные с соком клюквенным пенящимся — всё расставлено симметрично, как зелье в лаборатории.
Все вместе поели с аппетитом звериным, но чинным — Драко ел аккуратно, но жадно, вилка в руку худую двигалась ритмично, хвалил блюда кивками аристократическими: «Курица — совершенство, крёстная»; Северус отрезал ломти курицы точно, скальпелем почти, соус ложкой деревянной зачерпывал густой, жевал медленно, взгляд чёрный на Драко оценивающий; Элинор щипала салат вилкой грациозно, живот шар упругий устроен на коленях мягких подушкой бархатной, хлеб ломоть отламывала крошками лёгкими, разговор лился рекой тёплой — о зельях сложных в подземельях Хогвартса, о школе бурлящей слухами, о малыше грядущем, его имени тайном, о будущем серебристом в паутине тьмы — воздух наполнен теплом семейным, уютом редким, вилки звякают мелодией домашней, смех редкий эхом по кухне.
После обеда Драко встал грациозно, мантия чёрная с серебром Слизерина шелестнула складками богатыми, глаза серые штормовые блеснули благодарностью искренней, платиновые волосы откинул жестом привычным:
— Пора, крёстные мои. Замок Хогвартс ждёт отчётов, тени шепчут приказы. Благодарю за пир, за тепло — редкость в эти дни.
Пока Драко разговаривал с Северусом тихо, у окна кухонного — о Хогвартсе тенях ползучих, о планах Лорда хитрых, о долге тяжёлом на плечах юношеских, голоса низкие, бархатные сливались шёпотом заговорщиков — Элинор ловко завернула второй пирог в ткань льняную чистую, белоснежную, корочка хрустящая ещё тёплая от духовки, глазурь сахарная блестит искрами, начинка парит ароматом яблок и корицы, положила в корзинку ивовую скромную, плетёную, с лентой зелёной, незаметно сунула ему в руки при прощании крепком, объятии материнском, улыбка лукавая, озорная тронула губы полные:
— На дорожку. С любовью крёстной — ешь в подземелье, вспоминай нас теплом.
Драко улыбнулся криво, серебряной стрелой, обнял крепче, пакетик прижал к груди, трансгрессия хлопнула вихрем серебряным мягким — исчез мгновенно, оставив эхо тепла, аромат пирога лёгкий в воздухе, кухня затихла воспоминанием счастливым.
Пока Северус поднялся наверх по лестнице внутренней скрипучей, ступени дубовые потемневшие от лет и шагов бесчисленных вздохнули под сапогами его чёрными тяжёлыми, мантия серая ниспадающая шелестнула эхом удаляющимся, как шёпот ветра в коридорах Хогвартса подземных, Элинор замерла у окна кухонного широкого с витражами изумрудными, вытирая руки фартуком муслиновым белым, пушистым, мука пшеничная ещё белым снежным осела на пальцах тонких, изящных, аромат выпечки яблочной витал лёгким облаком.
Вдруг воздух в комнате дрогнул серебром сияющим, магическим — оленёнок патронус материализовался грациозно из ниоткуда, рога ветвистые блеснули призрачным светом лунным, глаза большие умные, искрящиеся встретили её зелёные глубокие, копытца прозрачные топнули тихо по паркету навощённому, жестом морды изящной поманил вверх, к лестнице тайной, послание Гарри без слов ясное, срочное: «Поднимись к нам немедленно, Элинор!».
Патронус растаял медленно искрами серебряными, мерцающими, как звёздная пыль, сердце её стукнуло страхом острым, пронзительным, как клинок серпа лунного, но ноги сами понесли вперёд — живот шар упругий покачнулся тяжело, халат белый шёлковый полы развеваются вихрем, лестница скрипнула спешкой отчаянной, перила гладкие сжала рука судорожно, пока Северус не увидел, не заподозрил.
Вспышка серебряная ослепительная — «Аперчо!» — заклинание сорвалось с губ чётко, уверенно, руны древние золотые проступили на стене гранитной холодной, трещины паутиной дрожали в свете магическом, дверь тайной комнаты отворилась щелью тёмной, пропуская внутрь волной воздуха затхлого, пыльного. Элинор зашла быстро, грудь вздымалась судорожно от бега, дыхание сбивчивое вырывалось облачками пара тёплого, волосы чёрные волнистые растрепались прядями на плечи бледные, щёки алеют румянцем бегущим. Трио собралось у выхода тайного, компактно, решительно — рюкзаки потрёпанные, видавшие леса и пещеры набиты свитками, зельями, мантиями-невидимками; палочки в руках готовы к бою, лица бледные, но твёрдые, глаза горят огнём миссии: Гарри очки круглые поправил нервным жестом, шрам-молния на лбу проступил бледной тенью пульсирующей; Гермиона книгу древнюю последнюю захлопнула шлепком решительным, волосы каштановые растрепаны вихрем беспокойства; Рон веснушки пылают тревогой яркой, плечи сутулые расправлены кулаками сжатыми. Элинор посмотрела на них недоумением полным, шокированным — глаза зелёные расширились до предела, губы полные приоткрылись без звука, без вздоха, рука невольно к животу шарообразному прижалась защитой инстинктивной: «Что... уходите уже? Так быстро?»
Гермиона шагнула ближе первой, мантия коричневая потрёпанная шелестнула, волосы каштановые растрепаны беспорядочно, глаза карие блестят слезами сдержанными, но голос твёрдый, логичный, дрожащий ноткой боли:
— Элинор, милая, ты можешь попасться в любой момент — Беллатриса Лестрейндж чует кровь, как акула, Лорд рыщет глазами красными по округе. Нам пора приближаться к Хогвартсу, крестражи зовут шепотом магическим, время истекает песком. Уйдём сегодня ночью, тихо, трансгрессией в леса густые, мантией укроемся.
Ребята окружили её кольцом благодарным, тесным, тёплым — Гарри улыбнулся редко, искренне, очки блеснули: «Спасибо за всё, Элинор — за приют тёплый в доме твоём, за еду вкусную, райскую, вафли бельгийские золотые, пироги яблочные с душой, курицу сочную, за жизнь спасённую этими днями»; Рон кивнул басом грубым, но сердечным, веснушки вспыхнули: «Ты лучшая, мисс, настоящая слизеринка добрая — приютила нас, кормила как королей»; Гермиона обняла крепко, тело хрупкое прижалось: «Ты героиня наша, Элинор, сестра в беде — спасибо за тепло, за тайну хранимую».
Элинор обняла их напоследок крепко, все троих разом — руки белые обвились вокруг плеч хрупких, узких, слёзы блеск в глазах зелёных сдержала веками дрожащими, плод в животе толкнулся прощанием игривым, но грустным, шепнула горячо, голос мелодичный дрогнул: «Будьте осторожны, патронус шлите в беде любой, я отвечу щитом. Живите, побеждайте тьму». Поправилась халатом белым, вытерла щёку влажной рукой дрожащей, улыбнулась сквозь грусть, вышла из комнаты быстро, шаги лёгкие эхом затихли, руны золотые мигнули искрами запирая тайну надёжно.
Как вдруг из коридора верхнего вышел Северус — тень высокая, грациозная, глаза чёрные проницательные буравили темноту, бровь чёрная густая изогнулась вопросом острым, мантия серая ниспадала складками строгими:
— Что ты там делаешь наверху в комнате той, Элинор? Шаги твои эхом, и почему такая грустная, как туча осенняя над озером Чёрным?
Она отмахнулась рукой дрожащей, улыбнулась натянуто, фальшиво, голос мелодичный дрогнул ноткой искусной:
— Жаль просто, что Драко так мало пришёл, миг пролетел стрелою, сердце сжалось тоской.
Северус подошёл ближе медленно, руки сильные, костлявые обвились вокруг талии её пышной бережно, не сжимая живот тяжёлый, губы сухие, тёплые коснулись виска нежно, дыхание горячее, мятное шепнуло в волосы чёрные:
— Не расстраивайся, любовь моя упрямая. Он наверняка скоро ещё раз придёт — крестник твой тянется к теплу твоему, как мотылек к пламени камина, к пирогам твоим золотым. Драко силён, вернётся.
Обнял крепче, щека к щеке прижалась, живот прижался к нему щитом живым, пульсирующим, кухня наполнилась уютом заново, лучи солнца золотые ласкали лица, тени дня удлинились мягко, мир на миг замер в объятиях любящих.
Вечер прошёл спокойно, умиротворённо, как затишье в бурю далёкую — солнце закатилось за горизонт бархатом алым, тени в доме удлинились мягкими шёлковыми лентами, камин в гостиной потрескивал дровами берёзовыми, искры золотые взлетали вихрем к потолку сводами дубовыми, аромат сосны и корицы плыл волнами уютными. Элинор с Северусом сидели в обнимку на диване бархатном старом, потёртом временем — его голова тяжёлая, тёмная опустилась на плечо её нежное, рука костлявая обвилась вокруг талии пышной бережно, пальцы на животе шарообразном замерли ласково, дыхание его ровное, хриплое убаюкивало, глаза чёрные сомкнулись веками усталыми. Она гладила волосы его длинные, зелёные глаза задумчивые следили за пламенем оранжевым, мысли витали о трио храбром, о прощании скором, сердце ныло тоской тихой.
Северус заснул глубоко, сон его был тяжёлым, как зелье ночное — грудь вздымалась ритмом медленным. Элинор аккуратно приподняла руку его сильную, костлявую, пальцы разжала нежно, как лепесток розы, положила на подушку бархатную мягко, встала грациозно, несмотря на живот упругий, тяжёлый, халат белый шёлковый запахнула складками обманчивыми, босые ноги коснулись паркета прохладного бесшумно, шаги лёгкие, как тень совы, повели вверх по лестнице скрипучей — ступени вздохнули шёпотом преданным, перила дубовые гладкие скользили под ладонью дрожащей.
Поднялась к трио тихо, сердце стучало тревогой материнской — хотела предложить пирог в дорогу, золотой, свежий, завернутый в ткань льняную тёплую, корочка хрустящая с глазурью сахарной, начинка яблочная ароматная, для сил в пути тёмном. «Аперчо!» — шепнула чётко, руны золотые мигнули искрами слабым светом, дверь отворилась в пустоту зияющую — комната опустела эхом грустным, рюкзаки исчезли, книги свёрнуты, постели смяты сморщенными простынями, воздух ещё хранил запахи их присутствия: чернила, пергамент, пот тревожный. Их уже не было — ушли ночью тихо, трансгрессией без хлопка, как тени в тумане.
На столе дубовом низком — записка одна, пергамент пожелтевший, чернила чёрные каллиграфические: «Элинор, спасибо за всё — приют, еду райскую, тепло сердца твоего. Мы в пути к замку, крестражи ждут. Не тревожься, патронус пришлём. Гарри, Гермиона, Рон».
Элинор прослезилась тихо, слёзы горячие покатились по щекам румяным ручьями солёными, капли жемчужные упали на пергамент смятый, размывая чернила каллиграфические крапинками чёрными, сердце ныло тоской прощальной, материнской. Но нужно было возвращаться к Северусу, любовь его ждала, тайна не терпит слёз, вытерла щёки рукавом халата белого шёлкового дрожащей рукой, записка спрятана в кармане глубоко, шаги лёгкие повели вниз по лестнице скрипучей — ступени дубовые вздохнули облегчённо, перила гладкие скользили под ладонью влажной, тени камина в гостиной плясали золотом на стенах гранитных.
Спустилась тихо, дыхание выровняла, глаза зелёные блеск слёз спрятала веками набрякшими, но заметила — Северус не спит уже: сидит на диване бархатном, тень высокая выпрямилась, глаза чёрные бездонные горят настороженно в полумраке, волосы длинные чёрные растрепались прядями на плечи костлявые, мантия серая скинута на спинку кресла, рубашка ночная расстёгнута у ворота, щетина тенью на щеках впалых проступила.
— Куда Элинор ушла, любовь моя? Шаги твои эхом по дому ночью, — спросил он низким голосом, бархатным, с хрипотцой сонной, бровь чёрная изогнулась дугой подозрительной, рука костлявая простыни поправила машинально.
Элинор улыбнулась натянуто, сердце стукнуло ложью лёгкой, подошла ближе грациозно, живот шар упругий покачнулся тенью в свете камина, села рядом, руку его сжала ласково:
— Ходила в туалет, милый, ночь беспокойная, — солгала мягко, голос мелодичный дрогнул чуть, глаза зелёные встретили его взгляд невинно.
Северус кивнул медленно, усмехнулся криво, губы тонкие тронула тень улыбки редкой, руку её к губам поднёс, поцелуй сухой коснулся пальцев нежных:
— Уже поздно, Элинор, ночь глубокая, луна клонится к утру. Нужно ложиться спать, плод нуждается в покое твоём, и я — в объятьях твоих бархатных.
Обнял крепче, повёл в спальню тенью защитной, постель льняная ждала теплом, слёзы высохли в тишине, тайна трио ушла в ночь с ветром.
Элинор скользнула под одеяло шёлковое прохладное, гладкое, тело её пышное, уставшее от дня долгого утонуло в мягкости перинной пуховой, перина шелестнула волной бархатной. Живот шар упругий, тяжёлый восьмого месяца устроила сбоку подушкой бархатной высокой, набитой перьями лебяжьими, рука Северуса легла на талию нежно, защитой тёплой, пальцы костлявые, сильные замерли ласково на выпуклости живой, пульсирующей жизнью новой — плод толкнулся лениво внутри, эхом сердца его. Дыхание мужа ровное, хриплое убаюкивало ритмом сердца глубокого, медленного, аромат его — зелья горькие, табак тёплый, кожа чистая — окутал её, как плащ надёжный. Глаза зелёные, глубокие сомкнула веками набрякшими от слёз дневных и тревог бессонных, усталость навалилась свинцом тяжёлым на плечи, на разум, сон пришёл чёрным вихрем неожиданным, внезапным, вязким, как зелье сомниффера густое в котле дымящемся, пузырящемся ядом иллюзий. Но тьма сгустилась внезапно, вязкая, холодная, пропитанная ядом Нагайны — сон хлынул кошмаром знакомым, повторным, вихрем безумным, где реальность Гарри Поттера ожила в разуме её муки адской, как в книгах Роулинг, где Северус Снейп, двойной агент, принёс гибель змее Лорда по наущению Дамблдора.
Пещера возникла первой — скалы чёрные, мокрые от конденсата вечного, эхо капает слезами ледяными с потолка сводчатого, сталактиты острые свисают клыками каменными, воздух тяжёлый, пропитан запахом плесени, серы, крови свежей. Волдеморт на троне костяном из костей жертв своих — фигура тощая, с кожей белой, как пергамент гнилой, глаза красные пылают ненавистью демонической, зрачки щелевидные, как у змеи, мантия чёрная рваная трепещет ветром подземным, палочка в пальцах костлявых дрожит жаждой убийства. У ног его Нагайна извивается исполинская — змея древняя, исполинская, чешуя изумрудная блестит маслом ядовитым, клыки кривые, длинные, как кинжалы кривые, слюна капает зелёной пеной шипящей, шипение её — проклятье на парселтонге, язык раздвоенный лижет воздух, глаза жёлтые вертикальными зрачками буравят тьму.
Северус перед ними — фигура прямая, но сломленная, мантия чёрная школьная ниспадает складками строгими, лицо бледное, как воск свечи догорающей, глаза чёрные бездонные отражают ужас предопределённый, губы тонкие сжаты в линию боли стоической. Волдеморт шипит приказом ледяным, голосом высокомерным, шипящим парселтоном: «Укуси его, Нагайна! Протокол, Снейп — предатель, шпион Дамблдора! Убей его клыками верными!».
Змея бросается стрелой молниеносной — тело мускулистое изгибается дугой смертоносной, пасть раскрыта пастью бездны, клыки вонзаются в шею Северуса глубоко, с хрустом вен, артерий — кровь алая хлещет фонтаном горячим, брызжет на скалы искрами рубиновыми, стекает по мантии чёрной рекой липкой, запах железа меди и смерти наполняет пещеру удушьем. Северус не кричит — только губы кривые искривляются агонией немой, тело корчится судорогой дикой, зрачки чёрные расширяются тьмой предсмертной, руки костлявые хватаются за шею, пальцы белые в крови собственной скользят, пена зеленоватая на губах пузырится, дыхание хрипит предсмертным свистом, глаза стекленеют, жизнь угасает вспышкой тусклой.
Элинор там — в цепях невидимых, магических, руки белые тянутся к нему отчаянно, ноги босые скользят по камням мокрым, кричит беззвучно, горлом сжатым: «Нет! Северус, любовь моя вечная, не уходи во тьму!». Слёзы жгут щёки рекой солёной, неудержимой, сердце рвётся клочьями кровавыми, магия её гаснет искрой слабой под взглядом Волдеморта красным, ничем помочь не может — барьер невидимый держит железно, змея шипит насмешкой, кровь Северуса стекает лужей алыми ручьями, мир рушится в бездну абсолютную, эхо крика её тонет в шипении Нагайны победном.
Рыдания вырвались наружу реальными — всхлипы мокрые, судорожные, тело дёрнулось в простынях смятых, простыня льняная намокла от пота холодного, плод толкнулся тревогой в ответ.
