О чём шепчут лисы

      Воздух был густым от гнили.       Труп пролежал здесь не меньше двух дней — может, и все три. Когда Чуя с размаху выбил дверь ногой, из нутра дома вырвался смрад разложения. Но это была не просто вонь человеческой плоти, а ещё животная нота мочи — как если бы стая бродячих псов обоссала весь сарай изнутри.       Именно так пахла смерть от кицунэ.       Четыре дня назад пришло письмо — листок грубой бумаги, исписанный кривой рукой. Мужчина умолял о помощи. Дорога к нему через горы оказалась долгой, дождь лил не переставая, размывал тропы. А теперь — поздно. В полумраке комнаты на циновках лежало то, что осталось от просителя: внутренности частично вывалены, частично выедены.       Чуя шагнул внутрь, стараясь дышать ртом. Достал из-за пазухи небольшой талисман — квадратный листок бумаги с начертанными символами — и прижал его к центру комнаты, прямо в чёрную лужу свернувшейся крови. Прошептал короткую формулу очищения, обрызгал пол щепоткой соли из мешочка на поясе, а потом пальцем быстро начертил в воздухе защитный знак — круг с пятью лучами. Энергия слегка вспыхнула; дух успокоен, путь для возвращения закрыт, след кицунэ приглушён.       — Ужасное зрелище, не так ли? — раздался спокойный голос из-за спины.       Он вздрогнул — редкость для него — и молниеносно выхватил меч, оборачиваясь. Клинок остановился в миллиметре от чужого горла. Немногие могли подкрасться так бесшумно, и ещё меньше оставались спокойны, когда сталь уже касалась кожи.       Незнакомец — молодой парень с тёмными волосами и бинтами, обмотанными вокруг шеи до середины — даже не дрогнул.       — Что ты здесь делаешь?       — Я? — переспросил юноша, чуть приподняв подбородок, подставляясь под лезвие ближе. — Дверь была вышиблена. Естественно, я заглянул — любопытно же.       Парень был одет слишком хорошо для этого богом забытого уголка. Серо-синее кимоно из шёлка с едва заметным узором облаков по подолу — такое не купишь на рынке за пару монет. Хаори поверх лёгкая с вышитыми нитями. Пояс оби завязан аккуратно, а на ногах зори из мягкой кожи, без единого пятнышка грязи, хотя дорога сюда была сплошь в лужах и навозе. Даже бинты на шее выглядели свежими.       Убирать лезвие от горла не спешил. Юноша перед ним был высоким, стройным, бесспорно приятным на лицо. Он внимательно осмотрел незнакомца сверху вниз, и чем дольше смотрел, тем больше хмурился.       Богачи вроде него здесь не появлялись. Таким нежным господам хватило бы одного вдоха — крови, гнили — чтобы вывернуть желудок наизнанку и бежать прочь, зажимая нос рукавом.       — Любопытство, значит, — вдумчиво произнёс. Мальчишка, очевидно, был из обеспеченной семьи, — здесь любопытных обычно находят в таком же виде. Разбросанными по углам.       Парень скосил взгляд на лезвие, волосы упали на лицо.       — И долго ты ещё будешь мне угрожать?       Накахара чертыхнулся про себя. Опять то же самое — когда он научится не бросаться с мечом на первого встречного? Ещё чуть, и он угрожает сыну какого-нибудь толстого купца. Такие не прощают: отец пустит ронинов по следу, и потом месяцы в бегах.              Конечно, его не словить — он слишком быстрый, слишком сильный, — но лишние враги точно ни к чему.       Он медленно опустил катану, но держал в стороне наготове.       — Ещё раз спрашиваю, — скрипит сквозь зубы, — кто ты такой и что ты здесь делаешь?       Тот пожал плечами с лёгкой, почти игривой улыбкой.       — Накахара Чуя, — протянул, смакуя имя. Руки его спрятались в рукавах кимоно, — Самый известный оммёдзи по всей стране. О вас легенды ходят от Киото до Эдо. Оябун Мори давно хотел вас отыскать, и этот, — он небрежно кивнул в сторону останков, — один из членов клана якудза и уже четвертый наш погибший. И, конечно же, я всего лишь скромный посыльный.       Скромный... Это когда так якудза своих одевать начало?       — Посыльные нынче в шёлке ходят?       Человек перед ним сузил глаза, изучая.       — Иногда одежда говорит быстрее слов.       Чуя фыркнул и наконец спрятал клинок в ножны. В деревне явно творится что-то неладное — или кто-то в клане слишком разошёлся с расходами.       Оябун Мори... Имя было знакомо — по слухам, что доходили даже до дальних деревень. Говорили, что он правит портом Йокогамы железной рукой, и те, кто ему служит, либо богатеют, либо исчезают. Но работать с якудза совсем не улыбалось: эти люди убивают при первой выгоде, продают союзников, как рыбу на рынке, и...       — А якудза ведь предают при первой возможности, да? — вырвалось у него вслух, прежде чем он успел прикусить язык.       Юноша поднял бровь, а потом тихо рассмеялся — мелодично.       Он тут же отмахнулся рукой, досадуя на себя. С кем он разговаривает? С обычным посыльным, мальчишкой на побегушках. Откуда тому знать о тёмных делишках клана?       — Забей, — буркнул.       — Да ладно Вам. Спрашивайте, о чём хотите. Скажем так... Я знаю чуть больше, чем обычный посыльный.       Чуя помолчал секунду, взвешивая.       — Фамилия?       — Дазай.       Дазай... Пришлось мысленно перебрать всё, что слышал за годы странствий: имена советников, головорезов, шпионов якудза. Дазай? Нигде не мелькало. Значит, парень и правда может быть всего лишь посыльным. Но тогда зачем его нарядили так богато? Зачем тратить хороший шёлк на того, кто просто бегает с письмами?       — Награда?       Дазай задумчиво наклонил голову, прикрывая глаза.       — Кажется, оябун не упоминал точную сумму. Но, не бойтесь, двойка золотых точно будет.       Неплохо. Он бы сказал, что очень даже хорошо.       — Щедро.       Но двойка золотых — слишком много для того, чтобы просто разобраться с одной кицунэ, пусть даже и той, что уже четырежды убила людей Мори. Он не бедствовал, конечно: хватало на еду, на новые амулеты, на то, чтобы иногда спать под крышей, а не под дождём. Но такие суммы обычно не бросают просто так. За ними всегда стоит что-то большее. Что-то, что пахнет не только лисьей кровью, а чем-то куда хуже — девятихвостым, например. Или, не дай бог, чем-то древним, что давно не показывалось людям на глаза.       Это аванс за смерть.       С другой стороны — якудза не любит, когда им отказывают. Ронины, наёмники, отравленные стрелы в спину. Чуя был быстрым, но не бессмертным. А ещё он приехал сюда именно по заказу этого бедняги, рассчитывая, что работа принесёт и крышу над головой на пару недель, и нормальные деньги.       А ведь нужно ещё сестрице Коё вернуть долг — те пятьдесят рё, что она одолжила прошлой весной, когда он лежал с лихорадкой и не мог даже встать.       Парень перед ним выглядел скучающим. Но все же произнес:       — Оябун Мори всегда платит щедро за хорошую работу, Накахара-сан. Согласны?       У него дурное предчувствие.       — Ладно, — наконец выдавил он. — Веди к своему оябуну.       Чуя вытер рукавом пот со лба, чувствуя, как вонь всё ещё цепляется за одежду. Он бросил последний взгляд на разодранные останки и шагнул наружу, за парнем.       Тот остановился под навесом крыльца и весело промычал.       — Ах, как бы я хотел, Накахара-сан! С радостью бы лично сопроводил такого знаменитого гостя… Но увы-увы, дела посыльника не ждут. Слишком много работы, слишком мало времени. Я и так уже задержался из-за этого любопытного зрелища.       В этот момент они вышли на улицу. Дождь хлестал косыми струями, превращая землю в сплошное болото. Громыхнуло где-то над морем, молния на миг осветила двор.       Посреди грязной улицы стояла дорогая закрытая паланкин-рикша — не простая, а настоящая курома. Такие возили только знатных даймё или очень богатых купцов. Два молчаливых слуги в соломенных плащах минo держали зонты над лошадьми, третий уже открывал дверцу.       Дазай не сбавляя шага, легко запрыгнул внутрь. Занавеска на миг приоткрылась — мелькнуло бледное лицо с лёгкой улыбкой.       — Прибудьте к заходу солнца! — крикнул он, не оборачиваясь. — У вас три-четыре часа, не больше. Главный склад у старого пирса, спросите любой чайный дом — все знают, где искать Мори оябуна!       Дверца захлопнулась. Повозка быстро скрылась за пеленой дождя, оставив только стук копыт.       Стоять одному под ливнем не особо хотелось. Вода стекала по рыжим волосам, пропитывала кимоно насквозь. Он выругался — громко, от души.       Где, чёрт возьми, этот «главный склад у старого пирса»? Йокогама не такая уж маленькая, а якудза не ставят вывески «надо к Мори-гуми — вход здесь». Спросить в чайном доме? Прекрасно. Половина чайных домов принадлежит тем же якудза, вторая половина боится их до смерти. И все будут врать, тянуть время или просто отмалчиваться.       Портовый район встретил его запахом соли, рыбы. Здесь всё было теснее: низкие склады, узкие переулки, где с крыш капало прямо за шиворот. Люди спешили по делам, прячась под зонтами из промасленной бумаги или соломенными плащами мино. Никто не хотел разговаривать с незнакомцем в охотничьем одеянии и с мечом за поясом.       Чуя спросил сначала у двоих грузчиков у пристани — те только плечами пожали и отвернулись. Потом у старухи, торговавшей сушёной рыбой, — та пробормотала что-то про «не лезть не в своё дело» и захлопнула ставню. Третьим был пьяный ронин у входа в дешевый кабак — тот вообще засмеялся и посоветовал «валить обратно в горы, пока цел».       Терпение кончилось.       Он зашёл в следующий чайный дом и хлопнул ладонью по стойке так, что чашки задрожали. Несколько посетителей обернулись, но быстро отвернулись, увидев его взгляд.       — Слушайте сюда, — сказал он громко, но спокойно, чтобы слышали все. — В вашем районе кицунэ людей рвёт на куски. Духи чуют кровь — скоро полезут изо всех щелей. Онрё будут стучать в двери по ночам, дети станут пропадать, а потом и взрослые! И никто, слышите, никто вас не спасёт. Кроме меня! Я — Накахара Чуя. Оммёдзи. Могу закрыть путь нечист, а могу и не закрывать — если не скажете, где найти чертовых людей Мори оябуна!       Через минуту ему уже объясняли дорогу трое: хозяин заведения, подавальщица и тот самый пьяный ронин, вдруг протрезвевший. Главный склад — нет, не склад, а большой дом за старым пирсом, двухэтажный, серый, ничем не примечательный.       Чуя вышел обратно под дождь, но теперь знал, куда идти.       Когда солнце наконец коснулось горизонта, окрасив небо в грязно-красный, он стоял перед тем самым двухэтажным домом.       Толкнув тяжёлую деревянную дверь и шагнул внутрь, стряхивая с плеч капли дождя. Сразу стало жарко и душно — от людских тел, от густого дыма табака, что висел под потолком синими слоями.       На пороге его уже ждал мужчина лет пятидесяти, с аккуратной седой бородкой и умными, цепкими глазами. Одежда простая, но чистая; за поясом — короткий вакидзаси. Очевидно, старший охраны.       — Кем будете?       — Оммёндзи. Накахара Чуя.       Мужчина скользнул взглядом по его катане.       — Оябун будет свободен через час. Оружие и всё, что может быть использовано как оружие, сдаётся здесь.       Он взял с полки у входа большой холщовый мешок и раскрыл его. Спорить не было смысла — принялся разоружаться: сначала катана, потом короткий танто из-за пояса, потом ножи из рукавов и голенищ. Пучки сушёных трав, мешочки с солью, свитки с печатями — всё летело в мешок.       Когда он закончил, охранник всё ещё держал мешок открытым.       — Амулеты и талисманы тоже, — сказал он спокойно.       Чуя цокнул языком, но послушался: снял с шеи подвеску с клыком О́ни, вывернул внутренние карманы, отдал даже маленькие о-фуда, пришитые к подкладке. Без своих атрибутов он чувствовал себя голым, хотя не то, что б наготы смущался.       Охранник наконец завязал мешок, кивнул двум младшим у двери — те приняли ношу — и жестом указал следовать за собой.       Они прошли по коридору мимо большого зала: за низкими столиками сидели мужчины клана — кто в хаори, кто в простых юкатах. Рядом гейши — яркие кимоно, белый грим, высокие причёски с канзаси. Они наливали сакэ, тихо смеялись, перебирали струны сямисэна.       Охранник привёл его в небольшую боковую комнату. Там было тихо и прохладнее: четыре гейши сидели на циновках, репетируя танец. При появлении оммёндзи они замолчали и уставились на него.       — Посиди здесь, — сказал охранник холодно. — Ни слова им не говори. Пальцем не тронешь. Если посмеешь — или всё твоё имущество сгорит дотла, или руку отрежем. Понял?       Накахара кивнул. Мужчина покинул комнату.       Он опустился на циновку в углу, скрестив ноги. Гейши переглянулись и вернулись к своему — одна поправляла причёску, другая тихо напевала. Но вскоре, когда убедились, что чужак сидит молча, начали шептаться — так тихо, что обычный человек не расслышал бы ни слова.       — ...уже четвертого забрали, говорят...       — ...кицунэ, точно кицунэ...       — ...да ладно вам...       Боятся. Люди всегда боятся: неизвестности, гнев богов, ёкаев.       Вдруг ширма отъехала, и вошёл тот же охранник.       — Ваш заказчик приехал, девочки, — сказал он гейшам. — Готовьтесь, через минуту выйдете.       Красавицы дружно встали с циновок. Они прошли мимо, оставив за собой лёгкий аромат цветочной пудры.       Теперь он один в маленькой комнате. Вероятно, с него утром потребуют оплату, что занял место под крышей. Прислонился спиной к стене, скрестил руки на груди и уставился в пол. Оябун «забыл» про него — это было ясно. Якудза любят показывать, кто здесь хозяин, особенно чужакам с мечом и репутацией.       Оябун Мори и его заказ...       Вероятно, это не голод и не ярость, а скорее скука. Древняя скука существа, которому жить надоело, и оно развлекается.       А значит — хвостов больше двух. Однохвостые и двухвостые ещё молоды, любопытны, но осторожны: обманут, украдут курицу, пофлиртуют с человеком и уйдут.       Тот резкий, животный запах мочи — метка территории, которую кицунэ оставила на месте преступления. Старые, мудрые лисицы — те, что старше пятисот лет, с шестью хвостами и выше, — уже научились скрывать все следы.       Значит, эта — не старше пяти. Не умеет полностью контролировать ауру, оставляет метки, как молодая волчица.       Чуя сидел, слушая, как за ширмой снова зазвенели голоса и сакэ лилось в чашки.       Иллюзии у лис были не просто обманом зрения: они били по всем чувствам сразу. С пятихвостой (а он всё больше склонялся именно к пяти) можно ждать чего угодно. Она могла явиться в облике красивой женщины — или мужчины, — заговорить сладким голосом, и ты сам отдашь ей душу, не заметив, как. А в бою — самое страшное: ударишь по ней мечом, а попадёшь по воздуху, по своему же товарищу или по собственному отражению.       Чуя потер шрам на левом плече — старый след от когтей семехвостой. Та была сильнее, её морок едва не сломал ему разум: он дрался с призраками своей семьи, которых давно не было в живых.       Когда ширма снова отъехала в сторону, он даже не сразу отреагировал. Было не заметно, как пролетело время — мысли о плане поглотили его полностью.       В проёме стоял тот же седобородый охранник, с тем же спокойным, цепким взглядом.       — Оябун извиняется за долгое ожидание, — ну да, наигранную вежливость якудза очень любят, — Прошу за мной.       Чуя поднялся с циновки, разминая затёкшие ноги.       — Не заметил даже, как время прошло, — ответил он равнодушно. Наконец-то.       Они вышли в коридор, миновали большой зал. Охранник повёл его вверх по узкой деревянной лестнице на второй этаж.       Старик остановился у одной из дверей, отодвинул ширму и жестом пригласил войти. Чуя замер на пороге — на миг, но внутри всё ухнуло.       Комната была простой: низкий столик, циновки, жаровня в углу. На возвышении сидел сам оябун Мори — в тёмном кимоно, лицо спокойное, почти доброжелательное. Справа от него — она.       Коё.       В элегантном кимоно цвета закатной сакуры, волосы уложены высокой причёской с золотыми канзаси, грим идеальный, улыбка лёгкая.       Но чтобы они встретились здесь? В Йокогаме? С якудза? С оябуном?       На лице оммёндзи не дрогнул ни один мускул — годы научили прятать всё внутри. Он просто опустился на колени напротив, как положено гостю, и склонил голову в поклоне, упёршись лбом в пол.       — Накахара, — представился он спокойно. — По вашему вызову, оябун Мори.       Он замер в таком положении несколько секунд, пока не услышал заветное:       — Достаточно, Накахара-сан. Поднимитесь.       Чуя медленно оторвался от пола и быстро скользнул взглядом по комнате. Озаки-сама была красива до замирания сердца, но отнюдь не она вызвала резкое напряжение в сердце.       Кажется... Данай? Дазай? Да, точно, Дазай — якобы посыльный, но на самом деле он им не был. Он сидел очень лениво, почти развалясь: локоть на колене, подбородок на ладони, глаза полуприкрыты, как у кота, который дремлет на солнце. Шёлковое кимоно чуть расстегнуто, бинты на шее так же свежие. Такую позу не мог себе позволить никто — может быть, сын оябуна Мори? Хотя внешне не очень схожи...       И вот к его горлу он приставил меч? Обращался без должного уважения. Чуя срать хотел на уважение и приличия в обычной жизни, но здесь... Стоит только Дазаю рассказать о том, что он натворил у того дома, как его лишат уже не руки, а головы.       Мори, заметив его взгляд, слегка улыбнулся — вежливой, но холодной улыбкой. По спине пробежал мороз.       — Накахара Чуя-дoпо, — начал он мягко, складывая руки на коленях. — Вы известный оммёдзи. Слухи о вас разносятся быстро — от Киото до Эдо, от горных деревень до портовых городов. Говорят, вы изгоняете ёкаев одним взглядом, очищаете дома от проклятий за одну ночь. Но... — он сделал паузу, в глазах мелькнула саркастичная искра, — при всём уважении, я иногда сомневаюсь в таких историях. Ведь если вы так искусны, почему нечисть всё ещё бродит по земле? Может, это всего лишь красивые байки для доверчивых?       Чуя не дрогнул, только слегка прищурился — привык к таким уколам от тех, кто платит.       — Слухи преувеличивают, оябун Мори, — ответил он спокойно. — Но работа делается. Если кицунэ беспокоит ваш клан — я её найду и изгоню. Или убью, если потребуется.       Дазай, до того молчавший, вдруг хмыкнул. Он приоткрыл глаза полностью и слегка выпрямился, хотя поза всё равно оставалась расслабленной.       — При всём уважении, оябун, — протянул он, глядя на Мори с притворной невинностью, — вы ошибаетесь. Накахара-сан работает на славу. Я сам сегодня видел — и именно поэтому порекомендовал его вам.       Мори поднял бровь, переводя внимание на Дазая.       — Видел? — переспросил с лёгким интересом.       Дазай улыбнулся шире, скользнув взглядом по Чуе.       — Он очень решительный. Бросается на первых встречных с мечом наперевес, словно верный пёс, защищающий территорию. Ни секунды сомнений — клинок к горлу, и готово. Эффективно, не правда ли? Такой энтузиазм в нашей работе редкость.       Всё таки припомнил, сучок. Можно было бы смутится или кинуть простое «благодарю» — но кто ж знает этого Дазая. Обычно такие богатенькие те ещё истерички, не дай бог он откроет рот, а этот — кто бы он не был — завопит.       Мори кивнул, удовлетворённо складывая руки на коленях, и продолжил тем же мягким, но властным тоном:       — Итак, Накахара-дoпo, задание простое. Кицунэ уже убила четверых моих людей — разорвала на части, оставила этот... Характерный запах. Но это не всё. Госпожа Озаки-сама тоже пострадала: в её заведениях пропадает зерно риса — мешки целые, но внутри пусто.       Коё слегка кивнула, подтверждая, но не добавила ни слова — её взгляд оставался отстранённым.       — Оплата — две монеты из золота, как и обещали, — продолжил Мори. — Аванс вы получите завтра утром. Но время ограничено: три дня. Клан не может ждать.       Три дня на пятихвостую кицунэ? Это смешно. Даже на трёххвостую нужно неделя: гадания, приманки, ритуалы, поиск логова. С пятью хвостами — мороки будут везде, иллюзии, ложные следы. Он не сможет спать, есть нормально, отдыхать. Всё время в работе, на пределе сил, с риском, что лиса заманит в ловушку и разорвёт, как тех бедняг.       — Оябун Мори, — начал он твёрдо, — три дня — это слишком мало. Пятихвостая кицунэ не собака, которую можно травить за день. Мне нужно хотя бы...       — Три дня, Накахара-дoпо, — прервал Мори мгновенно. — Не больше. Я верю в ваши способности.       Пришлось прикусить щёку. Возразить снова — значит потерять лицо и, возможно, работу или язык. Он выдохнул сквозь зубы, готовясь кивнуть.       В этот момент Дазай полез в рукав кимоно, достал одну блестящую золотую монету и, не вставая, небрежно кинул её Чуе — монета крутнулась в воздухе и упала прямо на колени.       — Для большей уверенности в том, что якудза не предают при первой возможности, — сказал тот небрежно. — Уроните — считайте плохой приметой. Я бы на вашем месте не рисковал.       Монета была тяжёлой, настоящей.       — Видите? Мы щедры, — добавил Мори. — Три дня, Накахара-дoпо. Теперь можете быть свободны.       Он поклонился последний раз.       Чуя вышел из комнаты оябуна, всё ещё чувствуя на себе любопытные взгляды. Дверь-ширма закрылась за спиной и пошёл по коридору вниз, не оглядываясь. Золотая монета лежала в ладони; он крутил её пальцами, перекатывая с костяшки на костяшку, как делал в детстве с медяками.       Одна монета.       За одну такую можно снять комнату в лучшем постоялом дворе Йокогамы на целую неделю. Или накупить еды на рынке: жирной свинины, свежих овощей, бутылку хорошего сакэ. Давно он не позволял себе просто поесть досыта без спешки.       Три дня на пятихвостую кицунэ, и аванс уже в кармане. Если не справится — монету отберут вместе с головой, а если справится — вторую дадут. А если кицунэ окажется не пяти а девятихвостой… тогда и монеты не помогут.       Спустился по лестнице, направился к выходу. Внизу, у стойки, где он сдавал вещи, стоял тот же охранник. Он поднял взгляд и жестом остановил его.       — Накахара-сан, подождите минутку.       Охранник подошёл ближе, держа в руках знакомый холщовый мешок. Развязал его, протянул.       — Ваши вещи. Всё на месте, можете проверить.       Накахара взял мешок, быстро пробежал пальцами по содержимому: катана, танто, ножи, амулеты, о-фуда, подвеска с клыком О́ни — всё лежало как сдавал. Он кивнул, затянул мешок и повесил на плечо.       — Спасибо.       — Озаки-сама просила передать: подождите немного. Хочет поговорить с вами наедине.       Коё. Он не ожидал, что она выйдет за ним следом — думал, что всё ограничится тем коротким взглядом в комнате оябуна. Чуя молча кивнул и отступил в сторону, прислонившись к стене коридора. Охранник остался рядом — видимо, чтобы не дать уйти.       Повисла тишина, нарушаемая только приглушёнными голосами из большого зала и редким звоном чашек.       Старик кашлянул.       — Опасная работёнка у вас, Накахара-сан. Ёкаи — не шутки. Сколько вас, оммёдзи, по стране ещё осталось?       — Мало. Кто в храмах гниёт, кто давно голову сложил.       — А кого ещё гоняли, кроме кицунэ?       Был однажды юки-онна в горах Хоккайдо — снежная женщина. Заманивала путников голосом, похожим на плач ребёнка, а потом высасывала тепло из тела, оставляя ледяные статуи. Чуя тогда спас целую деревню: развёл костры по кругу, заманил её в ловушку из соли и огня.       А в Киото — капа. Жил в пруду у заброшенного храма, топил монахов и детей. Выглядел как черепаха с человеческой головой, но в воде был быстрее молнии. Он тогда чуть не утонул: капа схватил его за ногу и потащил на дно. Выбрался только потому, что всегда носил с собой огурец — капа их обожают больше человеческих душ. Бросил овощ, отвлёк, а потом вогнал в панцирь осиновый кол с печатями.       — Нечисть как нечисть, — ответил, перекатывая монету меж пальцами. Не стоило бы, но, мужик, вроде знал приличия. — Юки-онна, капа. Одни заманивают, другие топят.       — И?       — И все гады редкостные.       Охранник хмыкнул — то ли с уважением, то ли с недоверием.       — Серьёзные твари. Говорят, если девятихвостую лису встретишь — уже не уйдёшь.       — Поэтому и не встречаю, — сухо ответил Чуя. — Пока.       Они помолчали. Убрав монету в карман и, не поворачиваясь, спросил:       — А этот… парень с бинтами. Дазай, да? Кто такой?       Охранник явно не ожидал вопроса. Он удивлённо вскинул бровь, потом скользнул взглядом по лицу Накахары — проверял, правда ли тот интересуется или просто болтает.       — Дазай-сан? — переспросил осторожно. — Вы… правда его заметили? Обычно он предпочитает, чтобы его не замечали.       И что это должно ему дать? Видимо, про этого парня разговаривать лишний раз не принято.       — Ясно.       — Могу сказать только одно: он — правая рука оябуна Мори.       Чуя кивнул охраннику — мол, понял, — и снова прислонился к стене, скрестив руки. Мысли крутились вокруг одного: Дазай — правая рука Мори. Правая рука, чёрт возьми! А ни разу про него не было слышно. Ни в портовых кабаках, ни от странствующих ронинов, ни от монахов в храмах — нигде. Клан Мори-гуми гремел от Эдо до Нагасаки — слухи о их делах доходили даже до самых дальних гор, но правая рука оябуна?       И слишком молодой, на вид — не больше двадцати пяти. В этом возрасте обычно ещё бегают с поручениями, а не сидят рядом с оябуном, развалясь. Что-то здесь нечисто. Не дай бог гад окажется... — да хоть бы кем!       Лёгкий шелест кимоно — и по лестнице спустилась Коё. Даже в полумраке коридора она выглядела как картина писанная лучшем художником. Накахара мгновенно выпрямился, опустился на одно колено и склонил голову — не полный поклон, но достаточно глубокий, чтобы показать уважение знатной даме.       — Озаки-сама.       Коё остановилась перед ним, улыбнулась уголком губ.       — Встань.       Он поднялся, но взгляд держал опущенным.       — Я попросила выделить тебе комнату на ночь, — сказала она спокойно. — И не спорь. Пойдём.       Она повернулась и пошла по коридору. Охранник открыл перед ними ширму в маленькую боковую комнату — тёплую, с горящей жаровней и чистыми циновками.       Коё села грациозно, как всегда. Чуя сел напротив, скрестив ноги, мешок с вещами положил рядом.              — Как дела, Чуя-кун? — спросила наконец мягко. — Давно не видела. Где странствовал последнее время? Ешь нормально? Не болеешь?       Он хмыкнул, почесал затылок.       — Да нормально всё. Горы, деревни, порты. Ёкаев гоняю, деньги зарабатываю. Ем, когда есть что. Не жалуюсь.       Коё кивнула, но в глазах мелькнула тень беспокойства.       Маленький, голодный пацан на улице захолустного городишка. Грязный, в лохмотьях, но быстрый — быстрее всех. Однажды на рынке у красивой женщины выхватили веер — дорогой. Чуя рванул за вором, догнал в переулке, повалил, приволок обратно и молча отдал веер хозяйке.       Она тогда посмотрела на него долго. Увидела в нём что-то — нечеловеческую силу, скорость, упрямство. Сказала: «Пойдём со мной» и дала дом, еду, одежду. Научила читать, писать, держать меч. Через знакомых монахов — основам онмёдо. А взамен — одно условие: когда вырастет и начнёт зарабатывать, каждый месяц высылать ей сумму, не маленькую, но — долг за жизнь велик.       Разговор тянулся — о дорогах, о Ёкай, о том, как Коё держит свои заведения в Йокогаме — хотелось спросить больше о том, что Озаки-сама забыла у якудза, но вовремя прикусил язык. Наконец, когда слова начали иссякать, он полез в карман, достал ту самую золотую монету и протянул ей на ладони.       — Вот. Должно покрыть те пятьдесят рё, что занимал прошлой весной.       Рискованно было отдавать монету, зная, что если не выполнит заказ — её должны забрать. Но теперь она является собственностью Озаки-сама, а что до заказа... Пускай и за три дня, но он эту шмаль выкурит из собственного дома.       Коё посмотрела на золотой слиток, потом на него — и хихикнула.       — Я возьму, конечно… Но Дазай-сан явно кидал тебе эту монету не для того, чтобы ты сразу отдал её мне.       Да вроде настоящая. Вряд ли бы сама правая рука обуяна кидала бы подделку, хотя, может репутация им и вовсе не важна. Дазай...       — А кто вообще такой этот Дазай?       Госпожа забрала монету и сунула её в руках. При упоминании чужой фамилии, тяжко вздохнула.       — Страшный он человек, Чуя-кун. Про него лучше не думать — поговаривают, он может травить твои мысли ядом.       — Травить?...       — Байки всё это, — невозмутимо продолжила Озаки-сама, — на самом деле он просто юноша с редким умом. Говорят, раньше он был совсем другим… Бродягой без дома. Мори-сан подобрал его лет семь-восемь назад — мальчишка тогда еле на ногах стоял, весь в бинтах, молчал неделями. А теперь вот — правая рука, — и чуть тише добавила, — кто бы подумал...       — И сколько ему сейчас?       — Двадцать два.       Чуя фыркнул тихо.       — Ровесник, значит.       Коё поднялась с циновки, поправила складки кимоно.       — Нам пора прощаться, Чуя-кун. Ночь уже глубокая. Загляни как-нибудь ещё, когда дело с кицунэ закончишь. Моим девочкам будет интересно познакомиться с таким знаменитым оммёдзи. Они любят слушать истории про ёкаев… Особенно если рассказчик живой и невредимый.       — Обязательно, госпожа Озаки-сама, — она напоследок улыбнулась и дверь-ширма закрылась тихо, оставив Чую одного в тёплой комнате с жаровней и тяжёлыми мыслями о трёх днях.       Завтра нужно встать с рассветом.