В твоих руках боль уходит прочь

Элинор стояла у плиты чугунной чёрной, тяжёлой, помешивая деревянной ложкой суп густой, ароматный в кастрюле медной полированной, пар клубился густыми призраками вверх, унося запахи моркови свежей нарезанной звёздочками золотыми, лука репки зажаренного до румянца янтарного, картофеля рассыпчатого кубиками ровными, укропа душистого пучками зелёными, лаврового листа дымящегося пряностью древней — кухня наполнялась теплом домашним, уютным, лучи солнца полуденного золотые просачивались сквозь окна витражные изумрудные, рисуя узоры на паркете дубовом навощённом. Радио волшебное на полке буфетной дубовой, латунное с циферблатом перламутровым, вдруг ожило треском магическим резким, искры зелёные сыпанулись из динамика, голос диктора «Пророка» эхом по кухне разнёсся взволнованный, срочный, пропитанный паникой официальной: «Внимание! Срочные новости из Хогсмида! Гарри Поттер — Мальчик-Который-Выжил — и его сообщники, грязнокровка Гермиона Грейнджер и рыжий предатель Рон Уизли, замечены в центре городка у «Трёх метёлов»! Пожиратели Смерти ищут, Тёмный Лорд в ярости неистовой — всем лояльным Пожирателям: хватайте крыс, докладывайте немедля! Битва близка!» Треск затих шипением электрическим, воздух кухни сгустился льдом тревоги мгновенной, сердце Элинор стукнуло молотом в груди. В тот же миг она повернула голову резко, грациозно, несмотря на живот шар упругий, тяжёлый, волосы чёрные волнистые взметнулись прядями, глаза зелёные глубокие, как озёра лесные в бурю, встретили взгляд Северуса — он сидел за столом дубовым массивным, локоть упёрт в дерево тёмное, чашка чая чёрного дымящаяся в руках костлявых замерла полпути ко рту, пар клубится лениво, лицо бледное напряглось строкой жёсткой, впалые щёки ввалились глубже, чёрные глаза бездонные вспыхнули холодным огнём долга неумолимого, зрачки сузились иглами. Встал молниеносно, как тень летучая мыши, стул дубовый отъехал с визгом по паркету, мантия чёрная взметнулась вихрем рваным, крыльями ночи, палочка тисовая из рукава мантии выскользнула рефлексом боевым, пальцы костлявые сжали древко железно, шагнул к двери входной массивной, дубовой с ручкой латунной кованой — тень смерти уже легла на плечи сутулые тяжёлым плащом, сапоги чёрные скрипнули решимостью. Но Элинор бросилась вперёд вихрем отчаянным, материнским, живот шар упругий покачнулся тяжело, отдавая болью в пояснице тупой, халат белый шёлковый полы развеваются флагом мольбы, руки белые, дрожащие, нежные схватили его за локоть мускулистый железно, ногти впились в ткань мантии сквозь силу, голос мелодичный, бархатный сорвался мольбой надрывной, слёзы блеск в глазах зелёных навернулись горячими, солёными: «Северус, я тебя умоляю на коленях души, не иди туда, в Хогсмид проклятый! Ты же знаешь, какие сны мне снятся ночами адскими — Нагайна клыками кривыми в шею твою впивается, кровь алая хлещет фонтаном, Волдеморт шипит предательством змеиным, палочка ясенева режет плоть твою алым! Пожалуйста, останься со мной, любовь моя вечная, я тебя очень прошу, плод наш толкается страхом в чреве, сердце моё рвётся клочьями!» — всхлипнула горячо, тело прижалось к нему щитом живым, пульсирующим, щека к груди его прильнула, слёзы пропитали рубашку ночную влагой солёной, дыхание сбивчивое обдало шею горячим. Северус замер мгновенно, как статуя мраморная в руинах, рука костлявая её ладонь тонкую сжала нежно, но твёрдо, не отпуская, глаза чёрные смягчились тенью боли внутренней, глубокой, как бездна озера, губы тонкие кривые усмехнулись горечью безысходной, голос низкий, бархатный, хриплый от усталости вечной прорвался шёпотом: «Я не могу остаться, Элинор моя упрямая, как бы ни хотел утонуть в объятьях твоих бархатных, в тепле твоём спасительном. Долг зовёт меня в пасть зверя — если не явлюсь в Хогсмид, Тёмный Лорд подумает, что я его прелал. Шпион я двойной или призрак обречённый? Роль моя сыграна до конца. Жди, любовь моя, вернусь из тьмы живой... или нет». Поцеловал лоб её горячо, губы сухие, тёплые прижались надолго, дыхание мятное коснулось волос чёрных, трансгрессия хлопнула вихрем серебряным резким — исчез мгновенно, мантия растаяла тенью, оставив эхо холода зимнего в кухне опустевшей, ложка в супе замерла, пар угас лениво, сердце Элинор стукнуло пустотой бездонной. Элинор стояла окаменело у плиты, ложка деревянная выпала из пальцев белых, звякнула на кафель кафельный холодный искрой серебряной, суп бурлил одиноко паром густым, аромат овощей вдруг стал горьким предвестием беды. Руки её дрожали мелкой дрожью неконтролируемой, прижались к животу шарообразному инстинктивно, плод толкнулся внутри кулачком крохотным, будто чуя бурю, сердце колотилось птицей в клетке тесной, слёзы горячие покатились по щекам румяным ручьями неудержимыми, капли жемчужные упали в кастрюлю плеском тихим, растворяясь в бульоне солёным. «Северус... любовь моя, сны мои — пророчества ли? Нагайна ждёт тебя в тенях Хогсмида, клыки в шею белую, Волдеморт палочкой режет... Не уходи, вернись!» — шептала беззвучно, губы дрожали, зелёные глаза затуманились пеленой ужаса, видения кошмаров вспыхивали перед мысленным взором: кровь алая на мраморе руин, хрип предсмертный, глаза чёрные стекленеют. Пошла к окну кухонному широкому, шаги босые шлёпнули по паркету холодному, бледные ноги зябли от испуга, ладони к стеклу прижала, смотрела в сад пустой, где листья клёна кружили вихрем осенним, ветер выл плачем далёким, небо хмурилось тучами свинцовыми, молния изредка вспыхивала предвестием битвы. Руки гладили живот ласково, успокаивая плод беспокойный: «Тише, малыш, папа вернётся, щит наш он, любовь наша вечная». Но тревога грызла душу крысой невидимой — радио молчало зловеще, тишина дома давила гранитом, Тадди не возникал хлопком, камин угас искрами одинокими, пальцы теребили халат белый складками нервно, дыхание сбивчивое вырывалось облачками пара холодного. Села за стол дубовый тяжёлый, локоть упёрла, голова в ладони опустила, волосы чёрные растрепались каскадом, слёзы капали на скатерть льняную пятнами мокрыми: «Вернись живым, Северус, сны — ложь, судьба — наша!» Часы настенные тикали монотонно, стрелки ползли мучительно медленно, ночь сгущалась бархатом чёрным, тревога дома жила дыханием тяжёлым, ожиданием томительным. Вдруг встала резко, грациозно, несмотря на живот шар упругий, тяжёлый восьмого месяца, отдающий болью тупой в пояснице натруженной — мысль молнией пронзила разум: «Берегись, Элинор, вдруг нужно будет убегать, трансгрессией в леса густые, кто знает, что принесёт ночь бурлящая Пожирателями». Пошла в спальню быстрой походкой, шаги босые шлёпнули по паркету холодному зябкому, халат белый шёлковый скинула волной небрежной на кресло бархатное, тело обнажённое, пышное озябло в полумраке, кожа розовая покрылась мурашками испуга. Переоделась ловко, лихорадочно — мантия зелёная слизеринская, шёлковая, мягкая ниспала складками защитными, платье чёрное под ней облегает бёдра округлые, живот скрывает полами длинными, туфли мягкие кожаные на низком каблуке для бега лёгкого, волосы чёрные собрала в пучок тугой шпильками серебряными, серьги жемчужные блеснули в ушах — готова к буре. Сумочку бархатную чёрную, вышитую гадюкой серебряной схватила с комода дубового, пальцы дрожащие раскрыли застёжку магическую — зелья противоядия от Нагайны, фиалы стеклянные тёмные, пять штук, жидкость фиолетовая мерцает искрами, пробки восковые запечатаны надёжно, этикетки каллиграфические: «Антидот яда змеиного». Положила в боковой карман сумки аккуратно, плечо накинула ремешок кожаный, сумка легла на бок тяжёлым грузом спасительным. Спустилась в гостиную медленно, ноги подкашивались страхом, села в кресло бархатное у камина угасшего, спинка высокая обняла спину выгнутую, палочку дубовую 11 дюймов достала из рукава мантии зелёной — дерево гладкое, тёплое в ладони вспотевшей сжала крепко, как якорь в буре, направила на дверь входную массивную, заклинание «Прокуро» шепнула тихо — руны золотые на косяке мигнули защитой. Сидела неподвижно, палочка в руках дрожащих не отпускала, пальцы костяшки белели от напряжения, зелёные глаза буравили дверь дубовую, тени плясали на стенах гранитных от свечей восковых догорающих, часы настенные тикали монотонно, стрелки ползли мучительно медленно к полуночи. Боялась, боялась безумно, что Северус не вернётся домой — видения снов кошмарных жгли разум: клыки Нагайны в шее белой, кровь алая рекой, хрип предсмертный эхом в руинах, Волдеморт смеётся шипением змеиным. «Вернись, любовь моя, трансгрессией хлопни, обними меня, ребенок ждёт отца!» — шептала молитвой, слёзы капали на мантию зелёную каплями рубиновыми, плод толкался беспокойно в чреве, сердце стучало барабаном войны, ночь сгущалась бархатом чёрным, тревога дома жила дыханием тяжёлым, ожиданием томительным, палочка грела ладонь магией верной. Несколько дней прошли в муке томительной — ходила по дому тенью бессонной, шаги босые шлёпали по паркету холодному эхом пустым, кухня пустела тарелками нетронутыми, суп густой выливала в раковину плеском горьким, пироги яблочные черствели стопками золотыми на столе дубовом, аромат корицы угасал воспоминанием. Ждала чего-то неясного, ждала, что Северус вернётся хлопком трансгрессии вихревым, обнимет крепко, губы сухие коснутся лба горячо — но он не возвращался, дни сливались в недели серые, ночь за ночью луна бледная светила в окно спальни насмешкой холодной, постель льняная пустела холодом одиноким, плод толкался беспокойно в чреве, эхом тревоги её. Радио волшебное на полке буфетной латунное не выключала ни секунды — треск магический шипел непрестанно, голоса дикторов «Пророка» эхом кухню наполняли: «Хогсмид в осаде! Поттер ускользнул, Пожиратели в ярости! Лорд требует предателей!». Элинор сидела, локоть упирала в стол тяжёлый, голова в ладони опускала низко, волосы чёрные растрепались прядями седыми от стресса, зелёные глаза красные от слёз сухих, пальцы теребили мантию складками нервно — слушала каждое слово, сердце стучало молотом: «Жив ли он? Клыки Нагайны в шею белую, кровь алая...» Беременность уже на 8 месяце расцветала шаром упругой тяжести — живот выпирал мантию зелёную куполом живым, кожа натянута туго, венами синими исчерчена, плод толкался кулачками сильными, ножками игривыми, сердцебиение 152 удара пульсировало ритмом тревожным, спина ныла болью постоянной, ноги отекли лодыжками пухлыми, бёдра округлые зябли холодом. Ещё неделя — и девятый месяц начинался бы бурей родов скорых, схватки предвестием, воды плодные, крик новорождённого — но она об этом не думала ни миг, мысли вихрем кружили только о нём: «Как там Северус, в тенях Хогсмида рыщет? Все ли в порядке, любовь моя? Вернись, обними плод наш, сны мои — ложь или правда пророческая?» Слёзы капали на пол ручьями солёными, Тадди хлопком возникал чаем горячим, но еда в горло не лезла, ночи бессонные тянулись мукой, радио шипело новостями кровавыми, дом дышал ожиданием тяжёлым, тревога грызла душу волчицей голодной.

***

Элинор ворочалась в простынях льняных смятых, пропитанных потом холодным липким, как роса предутренняя на кладбище проклятом, одеяло шёлковое сбилось комом у ног отёчных, тяжёлых, живот шар упругий восьмого месяца выпирал, кожа туго натянута до боли истончённой, венами синими пульсирующими исчерчена сетью живой, плод толкался внутри беспокойно кулачками крохотными, ножками игривыми, эхом тревоги материнской отдавался в рёбрах ноющих. Спальня тонула в полумраке ночном, луна бледная, холодная просачивалась сквозь шторы бархатные тяжёлые лучами серебряными, часы настенные тикали монотонно, стрелки чёрные ползли к трём ночи мучительно медленно, ветер за окном выл плачем далёким, ветви клёна хлестали стекло когтями скрюченными. Сон накрыл её вихрем чёрным, огненным, всепоглощающим, как пророчество битвы финальной из Книги Судеб — ночь сгустилась кошмаром войны тотальной, где Хогвартс пылал факелом адским под луной кровавой, алой от дыма и крови. Замок древний, тысячелетний дрожал в агонии предсмертной — башни величественные, сошедшие со страниц сказок, рушились обломками каменными массивными с грохотом оглушительным, эхом по холмам разносился, стены гранитные серые трескались паутиной трещин зияющих, как раны рваные, коридоры длинные, извилистые заполыхали пламенем алым, оранжевым, жгучим, заклинания зелёные Авады смертельные, красные Ступефай вспышками хлестали вихрями смертоносными, синие Протего искрили щитами дрожащими, крики раненых, умирающих множились эхом хаотичным, визг студентов перепуганных, рык Пожирателей безумных сливались в симфонию ада, запах горелой плоти палёной, крови свежей металлической, магии жжёной озоном висел удушьем тяжёлым, густым, проникая в лёгкие ядом. Пожиратели Смерти в мантиях чёрных рваных, изодранных битвой рычали проклятьями истеричными, палочки искрили зелёным ядом, Беллатриса визжала безумно, волосы спутанные вихрем, Люциус бледный палочкой метал Сектумсемпро; защитники Ордена Феникса в мантиях потрёпанных отвечали щитами серебряными мерцающими, вспышками Экспекто Патронум, толпы студентов гриффиндорских, пуффендуйских визжали в панике слепой, лестницы движущиеся неслись хаосом вверх-вниз, портреты рыцарей вопили предсмертно, привидения прозрачные метались бесполезно. Элинор видела всё сверху, как дух призрачный, парящий над полем битвы, сердце рвалось от ужаса безмерного, кулаки сжаты до боли — золотое трио в эпицентре бури огненной: Гарри Поттер очки круглые сбиты набок, шрам-молния на лбу пылает алым жаром пульсирующим, мантия рваная в крови чужой, палочка остролистовая в руке правой метает молнии Ступефай серебряные, Экспекто красные; Гермиона Грейнджер волосы каштановые растрёпаны вихрем дыма, лицо чёрное от сажи, книга древняя «Символы алхимии» в руках дымится уголком обожжённым, палочка плющовая искрит Протего щитами дрожащими; Рон Уизли веснушки бледные, как пергамент, лицо искажено страхом звериным, первобытным, мантия гриффиндорская в дыму пропитана, палочка вязовая дрожит в кулаке костлявом. Они убегают от огненной змеи — чудовища пламенного, порождённого заклинаниями поджигательными, пастью бездны зияющей шириной в дверь залу Большого, чешуя огненная трещит жаром испепеляющим, оранжевым, тело извивается вихрем факелов живых, кольца мускулистые хлещут воздух рёвом адским, пол каменный под ней плавится лавой золотой текучей, стены Выручай-комнаты — да, это она, изменчивая, предательская! — полыхают под заклинаниями Инсендио Драко Малфоя и его друзей слизеринских, Гойла, Забини, факелы вздымаются стенами огненными непроходимыми, дым чёрный, едкий душит лёгкие кашлем спазматическим, потолок рушится балками пылающими, искры сыплются градом раскалённым, трио петляет коридорами тайными, узкими, ноги скользят по камням горячим, обожжённым, пот лица струится реками солёными, воздух жаждой выжигает горло.Рон кричит басом надрывным, хриплым от дыма, хватает Гермиону за руку тонкую, хрупкую судорожно, пальцы длинные впились белыми костяшками в запястье её, тащит вперёд: «Бежим, Герми, быстрее! Этот идиот щас всё подожжёт к чертям — Драко со своей бандой поджигателей Инсендио поливает Выручай-комнату, комната горит целиком, крысы мы в огне!» — голос срывается паникой животной, веснушки пылают румянцем смерти, глаза голубые расширены ужасом, Гарри оборачивается вспышкой Ступефай серебряной, змея огненная ревёт в ответ оглушительно, пламя хлещет щупальцами длинными, гибкими, комната Выручай-комната рушится в хаосе огненном полным, потолок обваливается градом искр, стены плавятся воском, крики тонут в рёве битвы всепоглощающем, трио исчезает в дыму чёрном клубящемся. Элинор проснулась в холодном поту ледяном — простыни льняные мокрые прилипли к коже розовой, вспотевшей, как паутина к жертве, сердце колотилось молотом кузнечным в груди тесной, дыхание сбивчивое вырывалось всхлипами хриплыми, надрывными, волосы чёрные прилипли ко лбу прядями мокрыми, спутанными, зелёные глаза распахнуты в ужасе бездонном, зрачки расширены тьмой кошмара, руки дрожащие прижались к животу шарообразному инстинктивно, плод толкнулся ответом испуганным, сильным, кулачком в рёбра. «Война... трио в огне адском, Драко поджигает, Северус где ты в этой буре пламенной?! Жив ли, любовь моя?» — шептала в темноту спальни, пот холодный стекал по спине ручьями ледяными, мурашки бегали по коже ознобом, ночь за окном выла ветром предвестием беды неизбежной, луна бледная насмехалась светом серебряным.

***

Элинор стояла в спальне полутёмной, лунный свет серебряный лился рекой холодной сквозь шторы бархатные тяжёлые, отбрасывая тени длинные, зловещие на стены гранитные сырые. Сердце колотилось молотом отчаянным в груди тесной, плод в животе толкался беспокойно кулачками крохотными, эхом тревоги её. Дни ожидания истерзали душу до крови — Северус пропал без вести, радио шипело новостями кровавыми о битве в Хогвартсе, сны кошмары вихрем мучили ночами: Нагайна клыками, трио в огне, война полыхает. "Хватит сидеть, как жертва в паутине! Трансгресирую в замок, найду его!" — решила твёрдо, глаза зелёные вспыхнули решимостью дикой. Переоделась лихорадочно — мантия зелёная слизеринская шёлковая запахнута плотно, полы длинные скрывают живот шар упругий, платье чёрное облегает бёдра округлые практично, туфли мягкие кожаные чёрные на низком каблуке для бега по коридорам тёмным или лесам густым, волосы чёрные волнистые собраны в пучок тугой шпильками серебряными острыми, серьги жемчужные блеснули холодно. Сумку чёрную кожаную бархатную схватила с комода дубового — тяжёлая, набита зельями фиолетовыми от Нагайны в фиалах стеклянных, монетами золотыми галлеоновыми для взяток отчаянных. Спустилась вниз по лестнице скрипучей стремглав, ступени дубовые потемневшие застонали под весом спешки её грациозной, перила гладкие скользнули под ладонью вспотевшей влажной, холл встретил холодом сквозняка ночного пронизывающего, камин угасший затаил пепел чёрный, серый. Сумку чёрную кожаную схватила с вешалки латунной кованой — ремешок кожаный мягкий на плечо накинула, вес спасительный лёг на бок. Палочку дубовую 11 дюймов из рукава мантии зелёной выскользнула ловко — дерево гладкое, тёплое вспыхнуло магией готовой, пальцы белые сжали древко крепко. Сосредоточилась мысленно на Хогвартсе: Большой зал в огне алом, подземелья зелий дымящиеся, башня директорская в осаде... Трансгрессировала сейчас, вихрь воздуха закружит вихрем серебряным! Но как вдруг палочка в руке дрогнула резко — воздух в холле сгустился серебром искрящимся, магическим, дрожащим. Патронус возник грациозно из ниоткуда, медленно: выдра серебряная, изящная, грациозная, как у Гермионы Грейнджер, тело текучее, мускулистое мерцает лунным светом призрачным, шёрстка серебряная переливается бликами живыми, глаза чёрные большие умные горят посланием срочным, усы длинные вибрирующие шевельнулись — и заговорила голосом Гермионы, дрожащим, прерывистым от паники и надежды, знакомым, каштановым эхом: «Элинор! Сейчас Северус в Визжащей хижине в Хогсмиде... он очень сильно ранен, кровь хлещет! Трансгресируй туда немедля, но будь аккуратно, осторожно — там может быть Тёмный Лорд! Спаси его, ты надежда, мы отвлечём остальных! Патронус держим!» Голос Гермионы затих эхом слабым, выдра мордой острой коснулась живота Элинор ласково, нежно, искры тёплые магические пробежали по коже натянутой живота шарообразного, успокоили плод на миг, тело серебряное растаяло вихрем искристым мягким, воздух дрогнул воспоминанием, оставив запах озона свежего и эхо слов отчаянных. Элинор ахнула, палочка в руке вспыхнула, глаза зелёные расширились ужасом и решимостью — "Северус, Визжащая хижина!". Вспышка серебряная ослепительная разорвала ночь — трансгрессия хлопнула вихрем резким, воздух закружился ураганом холодным, Элинор материализовалась у Визжащей хижины в Хогсмиде, ноги мягкие в туфлях кожаных утонули в грязи мокрой, топкой, ветер ночной хлестнул мантию зелёную складками рваными, луна бледная светила сквозь тучи рваные лучами призрачными на лачугу покосившуюся, обшарпанную, доски чёрные гнили от сырости веков, крыша соломенная провалилась дырами зияющими, окна щербатые зияли безднами тьмы, вой ветра в щелях выл плачем привидений. Сердце стукнуло молотом в груди тесной, плод толкнулся страхом в животе шарообразном, сумка чёрная кожаная оттягивала плечо зельями спасительными, палочка дубовая в руке белой вспыхнула готова. Стояла миг, дыхание сбивчивое вырывалось паром белым, уши ловили шёпот — голос Тёмного Лорда, шипящий, змеиный, ледяной эхом из хижины полз: «Снейп...». Ноги сами присели за куст ежевики колючей, мокрой от росы, мантия зелёная сливалась с тенью, живот упругий прижала к коленям отёчным, пальцы дрожащие палочку сжали крепче, глаза зелёные расширились — осторожно подползла к окну щербатому, стекло треснувшее в раме деревянной гнилой, внутрь заглянула зрачками дрожащими. Внутри хижины полумрак гнилой — стол шаткий, свечи огарки дымят копотью чёрной, паутина свисает лохмотьями серыми, Северус стоит посреди, фигура прямая, сломленная, мантия чёрная рваная в крови свежей, лицо бледное мрамором, глаза чёрные бездонные горят болью стоической, шея перевязана рвано тряпьём алым пропитанным, платиновые волосы прилипли ко лбу от пота холодного. Напротив — Тёмный Лорд, Волдеморт тощий, сгорбленный, кожа серая сморщена паутиной вен фиолетовых, глаза красные пылают ненавистью демонической, палочка ясенева в пальцах паучьих дрожит упрямо, Нагайна кольцами извивается в углу, чешуя изумрудная блестит ядом, клыки капают зелёной пеной. Тёмный Лорд шипит голосом высоким, змеиным, палочка корчится: «Палочка меня не слушается, Северус... Она не повинуется мне до конца, выбрала хозяина иного!» . Глаза красные впиваются в него насмешкой злобной. Северус губы сжимает, голос низкий, хриплый вырывается последним: «Повелитель...» Волдеморт взмахивает палочкой резко — вспышка алого тонкого, как бритва, заклятье невидимое свистит, на шее Северуса расцветает надрез ровный, кровавая полоса алая, глубокая, кровь хлещет фонтаном горячим, рубиновым, брызжет на пол доски грязные, он хватается рукой костлявой, глаза чёрные расширяются шоком, колени подгибаются, тело падает с хрипом сдавленным на доски гнилые, мантия раскидывается крыльями сломанными, кровь растекается лужей липкой, дымящейся. Элинор ахнула беззвучно, слёзы жгут глаза зелёные, сердце рвётся. Нагайна кинулась на Северуса молниеносно, как стрела ядовитая из лука адского — кольца мускулистые извиваясь вихрем смертоносным, чешуя изумрудная шуршала по доскам гнилым зловещим шёпотом, пасть огромная раззявилась бездной голодной, клыки кривые, длинные, как кинжалы отравленные, блеснули в полумраке хижины жутким светом. Северус лежал на полу, тело корчилось в луже крови алой дымящейся, рука костлявая прижата к шее, где надрез кровоточащий пульсировал фонтаном горячим, глаза чёрные бездонные стекленели тьмой предсмертной, губы беззвучно шептали что-то неслышное, хрип сдавленный вырывался из горла разорванного. Змея вонзила клыки в шею ему жадно, глубоко — первый укус хрустом вен разнёсся эхом, яд зелёный впрыснулся потоком бурлящим, тело дёрнулось судорогой дикой, спина выгнулась дугой ломкой; второй укус ниже, в артерию бьющуюся, кровь смешалась с ядом пеной зеленоватой на коже бледной, пузырящейся; третий, четвёртый — Нагайна кусала много раз, раз за разом, пасть смыкалась хрустом костей мелких, слюна ядовитая стекала ручьями по шее, шипение парселтонговое заполнило хижину триумфом злым, тело Северуса билось в агонии финальной, конечности дёргались спазмами, пальцы царапали доски бесполезно, глаза закатились белками, дыхание стихло свистом предсмертным. Элинор за окном щербатым могла только смотреть, пригнувшись за кустом ежевики колючей мокрой, слёзы горячие катились по щекам румяным рекой неудержимой, жгли кожу солёным огнём, сердце разрывалось клочьями кровавыми в груди тесной, плод в животе толкнулся ужасом, руки дрожащие палочку сжимали судорожно, но заклятье не шло — Волдеморт внутри, палочка его ясенева искрила, смерть рядом дышала холодом. Сдерживала рыдания всхлипами тихими, губы искусала до крови, зелёные глаза расширены кошмаром живым — "Северус... любовь моя... нет!". Нагайна наконец отползла, пасть в крови алой и пене ядовитой, язык раздвоенный лизнул морду удовлетворённо, чешуя изумрудная блестела каплями свежей крови, подползла к Тёмному Лорду вихрем кольцами скользким, Волдеморт усмехнулся криво, губы бескровные растянул безумством, глаза красные мигнули триумфом: «Верная моя...» Трансгрессия хлопнула вихрем двойным — они исчезли мгновенно, хижина опустела эхом смерти, воздух дрогнул холодом пустоты, только тело Северуса неподвижно в луже чёрной, дымящейся. Элинор рванулась вперёд, слёзы слепили, мантия зелёная зацепилась за кусты, сумка с зельями болталась на плече — "Держись, Северус!" Элинор, как только увидела вспышку трансгрессии — двойной хлопок вихревой, исчезновение Волдеморта с Нагайной в тени серебряной, — даже не думала, не колебалась ни миг, сердце рванулось вперёд молотом отчаянным, слёзы слепили зелёные глаза пеленой горячей, ноги сами понесли внутрь Визжащей хижины через дверь покосившуюся, скрипучую, доски гнилые хрустнули под туфлями мягкими, грязь набухшая чавкала под ногами, мантия зелёная зацепилась за куст ежевики колючей, но она рванула ткань не жалея, живот шар упругий покачнулся тяжело, плод толкнулся страхом в чреве. Забежала внутрь — полумрак гнилой ударил в лицо запахом крови свежей металлической, яда зелёного едкого, гари копоти, свечи огарки чадящие бросали тени дрожащие на стены ободранные, паутина лохмотьями висела, стол шаткий в углу завален свитками рваными. Северус лежал на полу в луже крови чёрной дымящейся, тело неподвижное, мантия чёрная раскидана крыльями сломанными, шея — месиво ран рваных, укусов глубоких, кровь алая пузырится пеной зеленоватой, смешанной с ядом Нагайны, лицо бледное воском, губы посинели, волосы длинные чёрные прилипли ко лбу в поту холодном. Он увидел её — глаза чёрные бездонные приоткрылись тенью предсмертной, вспыхнули узнаванием слабым, хрипел голос очень хриплым, булькающим из горла разорванного: «Элинор... что ты тут делаешь... уходи...» — слова вырвались свистом предсмертным, кашель кровью брызнул. Элинор упала на колени в лужу крови липкой, не замечая, мантия зелёная пропиталась алым мгновенно, сумка чёрная кожаная скинута на пол глухо, руки белые дрожащие к шее его прижала ладонями нежными, пальцы впились в раны, пытаясь сдержать кровь хлещущую фонтанами слабыми, яд зелёный сочился сквозь пальцы жгучим, кожа шеи горячая, пульс бьётся еле-еле: «Ничего не говори, береги силы, я здесь, держись!» — голос мелодичный сорвался мольбой надрывной, смотрела в его глаза чёрные, глубокие, полные боли стоической, слёзы капали на лицо его горячие, смешиваясь с кровью солёным дождём. Видела, как веки тяжёлые начали смыкаться медленно, зрачки темнели бездной вечной, дыхание затихало хрипом слабым — «Нет! Только не это, Северус, смотри на меня, живи!» — крикнула отчаянно, голос эхом по хижине разнёсся, руки дрожащие сильнее прижала к шее, кровь текла рекой между пальцев липкой, тёплой. Вдруг вспомнила — сумка! Противоядие от Нагайны, фиалы фиолетовые спасительные! Рванула молнию кожаной сумки лихорадочно, пальцы скользкие в крови не слушались, флакон стеклянный тёмный вывалила наконец, пробку восковую зубами сорвала, слёзы лились с глаз зелёных рекой неудержимой, жгли щёки румяные. Пока доставала, Северус закрыл глаза полностью — веки сомкнулись недвижно, голова запрокинулась, грудь замерла без дыхания, кровь из шеи ещё пузырилась слабо. На мгновение Элинор испугалась до дрожи в костях ледяной, сердце сжалось комом безнадёжным в груди тесной — «Опоздала... Северус ушёл навсегда, любовь моя, в тени смерти растворился...» — мысль пронзила разум кинжалом острым, мир сузился до лица его бледного, воскового, глаз сомкнутых недвижно, груди неподвижной без вздоха. Слёзы лились с глаз зелёных рекой неудержимой, горячей, солёной, капли жемчужные катились по щекам румяным ручьями жгучими, стекали на его рубашку пропитанную кровью алой лужами мокрыми, слепили взгляд пеленой дрожащей. Руки дрожащие, алые от крови его липкой, горячей, поднесли флакон стеклянный тёмный к губам бледным, сухим, безвольным — пальцы скользкие не слушались, дрожали судорогой паники, пробку восковую сорвала зубами острыми, вкус крови железной на языке смешался с горечью антидота. Влила противоядие фиолетовое густое, вязкое в рот его приоткрытый насильно, жидкость потекла по языку неподвижному бульком слабым, стекла в горло судорожным глотком принудительным, капли фиолетовые стекали по подбородку впалому смешанные с кровью пеной зеленоватой, пузырящейся от яда Нагайны. «Пей, Северус, живи, умоляю, дыши, возвращайся ко мне!» — шептала надрывно, голос мелодичный сорвался всхлипом хриплым, слёзы капали на щёку его холодную рекой молитвенной, пальцы белые гладили волосы чёрные маслянистые нежно, в отчаянии лихорадочном, живот шар упругий прижала к его боку инстинктивно, плод толкнулся кулачком крохотным, будто моля вместе с ней. Хижина затихла эхом тишины гнетущей, свечи огарки чадящие бросали тени дрожащие на стены гнилые, кровь из шеи его ещё пузырилась слабо меж пальцев её, яд зелёный жёг кожу рук едким паром, секунды тянулись вечностью агонии, слёзы лились без остановки, руки дрожали всё сильнее — жизнь или смерть на грани острой...

***

Северус очнулся медленно, веки тяжёлые приподнял с трудом, как занавес в театре теней — мир вокруг плыл белизной ослепительной, мягкой, стерильной: стены вафельные в крапинку бежевую, простыни льняные белоснежные обнимали тело ослабевшее, подушка пуховая под головой высокой, запах антисептика лёгкий, травяной витал в воздухе, смешанный с эликсирами целебными, окно широкое пропускало солнце золотое лучами ласковыми, шторы полотняные колыхались сквозняком лёгким. Глаза чёрные бездонные моргнули растерянно, разум туманем затянутый — где он? Хижина Визжащая, кровь алая хлещет, Нагайна клыками, Волдеморт шипит... или сон кошмарный? Рука костлявая потянулась к шее — повязка марлевая плотная, пропитанная бальзамом прохладным, боль тупая ныла, но жива, пульс бьётся ровно. Не успел оглядеться толком, как шаги лёгкие приблизились — Элинор подошла грациозно, несмотря на живот шар упругий девятого месяца уже, мантия белая больничная ниспадала складками нежными, волосы чёрные волнистые распущены каскадом на плечи, глаза зелёные глубокие сияли слезами облегчения, улыбка полные губы растянула теплом материнским. Взяла его руку сильную, костлявую в ладони белые нежные, пальцы переплели ласково, сжала крепко, голос мелодичный, бархатный зашептал успокаивающе, дрожа ноткой пережитого ужаса: «Северус, любовь моя... ты в больнице Святого Мунго, в палате целителей элитной. Всё хорошо, ты жив, раны заживают зельями моими и их магией. Не спеши ничего говорить, набирайся сил, отдыхай — я здесь, никуда не уйду». Он моргнул снова, глаза чёрные смягчились теплом редким, пальцы её сжали в ответ слабо, хрип в горле затих шепотом благодарным, комната белая наполнилась уютом семьёй, солнце ласкало лица. Элинор продолжала держать его за руку крепко, нежно, пальцы белые переплелись с костлявыми его, тепло ладони её лилось бальзамом исцеляющим в вены ослабевшие, слёзы блеск в глазах зелёных сияли счастьем смешанным с болью пережитой. Северус смотрел на неё долго, глаза чёрные бездонные смягчились теплом редким, губы тонкие шевельнулись хрипом слабым, голос бархатный, надтреснутый вырвался шепотом поэтичным: «В твоих руках... боль уходит прочь, Элинор.» Он перевёл взгляд медленно, тяжело на живот её — но под мантией белой больничной выпирал лишь шар упругий девятого месяца, нет, пусто? Испугался мгновенно, сердце стукнуло тревогой отцовской острой, бровь чёрная изогнулась дугой боли, рука дрогнула в её ладони, тихим, очень хриплым голосом, свистящим из горла разорванного спросил, указывая пальцем дрожащим на живот плоский под тканью: «А где... он? Что... с ребёнком?..». Элинор улыбнулась сквозь слёзы облегчения, взяла его руку крепче, прижала к щеке своей румяной, горячей, к выпуклости живота ласково, голос мелодичный, бархатный дрогнул нежностью материнской, переполняющей: «Ты лежал в коме три месяца, Северус... только ты, любовь моя. Ребёнок наш жив — мальчик родился, крепкий, как ты. Всё хорошо, набирайся сил, я здесь, никуда не уйду». Северус кивнул слабо, еле заметно, глаза чёрные увлажнились тенью эмоций глубоких, редких, пальцы сжали её ладонь благодарно, крепче, комната белая вафельными стенами наполнилась теплом семьи долгожданной, солнце золотое лучами ласковыми скользило по лицам бледным, надежда расцвела искрой новой жизни, плод толкнулся снова, будто приветствуя отца очнувшегося. Но в голове её всё эхом отзывалось, не смолкая: «в твоих руках боль уходит прочь... в твоих руках боль уходит прочь...» — слова его ласкали душу, как шёпот любви вечной, слёзы капнули на простыню белую, комната вафельными стенами наполнилась теплом семьи долгожданной, солнце золотое лучами ласковыми скользило по лицам бледным, плод толкнулся снова, будто приветствуя отца очнувшегося, надежда расцвела искрой новой жизни. В твоих руках боль уходит прочь..