Путь через Тысячевратный Город

…Существует восемь великих матерей, из чьего молока сотворены все воды мира:

Великая мать Ашу — из её горького молока сотворены оазисы пустыни.

Великая мать Тау — из её тёплого молока сотворено озеро Иимь.

Великая мать Дош — из её солёного молока сотворены моря севера и запада.

Великая мать Эчи — из её холодного молока сотворены подземные воды.

Великая мать Оли — из её отравленного молока сотворены яды.

Великая мать Соти — из её красного молока сотворена человеческая кровь.

Великая мать Лайгор — из её изобильного молока сотворена река Ан, питающая Страну достойных людей.

Великая мать Коа — из её благодатного молока сотворена вода колодцев Тысячевратного города…

Расшифровка иероглифического текста стелы колодезной площади Тысячевратного города, участок 512/90, Аш-Маарат.

***

Толстая муха с жужжанием опустилась на край страницы, поползла, то и дело останавливаясь и потирая переднюю пару лапок. Эшер, рассеянно водивший по бумаге кончиком перьевой ручки, минуту наблюдал за ней, а потом медленно занёс руку, чтобы прихлопнуть докучливое насекомое. Почуяв опасность, муха мгновенно поднялась в воздух и закружила по замкнутому пространству каюты. «Седьмое июля. Корабль…» Эшер собирался кратко записать все мало-мальски значимые события этого утра, но конспект не шёл. Хотелось действия, событий: дороги, поисков, хотя бы прогулки. Вынужденное бездействие тяготило молодого аристократа, оставляя наедине с неприятными размышлениями. Дневники, исписанные от корки до корки блокноты — его собственные, а также последние из тех, что вели его предки, стопкой лежали на дне открытого чемодана. Он собирался перечитать их в дороге, но отчего-то никак не мог заставить себя взяться за это. Прадед Эшера, пятый по счёту Эшер Деверо, придерживался ортодоксальных взглядов и убеждений, но его фанатичная вера была лишь прикрытием для страха перед неизбежным. Окружённый посвящёнными в семейную тайну святыми отцами, он в изобилии и без разбора приобретал предметы культа: намоленные кресты, мощи, книги. Записи в его дневнике были обильно пересыпаны молитвами, отчетами о перенесённых самобичеваниях за мало-мальские грехи — больших грехов этот святоша себе не позволял. Прадед верил, что Господь убережёт от чужеродного проклятия, если перед ним достаточно хорошо выслужиться. Рассчет оказался неверен — в тот самый день, когда ему суждено было встретить Агату, приснопамятный прадед спрятался в церкви, и роковая женщина, будто в насмешку, пришла к нему в одеянии монахини. Напрасно святые отцы пытались отстоять господнюю невесту, напрасно молились за душу и здравие ума бедового раба Божьего. Торопливые записи в дневнике повествовали о том, что святоша встретил ангела — так он её и называл. Ангела! Не угодно ли?! Дед, тоже изрядно религиозный, был человеком более широкого кругозора. Бог его родины не уберёг предшественника — так может, уберегут другие боги? Обширная библиотека, которой владела семья Деверо, увеличилась на треть, когда он достиг того возраста, в котором мог распоряжаться своим наследством. Шестой Эшер Деверо сам переводил редкие книги, составлял списки совпадений и различий, находил новые толкования. Острый цепкий ум, талант и невероятное трудолюбие могли бы сделать его знаменитым учёным своей эпохи. Благодаря ему мир увидел «Книгу мёртвых Аш-Маарат», «Надежду ждущих», «То, что должно быть произнесено до рассвета», «Повесть о божественной осени», «Гармоничную мудрость справедливых богов», а также сотни других больших и малых религиозных книг. Дед изучал богословие, искал объяснение происходившему и путь к спасению… Всё тщетно. В назначенный день ему встретилась Агата, и последняя сделанная им запись гласила: «Я нашёл её, и я обрёл счастье и спокойствие». Больше — ничего. Ни строчки. И… Отец. Бунтарь из бунтарей. Седьмой Эшер Деверо, с которым в пять лет так-таки случилось падение с лошади и перелом правой ноги чуть ниже колена, несмотря на то, что его заперли одного в пустой комнате, не собирался покоряться просто так. Отец Эшера, которого сын знал только по его дневнику, бывал на войне и прославился, как «неуязвимый Эшер». Бросаясь из крайности в крайность, он много путешествовал, кидался в авантюры и даже подложил бомбу под фундамент парламента — вероятно, по политическим убеждениям, а вероятно, оттого лишь, что хотел в очередной раз проверить, может ли умереть до назначенного срока. Тот Эшер со всеми был своим, и со всеми «рьяным» или «ярым», как отзывались о нём друзья и знакомые. С роялистами был ярым роялистом, готовым стреляться на дуэли за двусмысленное высказывание о носивших тогда корону. С социалистами спорил до мордобоя и потом, залив ссору вином, целовался с ними, как чёрт. С анархистами был рьяным анархистом, которому можно было поручить самое отчаянное дело. Эшер ни в одной компании не считался чужаком, хотя все знали, что он с кем только ни якшается. Про него говорили: «Хамелеон, но не лицемер». Слишком неподдельный огонь загорался в его глазах, когда он принимался спорить, слишком искренней была его страсть и слишком глубокой — преданность. Его безумно любили женщины, чьи письма и записочки самого интимного характера служили ему закладками в дневниках. Раз или два он стрелялся с оскорблёнными мужьями своих мимолётных любовниц — пули его не доставали, в отличие от оппонентов. Ему легко было разрывать любовные связи, ведь, оберегаемый своим проклятием, он ни одной своей пассии не смог сделать ребёнка. Эшер-седьмой писал: «Я прыгаю в пропасть, чтобы узнать её глубину». К счастью или к сожалению, могучие страсти, владевшие его беспокойным духом, были недоступны его сыну. Крайний в своём роду был… Тихоня. Да, увы и ах, но восьмой по счёту Эшер не перенял от своих предков ни одной выделявшей их черты характера. Молодой аристократ носил на груди крестик, который его богобоязненный прадед пронёс через все доступные ему святые места — но и близко не испытывал того трепета перед символами веры, что владел пятым Эшером. Он не отрицал духовное, но никогда не считал, что Бог прячется в крестике, чтобы ревностно и мелочно следить оттуда за его поступками. Эшер также не унаследовал аналитический склад ума своего деда. Он был не глуп, хорошо учился, но не пытался находить чему-либо объяснение или доказательство. Можно сказать, восьмой Эшер искал впечатлений, а не фактов. А может, он просто не умел сделать над собой усилие и вдуматься, если книга была ему не интересна. Восьмой Эшер стал художником-самоучкой: записи в дневниках чередовались с набросками и шаржами, а альбом для рисования и набор угольных карандашей были верными спутниками. Любимый досуг, над которым бы посмеялись три ближайших поколения предков, удовлетворял его потребность в самовыражении. Наглядное всегда было ему дороже и ближе, чем абстрактное, а созерцание ближе, чем бунт. Эшер никогда не пытался бросать миру вызов, как то делал его подверженный буйным страстям отец. Узнав однажды, что жизнь не в полной мере ему принадлежит, Эшер, тогда совсем ещё мальчик, более всего был поражён и подавлен предстоящей потерей матери. С детства глубоко привязанный к ней, он не мог понять, почему в числе прочего ему нужно будет пережить её смерть — и особенно неприемлемым казалось то, что эта потеря должна была пройти незамеченной. Восьмой Эшер размышлял и не мог отыскать ответ, почему, как, по какому праву одна любовь — неестественная, необъяснимо сильная любовь к незнакомой женщине — может полностью вытеснить в его сознании любовь к матери. Это было… Оскорбительно? Эшер никогда не оставлял надолго родовое поместье, не имел тяги к путешествиям. Ожидая сколько-то неприятных событий, происходивших с предками, он старался, по возможности, «подстелить соломки». Близких друзей среди сверстников у него не было, а мир девушек представлялся весьма туманно. Если бы не предначертанная драма, которая должна была начаться смертью матери и закончиться его гибелью, он был бы рад всю жизнь провести в окружении книг, этюдов и реплик статуэток из коллекции древностей. Его безынициативность и, чего скрывать, робость перед противоположным полом вызвали бы, вероятно, усмешку у Эшера-седьмого. И какое лицо было бы у отца, услышь он, как нелепо в темноте библиотеки Эшер-восьмой оправдывался перед своей Агатой! Вероятно, «Неуязвимый Эшер» смеялся бы над своим мягкотелым отпрыском… Но было бы ему смешно, узнай он, что именно восьмой Эшер Деверо не поддался таинственным чарам той самой роковой незнакомки? Когда Агату Макклейн перехватил у двери профессор Эверинг, Эшер сразу же бросился в гостиную, к матери. Он полагал, что смертный приговор для неё отменён — ведь не случилось с ним того самого, что бывало с его предшественниками. Эшер бежал, уже представляя, как ворвётся в заполненный гостями зал, как увидит её, растерянно смотрящую на часы, как… Но надежда оказалась обманута. Теперь Эшер плыл в Аш-Маарат, как два десятка лет назад плыл его отец. Отец под видом ящика с удобрениями пронёс на корабль запас взрывчатки, собираясь взорвать роковую гробницу ко всем чертям. Эшер-седьмой не посвятил в свои планы друга-археолога, не без оснований опасаясь решительного осуждения и противодействия с его стороны, но доверил их дневнику. Читая дышащие страстью, торопливо написанные строки, Эшер-восьмой против воли чувствовал жар и покалывание в кончиках пальцев. Он отправился в путь без надежды выслужиться перед опочившими тысячи лет назад хозяевами гробницы, без намерения победить их силой. Ему хотелось… Пожалуй, ему хотелось разобраться. Посмотреть незамутнённым взглядом и почувствовать мир людей, придумавших такую изощрённую пытку для поколений его семьи. Деликатный стук в дверь положил конец уединению. Агата, конечно же, она. Отпирая дверь, Эшер выпустил из каюты муху и впустил ещё более надоедливое создание, которое нет-нет, а пыталось завладеть его вниманием при любом удобном и неудобном случае. — Доброе утро, — пропела Агата, озорно сверкнув глазами, а потом, уже проскользнув мимо него в каюту, добавила очень тихо. — Вы знаете, я пришла посмотреть… — она выразительно постучала тонкими пальцами по замочной скважине на двери. И улыбнулась. Этот ритуал устоялся между ними ещё с самого первого дня экспедиции. Агата вообразила — отчего-то Эшер не сомневался, что это была именно надуманная потребность, а не что-то большее — что ей ежедневно надо видеть ключ к бессмертию. Жизненно необходимо, иначе ей нездоровилось. Вместе с тем юная леди оказалась по-старушечьи скрытной и предусмотрительной: если был хоть малейший риск, что ключ увидит кто-то посторонний, ей достаточно было лишь пощупать артефакт через тряпицу, в которую тот был завернут. В запертой каюте, окно которой выходило на океанические просторы, можно было не опасаться лишних глаз. Агата сама достала ключ из небольшого, ею самой сшитого бархатного мешочка. По каюте запрыгали цветные отсветы. Леди Макклейн прикусила губу, пожирая глазами золотую вещицу. — А почему всё-таки вы думаете, что проклятие связано именно с ключом? — спросила девушка, вдоволь налюбовавшись на злополучный артефакт. Эшер не затруднил себя ответом на вопрос, а вместо этого присел на корточки перед чемоданом и извлёк оттуда дневник своего прадеда. На нужной странице была закладка. «Я пробовал избавиться от проклятого ключа, — писал Эшер-пятый. — Я топил его в реке, но он возвращался ко мне. Я продавал его, но он всегда возвращался ко мне. Много раз я видел его во сне…». Запись оканчивалась перечислением многочисленных наказаний, которые раб божий Эшер Деверо совершил над собой за грех любования на проклятый ключ. Агата читала очень медленно, впрочем, почерк у святоши-прадеда был не из самых лучших. Эшер минуту наблюдал за её сосредоточенным лицом стоя, а потом присел на постель профессора Эверинга, с которым он делил каюту. Поняв, что кроме бесконечных самобичеваний и поста она ничего более не извлечёт из записей Эшера-пятого, леди Макклейн подняла на молодого аристократа горящие глаза. — Как это, возвращается?! — произнесла она, озарённая неожиданной догадкой. — Так можно его продать или заложить, получить деньги, а потом он… вернётся?! И сколько раз можно его заложить?! Эшер повёл уголком рта. Прадед не договаривал главного: расставшись с ключом к бессмертию, каждый Эшер начинал чувствовать неясное беспокойство, каждого мучили кошмары, сначала во сне, а потом и наяву, обострялись хронические болезни, а в какой-то момент становилось невыносимо настолько, что впору было самому бросаться в реку за утопленным ключом. Да, бывало, что ключ закладывали в ломбард — но неизменно выкупали, причём как можно быстрее. Он и сам чувствовал недомогание, стоило отойти от заклятого куска золота. Однако, за матерью ни Эшер, ни профессор Эверинг никогда не замечали стремления к обладанию ключом. Никто из предков не писал о том, что женщина из их рода сколько-то интересуется им. И, главное, Эшер знал по себе, как болит голова от разлуки с этим артефактом, и потому не верил хитрой девице. — Что за меркантильность, Агата? — сказал Эшер, напустив на себя оскорблённый вид. — Этой вещи несколько тысяч лет, а ты хочешь обменять его на деньги нашего суетного века? Проесть, пропить и прогулять? Юная леди быстро взглянула на него исподлобья, и в этом взгляде ясно читалось: «Уж я бы ела, пила и гуляла, не сомневайся», и только потом изобразила на лице смущённую улыбку. Отшутилась: — А вы думаете, что эту вещь можно топить в реке! — Я не пробовал, — Эшер не раз с ужасом представлял себе, каково было прадеду, в самом деле бросившему ключ к бессмертию в речную воду. Нырял ведь, пока не нашёл, а в дневнике скромно отписался, мол, ключ сам вернулся. Сам. Ага. Его, Эшера-восьмого, Агата оказалась достаточно симпатичной девчонкой. Можно сказать, ему повезло: святоше Эшеру-пятому досталась горбунья монахиня, а не оставившему дневников Эшеру-второму — женщина в полтора раза старше его самого. Однако проклятье по каким-то неведомым причинам не сработало, и Эшер-восьмой не свихнулся, встретив её. Профессор Эверинг рассчитал, что с момента открытия злополучной гробницы в Аш-Маарат миновало некоторое количество високосных лет, и выдвинул теорию, согласно которой предсказанная любовь могла всё-таки настигнуть обоих с опозданием на неделю. Но прошла неделя — а Эшер ничего особенного не чувствовал, и Агата, кажется, тоже. К слову, Агата оказалась ещё и достаточно выгодной партией. Её семья располагала неплохим состоянием, немалая доля которого должна была стать её приданым. Это добавляло ей очков, как будущей супруге, однако не делало её желаннее. Может, и не было нужды тащить её в Аш-Маарат? — Эшер, — Агате явно не хотелось расставаться с идеей обогащения за счёт неразменного куска золота, но она начала своё, не по возрасту укоризненное, — вы носите ключ в кармане. Его же в любую минуту могут украсть! — Вот и укради. Эшер небрежно бросил золотой артефакт в карман штанов, не потрудившись спрятать его в бархатный мешочек, закрыл дневник Эшера-пятого и швырнул его в чемодан, а потом отпер дверь и вышел из каюты. Агата, подобрав юбку дорожного платья, суетливо выскочила следом.

***

Кэрри и профессор Эверинг обнаружились на нижней палубе. Самый молодой участник экспедиции выпросил у кого-то из членов экипажа бинокль, и теперь с большим интересом изучал приближающийся берег. Их судно перевозило не только пассажиров, но и множество товаров, которые предстояло развезти по дюжине портов, прежде чем они достигнут конечного пункта назначения. — Мы опережаем расписание! — радостно сообщил Кэрри Эшеру и Агате. Профессор, впрочем, не разделял его восторга и заверил, что опережение неизбежно компенсируется задержкой после. Берег — промежуточная остановка — приближался, неспешно, по-морскому медленно. Первое время Эшеру, не привыкшему путешествовать, казалось, что их корабль — песчинка, затерянная среди сине-зелёных волн, и нет никакой возможности не потеряться в этой бесконечной водной равнине. Эшер постепенно привык к однообразной жизни пассажира, и его альбом ежедневно пополняли многочисленные зарисовки парящих и сидящих на поручнях чаек, карандашные наброски портретов членов команды, даже натюрморт с огромным тунцом, по ходу плавания добытым каким-то мастером рыбной ловли. Несмотря на то, что день выдался ясным и солнечным, над берегом висела тяжёлая чёрная туча. Трубы фабрик чадили так густо, что маслянистая копоть летала в воздухе, оседала на воду и превращала неглубокое в этом месте море в грязное солёное болото. Огромные, непомерно длинные помосты и искусственно отсыпанные косы позволяли обслуживать суда далеко от берега, чтобы те избежали опасности налететь на мель, но в то же время получили порцию пресной воды и товаров в обмен на содержимое своих грузовых отсеков. — Ты посмотри, они опять перекрасились! — заявил профессор Эверинг, когда настал его черёд воспользоваться биноклем. Цепочка грузчиков сноровисто разгружала зерно, овощи, шерсть и масло, чтобы на их месте в трюме корабля разместить тюки с тканью, ящики с восковыми цилиндрами для фонографов, коробки с посудой, тщательно упакованные зеркала и ещё великое множество каких-то мелких изделий. — Когда мы с твоим отцом проплывали здесь, — продолжил профессор Эверинг, — нас четыре недели продержали на рейде. У них тогда случился очередной переворот, — некоторое время профессор вводил своих спутников в курс дел. Последние сто пятьдесят лет в городе-государстве не было крепкой власти, и ни одно правительство не могло удержаться на плаву сколько-то длительное время. — Понимаете ли, взяли с судна пошлину, а питьевую воду не дают. И что вы, ребята, думаете? Прошло два дня, как мы ждём, а эти негодники поменяли флаги и заново требуют пошлину, мол, платили прошлому правительству, теперь платите и нам. Капитан три недели воевал с их чиновниками — и ничего! Пришлось заплатить, а воды мы так и не получили. Опять ждали… Профессор потянулся, передал бинокль Агате. Та птичьим движением глянула по очереди в каждый окуляр, а потом, зажмурив правый глаз, принялась рассматривать городские постройки. Оптический прибор был рассчитан на более широкое лицо, и Агате было неудобно. — А потом? — спросил Кэрри пожилого спутника, задумавшегося на середине рассказа. — А потом Эшер сбежал на берег, и явился той же ночью с тремя какими-то деятелями, спрятал их в нашей каюте. Утром выяснилось, что прежняя власть вернулась. С нас в третий раз потребовали пошлину, но тут уж отпустили с водой и даже кое-какой компенсацией… Только твой отец мог провернуть такую рокировку, — профессор Эверинг посмотрел на сына своего друга, и в этом взгляде ему померещилась снисходительность. Да, конечно, Эшер-восьмой не просто уступал отцу в решительности — на его фоне он казался просто трусом. Ему подобное было бы… Слабо. Утешало только то, что провернуть подобную авантюру было бы слабо и самому профессору Эверингу. Заглянув в бинокль, Эшер некоторое время созерцал страну, не знающую крепкой власти. Чадящие кирпичные трубы лишь немного уступали высотой огромной ступенчатой пирамиде, доминировавшей над городом. Вопреки пессимистическим прогнозам профессора Эверинга, обменявшись деньгами и товарами с городом-государством, корабль благополучно покинул порт ещё до наступления темноты.

***

Ночь, душная и тяжёлая, застала Эшера в нарастающей тревоге. Бесцельно шатаясь по палубе, общаясь со своими спутниками и делая ничего не значащие пометки в дневнике, он всё чаще хотел пить, всё больше тяготился необходимостью дышать несвежим воздухом города-государства. Чихнув, Эшер почувствовал, как по нёбу стекает тёплая струйка крови — у него были слабые сосуды, и носовое кровотечение случалось с ним до зазорного часто. Особенно, когда… Карман, в котором он носил ключ к бессмертию, был пуст. Эшер заметил это, будучи в относительном уединении, и ему не потребовалось ни от кого скрывать охвативший его панический страх. Шипя проклятия, молодой аристократ закружил по палубе, судорожно стараясь вспомнить, когда он видел или ощущал артефакт в последний раз. Если ключ уже на берегу, его могли дважды перепродать, могли переплавить или распилить, а даже если и нет, то как его теперь отыскать?! Обливаясь холодным потом, вытирая кровь, сочившуюся из носа, Эшер вспомнил утренний разговор с Агатой, радевшей за предосторожности. Ему потребовалось время, чтобы отыскать её каюту — дверь с нужным номером нашлась далеко не сразу, пришлось бегом пересечь весь корабль от носа и до кормы, спуститься по лестнице, покрутиться в тупике, вернуться и пересечь нижнюю палубу. Он не постучал. Агата, уже надевшая ночную рубашку, не спала. Кажется, она поджидала его, мстительно улыбаясь в ответ на смятенный взгляд Эшера. Ключ к бессмертию был где-то рядом, где-то у неё. Где-то с ней. — Ты… — он хотел обвинить её, укорить, обозвать каким-то хлёстким словом, но никак не мог подобрать поудачнее. В конце концов, он сам сказал ей «Укради». Девушка приняла это как вызов и украла. Вероятно, это случилось как раз тогда, когда Эшер смотрел в бинокль на город. Теперь он выглядел так нелепо, что паршивое самочувствие, вызванное разлукой с ключом, померкло перед досадой и злостью. — Я сшила кое-что, — Агата показала небольшое приспособление, состоявшее из тонких матерчатых ремней с плоскими пряжками и чего-то вроде ножен, в которые мог бы войти ключ. Оно позволяло незаметно носить артефакт под одеждой. — Надеюсь, тебе будет удобно. Она хотела сказать что-то ещё, но вспомнила, что ей надо было смутиться: ночная рубашка не относилась к той одежде, в которой принято встречать гостей. Театрально смутилась, не искренне. Эшеру, выискивавшему глазами вожделенный артефакт, впрочем, было всё равно. Не задавая никаких вопросов, он раскрыл её сумку, полминуты копался в ней, потом обыскал портплед и шляпную коробку. Унизительное положение усугубилось, когда притворно-смущённая Агата, презрительно фыркнув, легла на койку, накрылась одеялом. Эшер неприязненно покосился на неё. — Я не уйду без ключа, — он попытался придать своему голосу подобие небрежности. Агата молчала. Эшер подавил желание вытряхнуть её из постели. — Почему ты меня так невзлюбил? — спросила она задумчиво. — Если я Агата, то что же я… — она приподнялась на локте. — Что же я теперь, не человек? — Не знаю, — ответил Эшер честно. Агата вздохнула. — Знаешь, — девушка укуталась в одеяло до шеи. Попыталась улыбнуться. Новая линия поведения, более панибратская, но не более доверительная, не смягчила его антипатии. — Знаешь, я думаю, мы не обязательно должны быть врагами. Или ты меня… Боишься? — Не боюсь, — Эшер очень хотел уйти, но, чувствуя близость ключа к бессмертию, едва ли мог думать о чем-то кроме него. — Ну и ладно, — усмехнулась Агата, зевая. Продолжила капризным тоном, — найду себе другого Эшера, отдам ему ключ, и… Агата запнулась, замолчала. Села на постели. Он присел рядом с ней, обнял одной рукой, привычным движением пристроил её голову у себя на плече. — Пойдём? Пойдём прямо сейчас? — Нет! — она выдохнула отказ шёпотом, едва слышно. — Пойдём, — он мягко подтолкнул её к решению. — Я провожу тебя до самой двери. Со мной тебе ничего не угрожает, ты это знаешь. — Нет, нет! — в её голосе был животный ужас. — Не туда, только не туда! Нет! Нет!!! — Что с тобой случилось там? Ты можешь мне рассказать? Она замотала головой, вздрагивая. Эшер пришёл в себя, когда Агата заплакала. Глупая, взбалмошная, навязанная ему судьбой девчонка рыдала в его объятиях, бормоча что-то о страхе перед темнотой. Он впервые обнимал девушку, и неприязнь лично к Агате боролась в нём с естественным любопытством к прекрасному полу. Эшер плохо понимал, как попал в этот дурацкий капкан, из которого не было достойного выхода. Мир как будто сжался до размеров каюты, в которой он оказался заперт с одной-единственной девушкой. — Эшер? — от её насмешливого тона не осталось и следа. Беспокойство, замешательство и непонимание были во взгляде распахнутых синих глаз. — Эшер, ты сейчас… Уйдёшь? — Отдай мне ключ, пожалуйста, — попросил он просто и без затей. Она торопливо извлекла артефакт из-под подушки. Рука молодого аристократа ненароком скользнула по её груди и животу. — Больше так не делай. — Я не буду, — пообещала Агата, а потом, неожиданно, встала вслед за уходящим Эшером, схватила его за локоть. — Послушай, я… Я всё-таки думаю, ничего так и не случится. Мы ведь отдаём себе отчёт в том, кто мы, и кого мы… Любим. Так? — Так, — Эшер шмыгнул носом. Перепачканный кровью платок выпал из его кармана и где-то потерялся. — Спокойной ночи.