Путь через Тысячевратный Город

… Я воздвиг высокие храмы, чтобы утвердить величие двенадцатерицы богов. Я начертал тысячи дверей, чтобы благополучие обильно протекало через Тысячевратный город. Я строил дороги там, где был хаос. Я воевал, чтобы утвердить порядок. Я был строг и был справедлив. Я любил землю и любил людей. Я приводил в движение воду. Я определил грань пустыни. Я поднимал солнце.

Наша земля — Земля достойных людей. Её сердце — Тысячевратный город…

Расшифровка иероглифического текста свитка 779. Участок 21/668, Аш-Маарат

***

Библиотека утопала в густой тьме. Эшер Деверо, поглощённый своими переживаниями и всё более ожесточённой борьбой с мнимой дебютанткой, не догадался взять из коридора зажжённую свечу — хотя по пути им несколько раз предоставлялся такой случай. Скупой свет проникал из высоких стрельчатых окон. Силой усадив Грету в кресло, молодой аристократ отыскал-таки массивный трёхглавый подсвечник и чиркнул спичкой. Руки у него дрожали. Источник света был помещён на низенький столик, перед которым сидела Грета, а сам Эшер устроился напротив. Недолгая заминка помогла авантюристке собраться с духом, и достойная ученица своей названной тётушки смогла вернуть себе хладнокровие. Значит, полиции бояться не стоит. Эшер Деверо оказался всего-навсего светским ипохондриком, который начитался мистических романов и вообразил себе невесть что. Теперь всё пойдёт по сценарию, который они с наставницей много раз репетировали: Грета выждет некоторое время, потом завизжит, а потом начнётся такой скандал, что дражайшая госпожа Деверо вылакает полную склянку сердечных капель. Тётушка на пару с Гретой раздуют страсти, мало не покажется, им не впервой. Заголовки на передовицах газет желтой прессы будут высотой с ладонь. Недолгое воспоминание об Агате Деверо заставило Грету похолодеть. Она сразу же строго-настрого запретила себе думать о жутковатой хозяйке дома. Сделав вид, что изо всех сил борется с неловкостью, Грета окинула внимательным взглядом сидящего перед ней молодого мужчину. Эшер Деверо, темноволосый молодой человек двадцати или двадцати трёх лет от роду, астенического телосложения, глазел на неё в упор — вот вам и светские манеры. Глубокие мимические морщины придавали бы его лицу своеобразный шарм, если бы не плохо скрываемое нервное возбуждение. Костистые пальцы теребили коробок спичек, и те с характерным шорохом перекатывались внутри. Грета размышляла, не пора ли уже визжать, но решила обождать ещё немного. Пусть подаст повод. Пауза затягивалась. Одна из трёх свечей, горевших ровно и ярко, негромко затрещала. Заколыхалось пламя, и Грета боковым зрением увидела, как огонь двумя зелёными точками отражается в глазах уродливой статуэтки на дальней полке. Где-то в саду за пределами дома раскачивался на ветру масляный фонарь — его свет дробился в неровностях оконного стекла. — Вы… Вы, кажется, говорили, что на Вас… Проклятье? Наставница бы гордилась Гретой, если бы слышала, как дрогнул её голос. Агата Макклейн, нежная и воспитанная юная леди, боялась темноты и близкого присутствия мужчины. Коварная Грета, прятавшаяся под её личиной, ждала удачного момента для начала скандала. Эшер мрачно поджал тонкие губы, зачем-то открыл и снова закрыл спичечный коробок. Грете на мгновение стало его жалко: вероятно, эксцентричная мать, слишком живое воображение и аристократическая праздность довели беднягу до трясучки. Впрочем, юные леди не говорят и не думают такими словами, как «трясучка». — Я даже не знаю, как начать, — Эшер не был намерен разводить с ней политесы. Потряхивая спичечным коробком, он выдержал последнюю паузу, потом бросил его на стол и всё-таки начал. — Я — Эшер Деверо, сын Эшера Деверо, и внук Эшера Деверо, — благородный наследник и состояния, и фамилии, и даже имени своих предков, нервно покусал губу, — я восьмой Эшер Деверо в нашей семье, и я… Грета едва удержалась, чтобы не пожать плечами. Агате Макклейн всё это должно было быть чрезвычайно любопытно. И почему, всё-таки, он так волнуется? Хоть сто восьмой Эшер Деверо, что с того?! —… первый из моих предков, кто носил это имя, — кажется, Эшер репетировал свою речь, — нашёл в песках Аш-Маарат крупный клад, точнее, гробницу, — он окинул собеседницу пристальным взглядом, и Грета мелко закивала, поощряя продолжать, — Вы, конечно, знаете, что на этом и было основано состояние нашей семьи. Сокровища из этого погребения — источник наших средств, но они и… — всё-таки Эшер неважно репетировал, да, к тому же, сильно волновался. — Но именно этот клад мы считаем причиной нашего проклятья. — Проклятья? — Грета широко распахнула глаза. О, сколько часов её наставница уделила беседам на тему «как управлять мужчинами». С точки зрения умудрённой многолетним опытом авантюристки, главное — вовремя им подыграть. Если не прохлопать нужный момент, то рыбка с крючка уже не сорвётся. «Рыбка» смотрела на Грету в упор, причём крайне недружелюбно. Кажется, Эшер чего-то ждал, и, не дождавшись, сделал для себя какой-то вывод. Грета картинно поёжилась, сглотнула и, как смогла, изобразила участливое непонимание. Молодой аристократ повернул голову и мрачно произнёс в сторону: — Мы не сразу… Мы не сразу поняли, что прокляты. Третий Эшер Деверо в нашем роду обнаружил в дневниках первого некоторые… Хм… Странности, или… Агата, Вы мне, конечно, можете не поверить, но… Он разозлился. Грета мысленно подставила «галочку» около очередного бесценного изречения наставницы: мужчинам становится невыносимо, когда им приходится чувствовать себя дураками. Тем более, если это происходит на глазах молоденькой девушки. Юная авантюристка буквально кожей ощущала, как собеседником всё более овладевает раздражение, и понимала, что удачный момент для начала скандала вот-вот наступит. А вообще, он вот так за здорово живёшь назвал её Агатой. Не «юная леди Макклейн», не… Да в этом доме так плюют на приличия, что выдрессированная Грета выделяется своей поддельной аристократичностью! — Вы можете рассказать мне всё, что захотите, — деликатно произнесла девушка. — Какие странности нашёл Ваш пра-пра-пра-пра… — Грета принялась загибать пальцы, отсчитывая пять поколений семьи Деверо назад. Эшер неприязненно покосился на неё и произнёс почти обвиняющим тоном. — А я хотел бы кое-что спросить у Вас. Почему Вы явились сюда именно сегодня, Ага-а-ата? — Да почему Вы так меня называете?! — Грета возмутилась совершенно искренне, такого презрения был полон голос Эшера, когда он произносил имя, которое она носила в этот вечер. В конце концов, она не для того тренировалась и репетировала каждый жест, чтобы над Агатой Макклейн потешался какой-то светский недоумок! — Послушайте, — Эшер поднял руку, призывая к спокойствию, — я знаю, что это странный вопрос, но всё-таки: почему Вы? Почему здесь? Почему Вы здесь, Агата? — Называйте меня «юная леди Макклейн», — холодно процедила Грета. Надо было призвать собеседника к порядку, а по-хорошему, пора было звать на помощь. — Юная леди Макклейн, — Эшер сделал паузу, и Грета по губам прочитала, как он коротко буркнул себе под нос «ненадолго», — почему Вы оказались сегодня в этом доме? Почему? — Брат покойного мужа моей тётушки получил приглашение, — оскорбленная юная леди села вполоборота. Эшер произнёс тоном провокатора: — А почему Вы не приезжали раньше? Почему, Аг… — он вовремя осёкся, — юная леди Макклейн? — Вы нас раньше и не приглашали, — фыркнула Грета, и тон едва ли соответствовал её образу. Хорошо, что наставница не слышала этого. Грете бы влетело. — Вы считаете нашу сегодняшнюю встречу случайностью? Или Вас что-то сегодня привело сюда? — не унимался Эшер. Грета-Агата слегка остыла и решилась снова подыграть ему, но вышло неудачно: — Вы просто подошли ко мне, велели идти за Вами, и вот мы здесь. Это и вся случайность, господин Эшер. — А как Ваша голова? Вам легче? — Я не из тех, кто жалуется дважды, — ответила Грета, как могла, горделиво. Наставница учила: когда светские леди говорят «мне дурно, голова» — на деле им, как правило, надо отлучиться по нужде. Ясное дело, что такая «головная боль» не проходит со временем, а только усиливается. В обществе принято деликатно сворачивать беседу и отпускать даму куда следует в сопровождении горничной, однако, Эшеру было не до того. — Болит? — настаивал он. Грета метнула на него выразительный взгляд и начала обратный отсчёт. Её глаза окончательно привыкли к полумраку библиотеки, и вычурная роскошь этого помещения предстала перед авантюристкой во всей красе. Книги — огромные пыльные фолианты, солидные толстые томы, средних размеров кожаные корешки, тонкие полоски газет, старинные свитки в тубусах и нотные грамоты теснились на полках в нестрогом, но живописном порядке. Многоуровневые, в четыре человеческих роста, шкафы из красного дерева были изукрашены массивной резьбой и позолотой. Ажурная винтовая лестница вела к галерее, позволявшей доставать книги с верхних полок. Стремянка, похожая на инструмент огромного землемера, стояла на плетёном коврике — чтобы не царапала паркет. В самом центре библиотечного гарнитура была устроена глубокая ниша с округлым завершением, и оттуда, из бархатной тьмы, на беседующих невозмутимо взирал… Грета вздрогнула. В глубине алькова стояла огромная, до самого потолка, статуя человека не то с собачьей, не то с лисьей головой. Кожа гиганта, изваянного с фантастическими подробностями, была чёрного или тёмно-синего цвета. Мощные ноги, ступни которых оказались снабжёны грозными звериными когтями, были обнажены до колен. Набедренная повязка подчёркнуто-реалистично облегала мышцы бёдер, а нагой торс и плечи, без сомнения, должны были заставить юную леди Агату покраснеть и отвернуться. Неведомый скульптор изобразил каждую складку на животе своего исполинского детища, каждый мускул на груди и даже сеть кровеносных сосудов на шее и неприкрытых подмышках. Замысловатым образом повязанный платок на звероподобной голове напомнил Грете статуэтки из коллекции древностей. Анималистические черты лица и, вместе с тем, невероятная печать достоинства на нём, поражали воображение. В руках статуя держала длинный тонкий шест, по всей видимости, позолоченный, и нижний конец выдавался из темноты ниши, словно перегораживая кому-то путь. — Послушайте, Агата, — Эшер, за чьей спиной возвышался исполин, попытался придать себе небрежный вид. — Я полагаю, Вы, вероятно, ничего не понимаете. Не держите зла за этот допрос. Так вот, мой предок обнаружил, что события, описанные в дневнике его деда, происходили и в его жизни. Тогда третий Эшер Деверо написал подробные мемуары, и спустя годы его сын прочёл их… — наследник своих многочисленных тёзок выразительно посмотрел на собеседницу. — Некоторые события повторялись? — догадалась Грета. Эшер мрачно кивнул. — Все события повторялись. Все, Агата. Он подался вперёд, и Грета ясно почувствовала перемену в его поведении. Раньше ей приходилось буквально вытаскивать из Эшера каждое слово, но теперь он говорил так, словно не мог остановиться, даже если бы захотел. Проклятье же, по мнению Эшера, заключалось в том, что каждый уроженец их рода — а в их семье уже семь поколений рождались только мальчики — полностью повторяет жизнь своего отца, чьё имя носит. Начиная с догадливого третьего Эшера Деверо, все мужчины этого дома прилежно вели подробнейшие дневники, едва научившись писать. До этого момента записи вели их матери, няньки и кормилицы. И — пугающая странность — дневники во многом совпадают. — Каждый Эшер Деверо ломает правую ногу ниже колена, когда в пять лет впервые садится на лошадь, — привёл пример молодой аристократ, возбуждённо взмахивая руками. — Это случается с нами в пять лет, два месяца и восемь дней от роду. Каждый Эшер Деверо подстреливает на охоте утку в семнадцать лет, четыре месяца, двенадцать дней. На двенадцатилетние каждому Эшеру Деверо дарят собаку, и каждый раз собака издыхает через семь дней после этого. Каждый… — Простите, — Грета хотела как-то прервать этот поток глупостей. — Если всё это так, то почему никто не догадался не сажать Вас, — она не сомневалась, что уж её-то современник точно сломал ногу при падении с лошади, а может, и головой ударился, — почему никто не догадался попросту не сажать Вас на лошадь в пять лет, два месяца и восемь дней от роду? Эшер, кажется, был готов к этому вопросу. — Пытались, — подтвердил он мрачно, — моего прадеда нарочно оставили дома, но он залез на игрушечную лошадку-качалку, упал с неё и сломал правую ногу чуть ниже колена, — Грета опоздала спрятать усмешку. Эшер метнул на неё неприязненный взгляд, но продолжил. — Моего деда оставили в этот день в пустой комнате с матерью и кормилицей. Тогда кормилица заржала, как лошадь, опустилась на четвереньки, и мой дед залез на неё, а потом… — он сделал выразительный жест, указывая на свою правую ногу. — Моего отца заперли одного, без игрушек, без мебели, без людей. Я читал записи моей бабушки и его няни, и они обе пишут, что из-за двери вдруг послышалось конское ржание, потом крик ребёнка и плач. Они вошли, а он уже лежал на полу со сломанной ногой. — А… Вы? — Грета поджала уголки губ, чтобы самой не заржать, как лошадь. Бред ведь, ну и бред! — А я упал, как полагается, с лошади, — Эшер посмотрел куда-то поверх головы сидевшей напротив девушки. — Моя мать организовала всё лучшим образом. Манеж выслали мягкими матрасами, мне дали самого смирного пони, и на трибунах дежурил лучший врач-ортопед в стране. Мне и больно-то почти не было. Грета внимательно посмотрела на Эшера, прикидывая, может ли это быть правдой. Кажется, могло: госпожа Деверо была, по всей видимости, большая чудачка. — Но почему Вы решили рассказать это… Мне? Почему сейчас, Эшер? — Грета приготовилась, твёрдо решив после следующей реплики собеседника завизжать. Что это за манеры: хватать юную дебютанточку с бала, тащить в тёмную библиотеку и там, наедине, нести чушь с видом, как будто это всерьёз! — Потому что все мы умираем одинаково, — медленно произнёс молодой аристократ. — В двадцать лет, одиннадцать месяцев и восемь дней от роду мы все встречаем женщину, и эту женщину зовут, — он смерил Грету испытующим взглядом, — её зовут Агата. Её обязательно зовут Агата. Грета обомлела, и внутренне, и внешне. Вот так совпадение! Любопытно, а что же полагается этой мистической Агате по мнению Эшера?! — Её всегда зовут Агата, — повторил Эшер, внимательно следя, какой эффект производят его слова. — Это неизбежно, это случается всегда в один и тот же день, как Вы, Агата, догадываетесь, сегодня. Это происходит вечером, в одиннадцать часов, двадцать пять минут. Сопротивление бесполезно: Агата встретится обязательно, хоть на улице, хоть в лесу. Один мой предок, — Эшер замялся, потом сказал начистоту. — Мой отец. Мой отец был в этот день на корабле, и ровно в одиннадцать часов вечера бросился за борт и плыл, пока не нашёл в море лодку, а в ней — женщину, и звали её Агата… Молодой мужчина умолк, сцепив руки замком. Признание далось ему нелегко. — И… И что происходит потом? — подлила масла в огонь мнимая Агата. Эшер поджал губы. — Потом год… Мои предки писали, будто они были счастливы и ни о чём не жалеют, — он повёл скулами, точно желая плюнуть. — Год невероятной любви, взаимной любви, любви до потери памяти. Любви с первого взгляда, если хотите. Обычно в этот самый день, в это самое время, они сбегают из дома каждый со своей Агатой. Потом, как отойдёт первый угар, венчаются. Они, все они, каждый из них любил свою Агату до умопомешательства, у них даже менялся почерк, — Эшер побарабанил пальцами по лакированной поверхности стола. — А потом им приходилось разлучиться, и Агату похищали. Это всегда происходило по-разному, но обязательно похищали и силой удерживали в плену. Грета задумалась. Наставница тысячу раз говорила ей о том, что ни в коем случае нельзя соблазняться предложениями руки и сердца: обольщённый мужчина очень быстро приходит в себя, когда дело доходит до брака. Нечего и думать о сценарии вроде «влюбился — женился — узнал правду — простил, ведь любит». Не простит. Нет, не простит, и точно найдёт способ от неё избавиться. Но даже опытная наставница не могла вообразить себе такую ситуацию! Да этот Эшер, вместе со своей пугающей мамочкой, предлагают ей на блюдечке фантастическое состояние только потому, что её зовут Агата! Или притворяется?! Эшер не притворялся. Бледный, с бисеринками пота на лбу и висках, он посмотрел на часы. Частое дыхание, лихорадочный блеск глаз — он в самом деле верил в то, о чём говорил. Похоже, до назначенного срока оставалось недолго, и ожидание неведомого было уже невыносимо. Он поднял глаза на Грету. Отчаянная надежда, яростный протест, обида на судьбу, страх, неприязнь, желание быть понятым — всё объединилось в этом взгляде. — Когда Эшер Деверо спешит на выручку своей Агате, он неизбежно погибает, — произнёс мужчина глухо. — Спустя пять месяцев Агата Деверо рожает сына, и в память о погибшем муже называет его Эшером. Грета поняла, что пробил её звёздный час. Да. О, да. Сумасшедший располагает таким состоянием, что отказываться просто смешно. Хоть и чудак, а, между тем, не урод, даже симпатичный и молодой — чем не выгодная партия? А даже если что-то пойдёт не так… Что ж, тогда придётся сменить имя и начать заново. — Еще никто не пробовал поговорить со своей Агатой заранее, — Эшер спрятал руки за спину, точно боялся, что те против его воли потянутся к собеседнице. — А я узнал заранее, что Вы — единственная Агата на этом приёме. Признайтесь, Агата, — он пытливо всмотрелся в её лицо, — почему Вы здесь? Кто Вы? Кто скрывается под Вашей личиной? Надо было сыграть тонко, сыграть искренне и удачно. Грета почувствовала, что, если сфальшивит, Эшер немедленно поймёт, за какого болвана она его держит. А ведь он прав: Агата была лишь личиной. Вот только скрывалась за ней не какая-то мистическая дама, страстно любимая семью Эшерами Деверо подряд, а маленькая паршивка-Грета. — Я… Мы с тётушкой получили приглашение, — она зарделась самым естественным образом, и голос её напоминал писк, — господин Эшер, Вы пугаете меня… Мне… Мне очень страшно, нам лучше вернуться… Прошу Вас, проводите меня обратно в гостиную, тётушка уже беспокоится, а я… Я не знаю дороги, и здесь так темно, я очень, я… Я очень-очень боюсь темноты… И мне очень страшно идти по коридору, когда темно, мне чудятся чудовища, мне очень страшно, пожалуйста, я очень боюсь! — Грета пустила слезу. — Пожалуйста, я… Я умоляю Вас, мне очень страшно… Там тёмный коридор, я боюсь, проводите меня, пожалуйста… Эшер некоторое время пристально следил на разыгрываемым спектаклем. Потом, в очередной раз глянув на часы, решительно встал. — Вот что, — произнёс он совершенно безжалостным тоном, — мне осталась минута. Закройте рот, сделайте одолжение. Я не хочу ни видеть Вас, ни слышать. Сейчас я отвернусь, а потом, через минуту, я очень постараюсь не потерять голову. Я не хочу Вас любить, слышите, Вы, Ага-а-ата! И, выпалив эти нелепые слова, Эшер отвернулся. Грета торжествующе улыбнулась ему в спину. Из грязи, бог всемогущий, из какой же грязи она вышла в люди! Она сможет позволить себе всё, что только пожелает. Вот он — выигрыш в лотерею жизни, вот оно, вот, вот! Минута длилась долго. Бесстрастно смотрел звероподобный исполин, которого будущая госпожа Деверо решила продать на аукционе при первой возможности. Хищно выглядывала из тьмы какая-то мерзкая статуэтка — и ей дорога туда же. Потрескивали свечи, и усиливался ветер за высокими стрельчатыми окнами — и ведь добротный же особняк у этой семейки, на улице непогода, а внутри вполне тепло, и сквозняков нет. Тщательно стерев улыбку ликования с щёк, Грета-Агата изобразила испуг и трепет. Она даже не забыла жалобно всхлипнуть напоследок. Эшер обернулся.