Поцелуи, мохнатые, как маленькие пчелы

Слава и вправду сделал вид, что ничего не было. Сделал вид — однако сам стал наблюдать за Вадимом. Издалека высматривал, чем он занимается на уроках и переменах, прошерстил все паблики, на которые он был подписан, переслушал музыку на его странице. Неделя молчаливого наблюдения показала, что Вадик — странный, но все же хороший. Он очень любил животных и, кажется, русскую живопись, он и сам рисовал — в тетрадях, учебниках, а иногда даже на руках; он был фанатом The Beatles и аниме «Одноклассники», Славка точно видел кадр из этого аниме на обоях его телефона; его любимая книга, парень знал это наверняка, был «Портрет Дориана Грея», в выпускном альбоме за девятый класс он даже взял цитату оттуда: «Каждый из нас носит в себе и ад, и небо» — напыщенно, но зато искренне; в описании профиля, в телеграме у него стояли строки из стихотворения Мандельштама:

Возьми ж на радость дикий мой подарок —

Невзрачное сухое ожерелье

Из мертвых пчел, мед превративших в солнце.

Что ж, вырисовывается не самый плохой портрет. Вадик — романтик со страстью к эскапизму и недостатком общения. Это всё не плохо, вовсе нет — это уникально. За время наблюдения Слава подмечал поразительную непохожесть Вадика на остальных. Он будто был чуть живее, чем прочие одноклассники с похожими друг на друга интересами, вкусами, внешностями. А ещё Вадим гей. Славка и так предполагал это, смотря на предпочтения в книгах и фильмах, но ведь это ничего не доказывает. Он нашёл что-то более весомое: старый-старый пост в группе в Вк, где часто публиковались анонимные каминг-ауты и истории из жизни. «Я, будучи школьным отщепенцем, влюбился в самого крутого парня в классе» — так начиналось то сообщение. Несмотря на анонимность поста, в комментариях на вопросы читателей отвечал, представившись автором, именно Вадик. Теперь всё стало немного понятнее.

***

-Привет, — дружелюбно улыбаясь, сказал Слава. Он облокотился рукой на парту, за которой также одиноко сидел Вадим, потупив голову. Тот слегка поёжился от неожиданности, но голову не поднял — легко кивнул, мол, говори, что хотел. -После этого урока не уходи, пожалуйста. Нам нужно поговорить будет, — чтобы не звучать слишком серьёзно, Славка широко улыбнулся и похлопал одноклассника по плечу. — Врачи говорят, что если перед глазами постоянно находятся волосы, то зрение может испортиться, — он легонько подцепил длинную прядь и заправил её за ухо, — Так что побереги глаза. Вадим коротко кивнул, сутулясь и ломаясь — заправленная прядь вновь упала на лицо. -Ладно тогда, после урока сразу не уходи. Слава ещё раз легко похлопал парня по плечу и вышел из класса. Что он хочет тебе сказать? Что?! О чем он хочет поговорить? Всё о том же случае — он хочет пристыдить? Ну конечно, он точно хочет, чтобы ты отстал, нет, чтобы ты даже не подходил, не смотрел на него! Даже не дышал! Конечно, он презирает тебя, иначе и быть не может! Как ему только не противно было подходить, разговаривать с тобой, просить о чем-то? Точно было противно! Противно! Не удивлюсь, что прям сейчас он судорожно мылит руки. Всем вокруг мерзко от тебя — и он не исключение. Мерзко! Мерзко! Тебе должно быть стыдно — за внешность, за увлечения, за всего себя. Тебе должно быть стыдно жить! Стыдно жить! Стыдно! Сорок минут никогда не шли так долго. На протяжении всего занятия Вадим старался отдышаться, унять тревогу в груди и дрожь в пальцах. Но сколько бы раз он не повторял «все хорошо», паника не утихала. Что он хочет сказать? Что? Что?! А если он и вовсе не станет разговаривать? Просто заведёт за угол и врежет — прям по носу! А если он будет не один? А если он просто посмеялся — заставил тебя ждать, а сам ушёл? А если… -Всё хорошо? — гаркнул Славка, вновь хватая парня за плечо. Неужели? Урок уже закончился? — парень оглядел класс и заметил лишь пустые парты. Все уже ушли. А Слава ждёт. Пристально смотрит, не моргая. Он убирает руку, но перед этим заправляет длинные волосы за уши. -Так получше будет, — снисходительно улыбается. — Пойдём, что ли? Вадим судорожно закивал, одновременно с этим собирая вещи дрожащими руками. Всё это время он что-то лепетал себе под нос: -Я просто… сдавило грудь… а если… лучше не подходить… -Слушай, Вадь, — Славка нежно взял того за плечи и посмотрел прямо в глаза, которые Вадим сразу же увёл. — Я ничерта не понимаю, что ты там бормочешь. Давай погромче. Они медленно брели по опустевшему коридору. Вадим собирался с мыслями, теребя ворот рубашки, который будто старался удушить, а Славка не торопил, терпеливо молчал. -Я говорю, — наконец пробормотал Вадик, но уже громче, — что у меня руки дрожат и тревога ужасная поднялась из-за твоих слов. — Слава беззлобно прыснул от смеха. — Мне казалось, всем мерзко от меня. -Да ну, брось. Они все просто ещё не поняли, насколько ты крутой, — он легко, по-дружески толкнул парня в бок. Вадим лишь неловко хмыкнул, растягивая рот в подобие улыбки. -Ты, кажется, хотел поговорить, — еле слышно щебетнул, наклоняясь ближе к чужому уху. — На улице холодно, давай ко мне пойдём. У меня никого дома нет. -К тебе? — Слава покосился. — Вот так сразу? — он насмешливо улыбнулся, а Вадик, наоборот, смущённо отвернулся. — Да шучу я, шучу. Пойдём, конечно, раз зовёшь.

***

-Вот твой чай, держи. — Вадим поставил на письменный стол две старенькие фарфоровые кружки с золотой подстёртой каймой. -Спасибо. — буркнул Славка, звонко отпивая. Квартира была довольно маленькая и старая. На кухне все ещё стоял пузатый телевизор с загнутыми рогами-антеннами, накрытый вязаной скатёркой, в гостиной на стене висел узорчатый ковёр, а напротив стоял шкаф-стенка, заставленный книгами и фотографиями, в ванной комнате стены были отделаны белой плиткой, а жёлтая лампочка иногда мигала. Комната Вадима хоть и соответствовал общему виду квартиры: старые, местами порванные обои, лакированная бордово-коричневая мебель, скрипучая кровать с колючим пледом вместо одеяла, — но всё же имела особый подростковый шарм. Весь подоконник и даже часть стола были заставлены растениями: фикусы, драцены, толстянки, — на полу стоял роскошный спатифиллум. На двери висел плакат с Битлами — «Abbey road», самое известное их фото. Стол завален бумажками с рисунками и конспектами, самой разной канцелярией, резинками для волос, книгами… чего только нет! Вадим устроился на скрипучей кровати, поджав под себя ноги, Славка же уселся на старый деревянный стул. -У тебя тут… довольно уютно. — парень разглядывал комнату, не зная, за что ухватиться. — Ну да ладно, ближе к делу. Парням стало не по себе. Каждый знал, что они станут обсуждать, но ни один так и не решился начать. Слишком странная произошла ситуация, нужные слова никак не приходили. Вадик снова задрожал, но теперь крупнее, всем телом. -Ой, боже, — полушепотом пробормотал он. Слава перевёл взгляд на парня — от самого горла и до живота распласталось пятно от пролитого чая. Видимо, тревога была настолько сильная, что даже чашку было держать невмоготу. -Да ничего страшного, — старался развеять напряжённую обстановку Славка. — Сними её и потом отмой хозяйственным мылом. У тебя же есть чистая одежда? Вадик легко кивнул. Слава дружелюбно улыбнулся. -Давай, переодевайся. Я отвернусь. — и комично закрыл глаза руками. Парень еле слышно хихикнул и поплёлся к комоду. Он долго перебирал вещи, пытаясь найти что-то не слишком старое, не слишком пыльное, не слишком детское, не слишком большое — что-то совершенное. Зашуршала одежда. -Всё, уже можно? — не дождавшись ответа на вопрос, Слава убрал руки с лица и посмотрел прямо на скрюченную фигуру одноклассника. Нет, ещё нельзя. Болезненно бледная кожа, некрасиво торчащие ребра так и норовят её разорвать, острые лопатки скрывают обилие прыщей и родинок на спине, волосы не могут закрыть уродливый гигантский кадык, худосочные руки замерли. Но это ещё не самое страшное. Белеющие шрамы. Тоненькими полосками они тянутся от плеча до локтя, от рёбер до живота. Всё тело усыпано мелкими рубцами. -Какой кошмар, Вадь. — от улыбки ничего не осталось, только ужас в глазах. Слава медленно стал подходить к другу. На лице читалось сочувствие. Но Вадим, быстро натянув первую попавшуюся кофту, выставил руки вперёд, начал пятиться и судорожно мотать головой. -Отойди. Не смотри. — жалобно лепетал, заходясь в плаче. — Я знаю, как это страшно выглядит. Я знаю, что это мерзко. Мне стыдно, что ты это увидел, — он говорил всё тише, заикался и всхлипывал всё чаще. — Мне очень стыдно. Пожалуйста, сделай вид, что ты этого не видел. -Что я этого не видел?! — Слава вскрикнул, заставив одноклассника сжаться от страха; он, не долго думая, обнял Вадима, крепко прижимая к себе. — Нет, Вадь, я не буду делать вид, что я ничего не видел. Я видел! Видел эти страшные шрамы — я знаю, что это. Вадим, этого не надо стыдиться. Он гладил друга по спине, чувствовал, как напряжены мышцы, как тверды кости. -Этого не нужно стыдиться. Это, наоборот, доказательство твоей силы. Вся боль, что выпала тебе, — он отошёл и взглянул в заплаканные глаза напротив, — означает только твою великую способность к любви. Понимаешь? Вадим отвернулся, спрятал лицо в ладонях и жалобно захныкал. Он мотал головой и старался что-то сказать, но получалось только безмолвно квакать. Он не привык доверять, не привык разделять с кем-то боль. Он не знает, каково это — быть с кем-то. Поэтому жмётся, ломается, ёжится — в одиночестве, не подпуская к своей слабости других. И даже когда руки расставлены, когда с другой стороны ожидают объятий — он не сдвинется. А вдруг обманут? В последний момент убегу, оставят — и он упадёт. Поэтому Вадим стоял, недвижимый. Тогда Слава вновь прижал его к себе, мягко поглаживая по трясущимся плечам, по напряжённой спине, по спутавшимся волосам. -Нельзя всегда быть сильным. Это просто невозможно. Ты рано или поздно сломаешься, Вадь, — Слава говорил искренне, переходя на шёпот, — Ты же такой хороший. Я не хочу, чтобы ты ломался. Что-то хрустнуло. Ещё раз. Хруст всё звонче и звонче. От этого звука звенит в ушах. Что это? Что сломалось? — Вадим. Его многолетнее терпение, его всепоглощающий стыд, его вечная ненависть. Впервые он позволил себе быть слабым. Он обмяк, припал лбом к чужому плечу и разрыдался. Он позволил себе быть громким, быть неловким, быть неудобным. Вадик обхватил спину друга, крепко-крепко сжал её в объятиях, вымочил плечо друга своими слезами. Он прижимался ближе и ближе, стараясь будто и вовсе слиться воедино. Никогда он ещё не был для кого-то хорошим. Он был позором, выродком, уродцем. Он был отщепенцем, изгоем. Но никогда не был хорошим. И прямо сейчас, слушая этот шёпот — ему не верится. Неужели? Наконец-то. -Извини. — уже сидя на кровати, буркнул Вадик. — Ты просто первый, кто… Впервые он сам поднял глаза на Славу, пристально вгляделся в его лицо, не закрывая свое волосами, не стесняясь заплаканного вида. Как мало ему было нужно. Такой высокий, такой забитый, такой недоверчивый — казалось, чтобы добиться его доверия, нужны будут месяцы, а то и годы! А тут хватило лишь дня. Потому что все прочие его унижали, высмеивали — ничего не оставили от самого Вадима. Так поступали все, когда видели слабое, бесхарактерное чучело. Оно сделает всё-всё-всё, лишь бы оставили, лишь бы не замечали. Но они не оставят — до последней капли выжмут, переломают все кости, изуродуют. И выбросят, когда станет ненужным. Но тут появился кто-то, кто не хочет выжимать, ломать, изувечивать. Появился кто-то, готовый поддержать, помочь, выходить. Кто-то, кто не требует, а предлагает. Кто-то, кто видел в скрюченном, сутулом Вадике человека. Слава — первый, кто не выжал, а наполнил; кто не сломал, а залечил; кто не изуродовал, а принял. -Что смотришь-то? — Славка легко улыбнулся, двигаясь ближе к другу. — Пристально так, аж не по себе. -Ты мне нравишься, Антонов. Добрый. -Кравчук, дурак что ли? — парень рассмеялся, ероша копну тёмных и так взлохмаченных волос. -А тебе мальчики нравятся? — с несвойственной прямотой и дерзостью спросил Вадим. -Не знаю, — также дерзко ответил Славка. — Давай проверим. Он вытянул губы в трубочку и потянулся к щеке Вадика. Тот в свою очередь тихо захихикал и отвернулся, выставляя руки вперёд. -Мы вообще… — все ещё отбиваясь от назойливого Славы, проговорил Вадим, впервые повысив голос, — Мы вообще поговорить хотели! -А о чем тут уже говорить! — он говорил громко и театрально. — Ты, Вадим Кравчук, в меня влюбился, задобрил подарками, чтобы потом использовать как носовой платок! Я раскрыл твой коварный план, тебе должно быть стыдно! Парни рассмеялись. Впервые Вадим вёл себя так непринуждённо, расслабленно — обычно. Впервые Слава видит его смеющимся, ожившим. Такой Вадим ему нравится даже больше — его взгляд бегает из стороны в сторону, руки забавно двигаются, голос становится звонче, а язык вовсе не заплетается. Такой Вадим заправляет волосы за ухо, не боясь своих прыщей и опухших глаз. Такому Вадиму не стыдно и не мерзко. Такой Вадим не ждёт плохого от жизни. -Тебе интересно вообще? — обеспокоенно спросил парень, снова напоминая скорее запуганного Вадика. -Конечно! — искренне выпалил Слава, обнажая зубы в улыбке. И Вадим тоже заулыбался. Нежно, по-детски. -А… а знаешь, что…? — щебетнул он после недолгой паузы; сейчас вновь звучал растерянно, испуганно. — Я тебе признаться хочу. -М? -Что я собирался прыгать. — это было первое его откровение, первый раз он доверил себя кому-то чужому. -Правда? — Славка сочувственно посмотрел на его кивок. — Почему? -Потому что я урод. Всем вокруг противно от меня. Я никогда не был хорошим для других. Я думал, что не имею право на счастливую жизнь. — в конце его голос задрожал. Он вновь отвернулся от друга, но на этот раз не стал закрывать лицо волосами. Слава легко дотронулся до его плеча, лёгкими движениями стал поглаживать, будто подбадривал. -Ты спас мне жизнь, — наконец произнёс ломающимся голосом Вадим. — Теперь должен я тебе тоже спасти её. -Не надо спасать мне жизнь. — вдруг посерьёзнел Слава. — Просто поживи подольше, моя пчела Персефоны. Вадим, не умея сдержать слёз, впервые сам бросился в объятия. Он больше не боится пропасти, не боится упасть. Теперь он уверен, что его подхватят. -Я обещаю сделать как можно больше солнца.