Путь через Тысячевратный Город

… Подлый и лживый царь Страны красных вод пишет мне. Подлый и лживый царь Страны красных вод спрашивает: какую я требую цену за жизнь моих людей? Подлый и лживый царь Страны красных вод обещает убить троих жителей своей земли за каждого убитого жителя Страны достойных людей. Подлый и лживый царь Страны красных вод хочет торговаться со мной.

Я ответил: твои слова — пустота. Я ответил: твои обещания — ложь. Я ответил: твои надежды — бесплодный песок. Я ответил: нет цены, способной вместить в себя откуп за причинённое зло. Я ответил: если житель Страны красных вод помыслил зло против жителя Страны достойных людей — все жители Страны красных вод должны умереть. Я ответил: Страна красных вод погибнет.

Нет и не может быть жизни тем, кто нанёс обиду Тысячевратному городу…

Расшифровка иероглифического текста на северной стороне триумфального обелиска 7715, Аш-Маарат.

***

— Этот символ означает «дверь», — басил профессор Эверинг, уверенно выводя на листе бумаги прямоугольник. — Мы не так много знаем о культуре Аш-Маарат, но именно двери для них имели глубокое сакральное значение. В каждом доме, в каждой комнате обязательно были дверь входа, дверь выхода, дверь благополучия и дверь, хм… Неприятностей. — Что, по четыре двери на комнату?! — удивлённо переспросил Кэрри. Небольшая лекция, ежедневно помогавшая скоротать путешественникам время между завтраком и обедом, по случаю хорошей погоды проходила на свежем воздухе. Выводя символ «дверь», профессор поставил в его центре жирную точку. — Как минимум, четыре, — поправил профессор Эверинг своего слушателя. — Если комната была не совсем крошечной, то делали также двери здоровья, двери достатка, двери плодородия, двери удачной охоты, двери ясных мыслей, двери… — учёный умолк, выразительно посмотрел на Грету. — Двери того, что не обсуждается при юных леди. Грета улыбнулась. Жалко будет однажды поставить профессора перед фактом, что она вовсе и не леди. Его доброжелательность и предубедительность по отношению к ней были так уморительно милы, что порой нестерпимо хотелось открыться, а порой — принять все возможные меры, чтобы профессор никогда не узнал её тайну. А вообще, Грета, конечно, не ручалась за леди, но в их с наставницей логове порой обсуждались такие материи, которые пижону-профессору и не снились. Иногда пожилая авантюристка, вдоволь накуражившись и вернувшись под утро, в красках рассказывала ученице о своих любовных приключениях. Нередко она бывала и расстроена, а порой являлась в бешенстве, если любовник не сумел удовлетворить её или — это особенно выводило наставницу из себя — предпочёл ей другую, помоложе. Ох, сколько Грета наслушалась, боже милосердный, сколько же она наслушалась… — … В царском дворце была комната, где по меньшей мере находилось двенадцать или пятнадцать тысяч дверей, — продолжал археолог. — А стены-то там были? — подал голос Эшер, сидевший в обнимку со своим блокнотом на принесённом из каюты стуле. — Разумеется, большинство дверей были нарисованными, — с улыбкой сообщил пожилой археолог, — некоторые двери рисовали прямо поверх других, а некоторые даже на потолке. Символ двери — основа грамматики языка Аш-Маарат. Вот, посмотрите. Сколько дверей вы здесь видите, ребята? Он попросил у Эшера блокнот, показал прорисовку иероглифического текста, украшавшего ключ к бессмертию. Все принялись увлечённо считать двери, однако, заявленный профессором Эверингом результат превзошёл их собственные наблюдения. — Тридцать восемь дверей, — подытожил археолог, — Дверь входа, дверь чистой воды и дверь солнца — они всегда рядышком, — дверь благопожеланий, дверь четырёх звёзд, двенадцать дверей двойников, дверь… — толстый палец профессора Эверинга двигался по бумаге, выискивая нужные знаки для неопытных исследователей. — А зачем они вообще делали двери для неприятностей? — снова подал голос Кэрри. К слову, юноша отыскал среди символов, покрывавших поверхность ключа к бессмертию, больше «дверей», чем Эшер и Грета, и очень гордился этим фактом. — Хороший вопрос, — снова похвалил его профессор Эверинг, — мы не так много знаем об их мироощущении. Может быть, они считали, что через двери для неприятностей эти самые неприятности всегда уходят… — он на минуту задумался, потом снова вывел уже знакомый слушателям символ, потом пририсовал рядом другой, похожий на коленопреклонённого человека. — Вот это — «дверь для болезни». Вероятно, её рисовали, чтобы болезнь могла через неё уйти. Никто точно не знает. Профессор минуту помолчал, а потом откашлялся и продолжил, увлечённо сверкнув глазами. — Я всегда считал, что двери для «всего хорошего» и двери для «всего плохого» очень похожи. Эти древние люди были в чем-то гораздо прозорливее нас, и понимали, что плохое иногда оборачивается хорошим, и наоборот. Угольный карандаш вывел на бумаге пару дверей, в самом деле похожих друг на друга. Последним штрихом в начертании каждой из них стала жирная точка посередине. — Это замочные скважины, — пояснил профессор, — всё это несёт глубокую символику, мы… Может быть, в нашем языке вообще нет слов для того, чтобы передать некоторые смыслы их текстов. Эшер, твой ключ — бесценный шедевр, и я тебе много раз это говорил. — Он не мой, — пробормотал Эшер, отрешённо. — В Аш-Маарат верили, что бессмертие возможно, — голос профессора Эверинга звучал торжественно, но вместе с тем печально. — Это прекрасная мечта, ребята. Поживёте с моё — поймёте. Он сделал новую паузу, старательно выводя в альбоме Эшера иероглифическую надпись, обильно пересыпанную излюбленными символами «дверь», а также уже знакомым его слушателям знаками «ладья», «север», «зерно», «благопожелание» и «творение». — А ещё в Аш-Маарат любили ребусы, каламбуры и намёки, — благодушно объявил профессор Эверинг. — Кто попробует это прочитать?

***

Розам впервые явил им себя ещё до рассвета. Белоснежный город, полоской спускавшийся к тёмной воде казался безмолвным: с берега пока не доносилось ни звука, а на корабле звенели цепи, перекликались члены экипажа, пассажиры спешно собирали вещи. Грета с некоторой тоской покинула одноместную каюту — за время плавания она успела привыкнуть к тому, что у неё есть личное пространство, по-настоящему принадлежавшее ей. Но всему приходит конец, и ей следовало двигаться дальше. Она постепенно перешла на «ты» и с Кэрри, и даже с Эшером, хотя последний упрямо сопротивлялся сближению с ней. Профессор Эверинг в силу возраста не мог переступить через этот порог фамильярности, но согласился называть её просто по имени. То есть, Агатой. К моменту прибытия поезда в портовый город Чадус профессор Эверинг успел задать Грете множество вопросов о её прошлом и скрупулёзно записал ответы. Дважды молодая авантюристка была на грани провала, но профессор, при всей его дотошности, не годился на должность полицейского следователя. Особенно его заинтересовало и обеспокоило то, что юную леди бросила тётушка — почему ушла с приёма без своей племянницы? Здесь Грете оставалось только развести руками. Не могла же она сказать правду. Благо, неувязку списали на то, что таинственное проклятие вступало в свои права и сама судьба предоставила очередную Агату очередному Эшеру в полное пользование. Эшер всё так же избегал её, и Грета сразу сочла это дурным обстоятельством. Наставница, обучая молодую авантюристку своим премудростям, всегда говорила, что мужчин вредно надолго оставлять наедине со своими мыслями. Уж если морочить кому-то голову, то надо делать это без слишком больших пауз — а то попросту забудет мимолётную знакомую или, чего доброго, встретит другую. Встретит другую! После разговора с профессором, состоявшегося при отправлении их поезда, Грета тщательно убедила себя, что ей ни при каком раскладе не угрожает никакой мистической опасности. В конце концов, она-то ведь не Агата, а значит, опасаться нечего. Но вдруг объявится та самая Агата, настоящая? Вдруг Эшер сломя голову бросится в темноту прямо из поезда, как его отец когда-то прыгнул с борта корабля?! И плакали тогда все её надежды! Но Агата не объявлялась, и Грета снова начала сомневаться в существовании проклятья. Днём в него легко было не верить, и она с трудом заставляла себя придавать какое-то значение услышанному от Эшера. Вечером появлялась лёгкая тревога, которая к ночи перерастала в страх темноты. Не то, чтобы панический, но Грете приходилось сделать над собой усилие, чтобы за чем-либо выбраться из-под одеяла. Впрочем, такой надобности особо и не возникало. Грета вволю отсыпалась, отдыхая от светских приёмов. Никто не нарушал её уединение, если она того не желала. А также молодая авантюристка послала ко всем чертям высокосветскую диету и при первой же возможности объелась до икоты запретными прежде пирожками с повидлом. При второй — свежими, ещё тёплыми кренделями с маком, густо смазав их сливочным маслом. При третьей — шоколадными конфетами. Последнее, к слову, окончательно примирило Кэрри с фактом её существования, ведь попросту невозможно опасаться девушки, которая нет-нет, а сунет в рот конфету. Грета тогда и предложила ему перейти на «ты», раз в среде археологов принято отказываться от всех правил и различий. Эшер никогда, даже нечаянно, не касался её, не разговаривал с ней на отвлечённые темы, как правило, даже не здоровался. Грета ломала голову, на какой же крючок его зацепить. Всё выходило как-то нелепо, а зачастую и обидно: Эшер раздражённо отвергал попытки поговорить, принимал небольшие, но нужные в дорожном быту подарки с таким лицом, что более чувствительная особа оскорбилась бы до глубины души. Грета была не из чувствительных, но вскоре ей откровенно опротивел этот проклятый-распроклятый тип. Она и строила глазки, и подчёркнуто не замечала, и навязывалась, и скромно отступалась — никакого эффекта. Про таких наставница говаривала, что у них по мужской части что-то не в порядке, правда, выбирала слова из категории «не для леди». Даже профессор Эверинг с бо́льшим вдохновением принимался читать свои лекции, если Грета роняла два-три восторженных или удивлённых вздоха. У Кэрри трогательно краснели уши, стоило ей взять его под локоть, например, когда нужно было сходить с поезда или взобраться по трапу на корабль. Только Эшер упрямо отворачивался всё с той же неприязнью. Наконец, неопытной соблазнительнице представился отличный случай поселиться в голове своего «суженого». Ключ к бессмертию она украла походя, раззадоренная очередной неприятной беседой с Эшером. Потом, решив расставить ловушку, раньше обычного заперлась в каюте и переоделась в ночную рубашку. Сначала она хотела спрятать артефакт под грудью, привязав к телу, и даже отрепетировала перед зеркалом, как расстегнёт две пуговицы на декольте, чтобы извлечь его оттуда. О, как бы у Кэрри покраснели уши, если бы он увидел эту репетицию! Однако, от перспективной затеи пришлось отказаться: во-первых, ключ совершенно нелепым образом просвечивал сквозь ткань ночной рубашки, а, во-вторых, Грета вспомнила, что он был когда-то извлечён из чьей-то могилы, и её одолела брезгливость. Поразмыслив, авантюристка положила ключ под подушку и принялась ждать. Ждать пришлось долго, и девушка мысленно изругала недотёпу-Эшера за неосмотрительность. Уж если бы она носила при себе кусок золота такого размера, она бы ежеминутно проверяла, на месте ли он! Для освещения в её каюте была керосиновая лампа, но Грета рассудила, что будет выглядеть гораздо женственнее при свете свечи — однако, свеча сгорела, а Эшер так и не явился. При свете лампы было… Не то. Наконец, в дверь требовательно постучали. Грета отрепетированным движением открыла, но долгожданный посетитель не оценил разыгранный спектакль. Пока он копался в её вещах, девушка боролась с желанием высказать ему что-то совершенно не кокетливое. Видит Бог, Эшер сильно раздражал её своим равнодушием, а ведь она так… Так старалась! Что случилось потом… Грета толком не поняла. Она вдруг запнулась на полуслове, поперхнулась, будто забыла, как надо дышать. Страх — невыносимый, отчаянный страх парализовал её чувства и волю. Грете показалось, что она как будто выскользнула, провалилась куда-то в темноту, в пропасть, такую глубокую, что весь свет мира не мог осветить её дна, по которому ползали немыслимые чудовища. Она в паническом ужасе металась по тёмному плато, выискивая и не находя угла, в который можно было бы забиться, пока не почувствовала присутствие Эшера. Сказать, что она обрадовалась — ничего не сказать. Грета бросилась ему навстречу, обняла, прижалась к нему, нырнула в его руки. Он был — человек. Человек тёплый, сильный, проворный и умеющий выживать в этом страшном месте. Он пах безопасностью, и Грета, погибающая от ужаса, отдала бы всё на свете за возможность… Наверное, за возможность стать частью его организма. О, да. Она бы вытекла кровью из своей слабой оболочки и влилась бы в его жилы. Грета, почти обезумевшая от страха, успела почувствовать его радость: он всё-таки нашёл её здесь, прежде чем… Бредовое видение оборвалось, и Грета, к своему счастью, не запомнила слишком много подробностей. Она пришла в себя на постели в своей каюте, и немедленно захотела бежать — от проклятого ключа к бессмертию, от Эшера, от всего, что связано с ними. Грете было сложно рассуждать, но очень не хотелось оставаться одной, но и оставаться в присутствии Эшера было страшно, ведь видение могло повториться. Ей больше всего на свете хотелось заново убедить себя, что проклятье — не более чем выдумки. Странный приступ отнял у неё много сил. Стоило носителю проклятия выйти, молодая авантюристка с трудом дошла до постели, легла, не накрываясь одеялом, и сразу же провалилась в сон, а наутро всё показалось… Наверное, сновидением. И Эшер на следующий день вёл себя, как будто ничего не случилось.

***

Четверо членов экспедиции выстроились у борта, по очереди заглядывая в бинокль. Розам, белоснежный город в устье красной реки Эрхи, дохнул на них горячим воздухом пустыни. Профессор Эверинг указывал на стены старинной крепости и башенки священных строений, кратко рассказывая своим спутникам историю этого места. Грета слушала его вполуха, Кэрри увлечённо задавал вопросы, а Эшер отрешённо любовался открывшимся зрелищем. Вероятно, он черпал в увиденном вдохновение для своих рисунков — Грета знала, что наследник рода Деверо на досуге рисовал, и даже весьма неплохо. Молодая авантюристка чувствовала лёгкий озноб и волнение, колючее, неуютное, схожее с волнением кошки, которую перевозят в новый дом. В самом деле, она оказалась так далеко от привычных мест, она скоро будет окружена людьми, которые не понимают её язык, и… И как это будет?! В ту самую секунду, когда первый солнечный луч вырвался из-за горизонта, безмолвный до того Розам взорвался пронзительной молитвенной песней. Башенки то перекликались, то звучали в унисон, многоголосое эхо проносилось по улицам и переулкам, вырывалось на морской простор и достигало судов и судёнышек, окружавших портовый город. Некоторые пассажиры, видимо, приверженцы одной с жителями Розама веры, выпрямились и прижали руки к сердцу. Грета переглянулась с Кэрри, потом с профессором Эверингом и, наконец, с Эшером — и вдруг рассмеялась. Она просто в одночасье поверила, что всё будет хорошо. Забылся странный ночной кошмар, забылась тревога и страх перед неизвестностью, а лица чудаковатых спутников показались неожиданно милыми и приятными. Грета хохотала, не прикрывая рта, как сделала бы леди, и ей было всё равно. Профессор Эверинг понимающе усмехался в усы. Кэрри смущённо улыбался, глядя на неё, и даже Эшер не удержал на лице обычной хладнокровной мины. — Что смешного, Агата? — спросил он почти дружелюбно. — У него уши… — она залилась хохотом сильнее прежнего, — у Кэрри уши красные! И они все рассмеялись, даже счастливый обладатель ушей, предательски выдававших любой душевный порыв.