Путь через Тысячевратный Город

… Я, женщина из семьи Ба, видевшая солнце, пишу тебе с глубоким трепетом перед тобой. Я пишу, чтобы просить твоего милосердия и защиты. Я пишу, чтобы предупредить тебя.

Те, кто желает тебе и твоей супруге зла, рядом с тобой. Те, кто желает тебе и твоей супруге зла, носят маски твоих родных и друзей. Я укажу на тех, кто желает тебе и твоей супруге зла, если ты дашь мне своё помилование и позволишь мне остаться с моей семьёй в Тысячевратном городе…

Расшифровка иероглифического текста свитка 15/1198, предположительно, доноса, сделанного молодой замужней женщиной по имени Аннихет. Находки экспедиции Л. Шегги, 1898 год, Аш-Маарат.

***

К вечеру понемногу окреп ветер, но эта перемена не принёсла прохлады. Душный горячий воздух нёсся на путников откуда-то из центра бесконечной пустынной страны, нёс песок, засорял глаза и сушил губы. Вечернее небо, величественно угасавшее в конце жаркого дня, было как будто закрыто плотной песчаной завесой. Джариль, прежде терпеливо ожидавший отстающих у каждого поворота, теперь подгонял и торопил своих подопечных. В полночь профессор Эверинг авторитетно заявил, что грядёт песчаная буря. Проводник подтвердил это и пообещал вывести их к надежному убежищу до её начала. В полночь они вышли на широкую дорогу, которую ранее дважды торопливо пересекали, опасаясь, что их увидят местные, и зашагали по ней. Скорость существенно возросла. — Песчаная буря, — объяснил Джариль, когда Кэрри спросил, не опасно ли идти в открытую. — Песчаная буря, жди, отдыхай, кури и пей кофе, пока не кончится. Он не дал им сделать ни одного привала. Эшер, по привычке замыкавший шествие, подмечал, как обитатели пустыни реагируют на приближение опасности. Исчезли надоедливые мошки, изгнанные сильным ветром. Притихли, а потом и вовсе куда-то попрятались визгливые шакалы. Мелкие грызуны беспокойно перебегали полотно дороги. На одном из поворотов они увидели мёртвого верблюда, не тронутого ни хищниками, ни падальщиками. Видимо, опасность была настолько велика, что вечно голодные животные пустыни отказались от столь щедрого угощения в пользу наиболее надёжного укрытия. — Сломал ногу и его зарезали, чтобы не мучился- пояснил профессор Эверинг на ходу. — Агата, возьмите меня под руку. Вот так. Пойдём. Эшер только вздохнул, засунул руки в карманы и зашагал следом за ними. Ему было досадно. Это ведь так просто: мерзкое зрелище, конечно, ей неприятно. Он мог бы и сам догадаться взять её под руку. Они бы обменялись парой слов, взглядом, может быть, улыбкой. Почему подобные идеи всегда приходят к нему с опозданием?! Запрет оставаться наедине с юной леди, который поддержали и профессор, и Кэрри, и сама Агата, отчего-то удвоил его интерес к ней. Выросший в жёстких рамках родового проклятия Эшер презирал новое ограничение всеми крохами отцовского бунтарства, заложенными в нём. У него и так ни шага влево, ни шага вправо. И теперь он даже не может свободно пообщаться с единственным товарищем по несчастью! Тем более — Эшер отчего-то был в этом уверен — и Агата хотела того же. Оборачиваясь назад, Эшер то и дело видел зеленоватый блеск кошачьих глаз. Кошка той же породы, что и Нафрет, любимая питомица его матери, следовала за ними. Что же, видимо, и кошка проклята. Нафрет, которую он помнил с детства, была дряхлой развалиной, а эта молодая, красивая и грациозная. Про́клятое животное, вероятно, понимало, что им лучше держаться вместе, раз уж всё так вышло — а почему же не понимали окружавшие его люди? Ветер крепчал, и в его иссушающих потоках кружилось всё больше песчинок. Джариль достал из своего мешка верёвку, размотал, велел путешественникам взяться за неё. Стоило им сцепиться таким образом друг с другом, как чёрное беззвёздное небо смешалось с такой же чёрной землей. Эшер попробовал окликнуть идущих впереди, но ветер вперемешку с песком заткнул ему рот и уши. Свободной рукой он попытался прикрыть лицо, чтобы хоть немного облегчить дыхание, закрыв ладонью нос. Конец верёвки, увлекавшей его вперёд, неритмично дёргался, вероятно, кто-то спотыкался, вслепую пробираясь навстречу стихии. Ноги вязли в обманчиво плотном слое песка, сердце колотилось, как бешеное. Все силы молодого аристократа сосредоточились на том, чтобы ни в коем случае не выпустить верёвку, не споткнуться, не упасть. Тугой поток пыльного воздуха ударил вбок, потом вихрь закружил вокруг него, осыпая песком. Задыхаясь, Эшер шёл через чёрное облако, ослеплённый и оглушённый, и уже не мог разобрать, где верх, а где низ, в этой безумной песчаной пурге. Неожиданно всё кончилось. Чья-то рука цепко схватила Эшера за локоть и вырвала из песчаного облака. Было очень темно, но теперь что-то защищало их от ветра. Эшер вытер ладонью лицо, вытряхнул песок из ушей. В темноте слышалось нестройное дыхание его спутников. — Вы как?! — с трудом прохрипел Эшер. Гортань саднило. — Все здесь?! Он знал, что ему смерти не будет, как и Агате, но ведь профессора Эверинга и Кэрри проклятье не защищает. Когда они отозвались, он не смог сдержать возглас облегчения. — Слава Богу, — пробасил профессор хрипло, и Эшер почувствовал прикосновение его ладони к плечу. — Ай, скажи спасибо мне, — подал голос невидимый Джариль. Кажется, он рыскал где-то поблизости, гремел кофейником и копался в своих вещах. Первым запахом, который почувствовал Эшер, высморкавшись, была вонь его вещевого мешка. Проводник ударил ножом по огниву, искры посыпались на горку сухих щепок. Костёрок занялся мгновенно, и Эшер зажмурился, такими яркими показались крошечные язычки пламени. Агата отряхивалась, вертя головой, и он смог поймать её взгляд. Ободряюще улыбнулся. — А где это мы?! — прошептал Кэрри, оглядываясь. Помещение, в котором они оказались, не было гротом или пещерой. Неровные, но более-менее прямые стены хранили следы резца, пол был по щиколотку завален песком, а потолок хранил следы копоти. Кажется, приютом им стала прямоугольная комната, высеченная в скале. Песчаная буря неистовствовала за дверным проёмом, косяк которого оказался выкрашен синим. На стене, расположенной справа от входа, можно было увидеть нарисованную зелёной краской дверь, напротив неё — ещё одну, красную. В дальнем конце комнаты был проход куда-то дальше, и проём был окрашен чёрным. Четыре священные двери: дверь входа, дверь благополучия, дверь неприятностей и дверь выхода. — Здесь ждём, — объявил Джариль, не дождавшись благодарности. Пока они оглядывались, он успел выпить два стакана кофе, налил себе третий и поставил кофейник на огонь греться. — Джариль, ты совершил невозможное, — признал профессор Эверинг, протирая засоренные глаза. Проводник усмехнулся, облизывая краешек своего стакана. — В одну дверь вошли, в другую вышли. Ай, зря лопату не взял, археолог! — поддел он Эшера. — Нас может здесь завалить песком?! — спросила Агата, оглянувшись на дверь. Джариль не ответил, пока не выпил третий стакан кофе подряд. — Не может. Ай, снимешь повязку, умрешь дурной смертью! Я предупредил! Агата, которой хотелось отряхнуть волосы, не стала спорить. После того, что им довелось испытать вне нового убежища, авторитет проводника в её глазах существенно возрос. Чудо, что все четверо членов экспедиции добрались до этого места живыми и невредимыми. Профессор Эверинг о чем-то размышлял, развернув карту, а Кэрри, вытянув из костерка горящую щепку, запалил фитиль масляного фонаря. Они взяли с собой два таких фонаря и несколько свечей, чтобы осветить пространство гробницы, если им удастся до неё добраться. Джариль, всё внимание которого было приковано к закипающему кофе, не препятствовал им. Все четверо принялись исследовать комнату. Над входом — дверью входа — обнаружились полустёртые иероглифы. Профессор Эверинг немедленно выдвинул гипотезу, что это помещение было частью оборонительных сооружений, которые время от времени попадались на пути к столице Аш-Маарат. Тёмный коридор, стены которого оказались украшены разноцветными нарисованными дверями, вёл в ещё одну такую же комнату, поменьше.

***

Остаток ночи они провели, тщетно пытаясь отдохнуть. Эшер удивился, как мало времени потребовалось для того, чтобы он разучился спать ночью. Чадил костёр проводника, выл и стонал ветер, неприятный запах мешал уснуть. Ключ к бессмертию, надёжно закреплённый на предплечье Эшера, казался непривычно холодным и тяжёлым. Профессор Эверинг завёл разговор, перешедший в затяжную лекцию о дорогах, когда-то связывавших города Аш-Маарат со столицей. Эшер слушал вполуха, то и дело оглядываясь на разверзнутую дверь входа. Раз, а потом снова, а потом и в третий раз ему почудилось, что он слышит сквозь завывания ветра чей-то крик, пение и даже смех. — Я одного не могу понять, — спросил Кэрри, передавая Агате кусок пресной лепешки. — Четыре тысячи лет назад люди тут жили, а теперь, вот… — он развёл руками, не подобрав слов для того, чтобы описать безжизненный пейзаж вокруг них. На многие километры пути едва ли нашлось бы поселение, пострадавшее от разбушевавшейся стихии. — Люди жили не здесь, — поправил его профессор Эверинг. — Все известные нам города Аш-Маарат расположены вдоль русла реки Лакхен, которую в древности называли Ан. — Но ведь и там сейчас никто не живёт! — добавил Кэрри. Профессор прожевал кусок вяленого мяса, сделал глоток воды. — То событие, о котором ты спрашиваешь, называется в древних текстах «Великой трагедией Тысячевратного города», — неспешно начал он. — Река Лакхен значительно изменила русло вследствие землетрясения, а также изменился уровень грунтовых вод. Вода ушла от столицы, а примерно через сто или сто пятьдесят лет ушла от городов Инго, Эши и Хоки. А без воды здесь, сам понимаешь… — профессор развёл руками, повторяя жест задавшего вопрос Кэрри. — Да и само землетрясение было весьма разрушительным. Много погибших осталось под завалами, и уцелевшим пришлось покинуть эти места во избежание эпидемии. Жизнь так и не вернулась в Тысячевратный город. — Но… — Кэрри хотел было задать новый вопрос, однако его прервал негромкий смех Джариля. Проводник, обычно глубоко безучастный к их беседам, смеялся, поправляя угли в костерке. Стая искр трескуче взметнулась над кофейником. — Неправда, — он помешивал чёрное варево тонкой щепкой. — Неправда, врут. Врут, кто написал. Профессор Эверинг вздохнул. Он с самого начала пути следил за проводником в оба, ежеминутно опасаясь какой-нибудь пакости с его стороны. Как минимум, Джариль мог похитить ключ к бессмертию, который был во много раз дороже обещанной ему суммы. — Правда будет так, — Джариль минуту молчал, вероятно, подбирая известные ему слова их языка. — Правда, что каждый, кто тут умирал, собирался далеко идти. А когда далеко идёшь, берёшь воды в дорогу. Вот они и клали своим мёртвым в гробницу воды на дорогу, те уходили с ней, а обратно не возвращали. Так и унесли всю воду, и не осталось здесь. Вот так. Кэрри фыркнул, переглянулся с Эшером и с профессором, подмигнул притихшей Агате. Та кивнула на вход, невпопад шепнула охрипшим голосом: — Где-то там наша кошка… Плотная завеса летящего песка равно скрывала от них происходящее снаружи и не давала постороннему взгляду проникнуть внутрь. Эшеру вновь почудился чей-то далекий смех. Джариль наварил себе кофе на несколько часов вперёд, присыпал угли песком и обернулся на дверной проём. Кэрри обратился к нему с новым вопросом: — А такие бури надолго? Проводник сделал неопределённый жест рукой, прислушался. Внимательно посмотрел на Эшера. В его взгляде был какой-то намёк, но молодой аристократ не смог его разгадать. Эшер не решился открыть своим спутникам, где он познакомился с проводником. Пришлось тогда соврать, что Джариль подошёл к нему на рынке антиквариата, и они поверили. Отчего-то именно сейчас этот секрет, это не такое уж существенное искажение истины, начало тяготить Эшера. У него не осталось ни одного родного человека, и трое его спутников — Агата, профессор Эверинг и Кэрри — были самыми близкими ему людьми во всём мире. Жаль, что он не мог и не может открыться им. Вероятно, узнав о посещении борделя, даже безуспешном, они будут в таком благородном возмущении, что изгонят его из своего общества или уж точно не станут после хорошо к нему относиться. Эшеру хотелось… Просто хотелось, чтобы нашёлся человек, которому он мог без страха осуждения открыть любую свою тайну. Или подобный уровень доверия и вовсе невозможен в этом мире? И всё же, Эшер почувствовал укол горечи. Здесь, в пустыне, в чужой стране они должны быть заодно. По здравому размышлению, какая уж тут мораль и нравственность?! Их секреты друг от друга могут сыграть с ними злую шутку, ведь за добросовестность Джариля едва ли кто-то может поручиться… Хотя, все эти дни проводник исправно выполнял свои обязанности. Они перекусили. На зубах скрипел песок, и глоток воды из фляги не смог до конца изгнать его привкус. Рёв ветра потихоньку ослабевал. Профессор задремал, похрапывая, и Кэрри, устроившийся рядом с Эшером, затих. Агата сидела у стены, положив локти и голову на согнутые колени. Эшер снова почувствовал на себе взгляд проводника и повёл подбородком, приглашая к возможному разговору. Джариль приподнял уголки губ, лакая свой кофе. Медленно и скучно текли минуты, ровно горел фитиль за стеклом масляной лампы и тлел костерок. Тишину, царившую за пределами их укрытия, разомкнул голос. Путешественники, и дремлющие, и бодрствующие, повернули головы так резко, словно их дёрнули за ниточки. Голос, глубокий и певучий, несомненно, принадлежал женщине. Эшер не понимал язык, на котором говорила неизвестная, но чётко расслышал имя проводника. Джариль спокойно поставил стакан на песок, встал, взял свой вещевой мешок и подошёл к дверному проёму. Все четверо его подопечных пробрались за ним следом. — Джариль! Джариль… — неизвестная, чей тёмный силуэт смутно вырисовывался в потоках песка, стояла в двух шагах от порога. Она позвала ласково, как любящая мать подзывает к себе маленького ребёнка, перемежая имя проводника с незнакомыми словами, похожими на заклинания. — Джариль, ай, Джариль… — Кто это? — резко спросил Эшер. Происходящее наводило жуть, и ему пришлось собрать всё своё мужество, чтобы не отпрянуть вглубь убежища. Джариль, напротив, выглядел иронично-спокойным. Визит неизвестной не был ему приятен, но он как будто ожидал чего-то подобного. — Присмотрись к товару, — весело ответил проводник, припомнив давно, ещё в Розаме обронённую Эшером фразу. — Ай, отдам недорого! Это моя мама! Жестом приказав оставаться в укрытии, Джариль шагнул за порог. Эшер почувствовал, как тонкие пальцы Агаты сжали его локоть. Девушка напряжённо вглядывалась в темноту. Кэрри держал на весу фонарь, но света от него было не больше, чем от светлячка в тёмном лесу. Песчанная буря сошла на нет. Всё полотно дороги, по которой они, вероятно, пришли, покрывали мелкие дюны, похожие на застывшую водяную рябь. Стих и упал на землю ветер, уронив последние, самые лёгкие соринки. Из-за скалистого отрога зловеще выглянула медная луна, очистилось высокое звёздное небо, и путешественники увидели иссиня-чёрную фигуру обнажённой женщины посреди нетронутого стопой песка. Лунный свет чётко обрисовывал округлые нагие плечи, стоявшие торчком тяжёлые груди, длинные растрёпанные волосы и протянутые к проводнику руки. Джариль непринуждённо поприветствовал незваную гостью. Эшер разобрал в его речи общее для всех языков мира слово «мама». Женщина заворковала ещё более ласково, глядя на сына с безумным обожанием. В чёрных глазах двумя яркими бликами отражалась луна. По животу и бёдрам двумя полосками потекло что-то влажное, густое, блестящее в лунном свете, и Эшер содрогнулся от отвращения, поняв, что это грудное молоко. Спутанные чёрные волосы плащом накрывали её спину, прилипали к мокрому животу, лезли в лицо, но ведьма не оправляла их. Постанывая, то ли от облегчения, то ли от переизбытка чувств, женщина сдавила пальцами обеих рук соски, сцеживая себя. Крупные капли падали в песок с её локтей. Потом безумица медленно провела обеими руками по гибкому чёрному телу, собрала две полугорсти грудного молока и вылила в песок у самых своих ног. — Джариль… — она подошла к сыну и обняла, прижала его голову к своей груди, настойчиво притискивая его рот к истекающим молоком соскам. На лице женщины было написано почти нечеловеческое упоение, умиление, какое можно познать только находясь далеко за границей безумия. Чёрная рука ласково поглаживала затылок Джариля, побуждая выпить грудного молока. К чести проводника, он отказался от предложенного лакомства, мягко, но уверенно отстранился. — Ай, Джариль… — она положила руки ему на плечи, всмотрелась в лицо. Коснулась пальцами выпуклого шрама на его переносице, заботливо поправила его волосы. Между ними завязалась беседа, женщина шёпотом задавала вопросы, Джариль односложно отвечал, то и дело пресекая новые попытки покормить его грудью. Эшеру вспомнилось, как неделю назад, когда он условился с Джарилем об услугах проводника, тот сказал: «Мой отец трахнул ведьму пустыни». Выходит, не покривил душой… Хотя, глядя на обуреваемую страстями безумицу, Эшер поневоле задумался, кто кого трахнул. Неожиданно по лицу ведьмы промелькнула тень, а спутанные волосы встали дыбом у корней. Семейная сцена моментально обрела иной характер. Безумное умиление сменилось подозрительностью, а потом женщина оглушительно взвыла, свирепо ощерила зубы, наотмашь ударила сына длинными ногтями. Джариль примирительно поднял обе руки, что-то сказал, но слов оказалось недостаточно, чтобы успокоить безумицу. Ведьма двумя пальцами сжимала что-то тонкое, видимое только ей, только что найденное в складках одежды её исступлённо любимого сына. Позже Эшер понял, что это был волос. Разъярённая ведьма выла и раз за разом набрасывалась на Джариля, кусалась и пыталась расцарапать ему лицо. Проводник отступал, что-то повторяя на понятном лишь им двоим языке, а потом, выгадав момент, запустил руку в свой вещевой мешок и вытащил оттуда мёртвую голову девушки, всю опутанную длинными рыжими волосами. Женщина протяжно выдохнула, безумно улыбнулась, принимая в руки жуткое подношение. Несколько минут она рассматривала подарок, вертя его так, и эдак, заглядывая в почерневшее лицо погубленной рыжей девчонки. Налюбовавшись, она медленно лизнула её в щёку и небрежно отбросила трофей прочь. Минутная ссора оказалась позабыта. Ведьма успокоилась. — Мама, — Джариль взял её за локоть и повернул лицом к четырём застывшим в дверном проёме путешественникам. Показывая на них, он, вероятно, пытался внушить матери мысль, что они нужны ему целыми и невредимыми. Ведьма прищурилась. Осторожно, крадучись, как дикий зверь, подошла ближе, и они смогли рассмотреть её лучше. Вся кожа безумицы была покрыта сажей и копотью, на плечах и бедрах ярко выделялись уродливые белые шрамы, как будто ей пытались отрезать руки и ноги. Между перемазанных молоком грудей болтался на верёвке переломленный надвое ключ к бессмертию. Женщина подходила всё ближе. Взгляд её прищуренных глаз остановился на лице Эшера, впился, вцепился в него, а потом ведьма резко отпрянула. Она закричала. Не завыла от ярости, не застонала от облегчения, как это было с ней при встрече с сыном. Ведьма пронзительно завопила от ужаса, попыталась отскочить, запнулась, упала на песок и в ужасе поползла прочь. Эшер растерянно переглянулся с Агатой, профессором Эверингом и Кэрри, посмотрел на Джариля, но даже проводник, знавший повадки своей матери, выглядел озадаченным. Ведьма кричала, пластаясь на песке, и вопль ужаса многие дни после стоял в ушах Эшера. Отдалившись на расстояние нескольких шагов, женщина, пережившая первый испуг, отдышалась, а после из её груди вырвался смех. Истеричный хохот, издевательский, полный злобного торжества, в короткие несколько мгновений овладевшего ею, и безумица принялась кататься по песку, суча ногами, то и дело ударяясь головой о камни. Выпустив пар, ведьма встала на ноги. Зловеще ухмыльнулась. Произнесла медленно, тщательно выговаривая каждый звук: — Ашер-Ра!

***

Женщина, назвавшая его имя, стояла перед ними нагая, как в тот последний раз, когда они видели её, но теперь на ней не было оков. — Ашер-Ра, — повторила женщина, делая шаг вперёд. — Здравствуй же, открывающий двери! Здравствуй, поворачивающий воду! Здравствуй, поднимающий солнце… И ты, — женщина обратилась к ней, — и ты, здравствуй, видевшая солнце. Какая встреча! Помните вы меня?! Еще ничьи уста не произносили традиционное приветствие с такой ядовитой насмешкой. Женщина подошла ещё ближе, хищно всмотрелась в лица обоих. Луна отражалась в чёрных, наполненных исступлённой ненавистью глазах. — Будь навеки проклята рука, первая давшая тебе воды из колодца Тысячевратного города, — он оттолкнул женщину прочь, но та лишь рассмеялась. — Осторожнее с проклятиями, о могущественный Ашер-Ра, мудрый правитель Тысячевратного города! Как бы твои слова не повредили близким тебе… Или тебе самому… — женщина склонила голову набок, небрежно указала на неё, стоявшую подле него. — Или не повредили ей. Ведь ты не знаешь! Ты не знаешь! Женщина рассмеялась снова. Переломленный надвое ключ к бессмертию маятником раскачивался в такт ударам сердца. — Рассказать вам, как я выбралась? — прошипела женщина, покачиваясь, как это делают ядовитые змеи. — Я жила дольше других, я ждала… Я дождалась, когда они умрут, когда начнётся разложение, и тогда я глотала их гнилую слизь, чтобы тот, кто чует живое дыхание, не узнал меня! Я каталась по ним, чтобы тот, кто чует живую плоть не узнал меня! Я смазала своё лоно их гниющим мясом, чтобы тот, кто… — женщина задрожала, опустилась на песок, забилась, как в приступе падучей болезни, безумно хохоча. — Тот, кто пожирает мёртвую плоть пожелал меня, и я была с ним, с ним, я была с ним! Я была с тем, кто танцует над мёртвыми телами! Я была с… — чёрное тело сотрясали длинные сладострастные судороги. — Я помню, как из его тела торчали черви, и я понесла от него… Не сразу, не сразу… Я была с ними всеми, но в первый раз я понесла… Ах… Женщина встала на четвереньки, потом поднялась. Проклятая луна зловеще сверкала на самом дне её распахнутых глаз. — Я родила много, много детей, — самозабвенно шептала женщина, медленно поглаживая впалый живот, — я мать, многая чудовищами… Как много чудовищ я родила для чудовищ, и теперь… Ах… Теперь… Женщина бросила на неё, стоявшую подле него, взгляд, полный предельного презрения и гордыни. Произнесла с улыбкой, щурясь, словно от удовольствия. — Я выбралась, я выбралась… Когда я рожала для чудовищ, они давали мне ключи от своих дверей, и теперь я хожу, где захочу. Я больше не боюсь темноты, нет-нет. Там, за дверями, в тупиках, там мои дети, мои любимые, ласковые дети. Я кормила их, я ласкала их, я — мать, многая чудовищами, но я мать… — чёрные губы изогнула новая издевательская улыбка. Женщина знала, чем может уязвить её, и желала ударить по больному месту. — В отличие от тебя! — Довольно, — он решительно шагнул вперёд. Женщина отпрянула, но не обратилась в бегство. Зашипела, вытянув перед собой руки со скрюченными когтями. Она схватила его за локоть, предостерегая от неосторожности. — Как же так вышло, что ты пришёл сюда, сын двенадцатого бога, мудрый Ашер-Ра?! — женщина зло оскалилась. — Ты осудил меня, ты приговорил меня, ты приказал казнить меня… Ты, высший судья, ты, ты… — чёрный обвиняющий палец указал ему в грудь. — Ты совершил бо́льшее преступление, чем я! Ты нарушил закон больше меня, ты… Ты преступник злее, чем я! Ты осудил меня, но ты… Ты и твоя бесплодная жена злее, чем я! Женщина снова рассмеялась. Выдержав паузу, он обратился к женщине с предложением. В его голосе было то же величественное достоинство, с которым он много лет назад обращался к людям. — Довольно. Слушай меня, потому что я буду говорить с тобой сейчас. — Я слушаю, — о почтительности речи не шло. Женщина стояла, развязно повернувшись вполоборота. — Нам нужна твоя помощь, — он говорил медленно, желая, чтобы смысл сказанного дошёл до помрачённого ума собеседницы. — Посмотри, что случилось с её дверью и помоги ей перейти порог. Если сделаешь так, я дам тебе помилование. Ты вернёшься в Тысячевратный город. Сделай, и я помилую тебя. Чёрное тело женщины покрылось мурашками. Собеседница правителя задрожала так, что застучали зубы. Колени женщины подогнулись, но, опускаясь, она постаралась занять наиболее небрежную позу, чтобы ещё больше унизить стоявшего перед ней. Уронила голову, спрятала лицо за плотной завесой чёрных волос. — Помоги ей, и я помилую тебя, — повторил он, обнимая плечи жены одной рукой. — Ты придёшь в Тысячевратный город. Ты забудешь чудовищ. Ты будешь с теми, кого любила. Я открою для тебя твою дверь. — Помоги мне, — попросила она, протянув руку жестом понимания и участия. — Я не виновата перед тобой, прошу, помоги мне. Они дали женщине время подумать. Та сидела на песке у их ног и, кажется, её душили рыдания. Подавив болезненные спазмы, женщина собралась с силами и вскинула голову, глядя ему в лицо с непримиримой ненавистью. — Тысячевратный город? — она презрительно искривила губы. — Моя дверь? Ты предлагаешь мне за гроши стирать одежду и бельё, подобно моей матери?! Женщина отвергала предложение, от которого не отказался бы никто в здравом уме. Безумие и гордыня, затмили её разум, а желание унизить судью оказалось сильнее жажды жизни. — Нет! — бросила она сквозь зубы. — Нет, я не сделаю этого! В следующий раз, когда ты будешь переживать ужас смерти, я натравлю на тебя всех чудовищ, которых я родила, и они разорвут тебя, они пожрут тебя, и я буду спать на том месте, где мы убьём тебя! Лучше я останусь с моими любимыми детьми, чем буду… — женщина прервала поток угроз, взглянув на супругу своего обидчика. Идея, посетившая её в это мгновение, полностью охватила безумную. — А впрочем, ты можешь жениться на мне! — Много хочешь, — он оттеснил законную жену себе за спину, замахнулся на чернотелую женщину, — пошла прочь. Я не повторяю два раза. — Много? — женщина горделиво выпрямилась. — Много?! Ты глуп, ты слеп, ты глух, ты достоин презрения, Ашер-Ра! Я — мать, многая детьми, и я могу родить от тебя… О, да. Я всё ещё хочу увидеть солнце! Зачем ты остаёшься рядом с бесполезной, бесплодной, дрожащей от страха темноты?! Я же не боюсь! Я умею ходить в темноте и научу наших детей! Брось её и бери меня, поднимающий солнце! Я согласна прийти в Тысячевратный город только как царица! Пусть она отдаст мне свой ключ!

***

Эшер пришёл в себя, когда ведьма с неистовым воплем перешагнула порог и бросилась на Агату. Нападение было таким внезапным, что никто ничего не успел предпринять. Девушка испуганно вскрикнула, попыталась оттолкнуть испачканные копотью плечи, но ведьма повалила её на землю, придавила всей своей тяжестью и зашарила грязными руками по её телу. Забыв обо всём, Эшер кинулся на помощь, перехватил ведьму за талию, потащил прочь. Раздался треск разрываемой ткани. Агата беспомощно кричала, пытаясь пнуть агрессивную безумицу коленом в живот, но та, одержимая лишь ей одной понятным мотивом, всё искала что-то в складках её одежды. В первый момент Эшеру показалось, что ведьма хочет её загрызть. Кэрри и профессор, мешая друг другу, пытались вытащить девушку из-под тела нападавшей. Джариль метнулся к ним, вклинился в драку и, оттолкнув Кэрри плечом, зажал матери рот. О чем-то закричал ей прямо в ухо, вероятно, о том, что за жизнь юной леди обещаны немалые деньги. Мотая головой, извиваясь, ведьма, кажется, отыскала необходимое ей. Отпустила Агату и встала, шагнула вглубь комнаты, служившей им убежищем. В её руке был зажат какой-то предмет. Щурясь, нагая безумица выпрямилась, в недоумении рассматривая его. Чёрные пальцы сжимали… Маленькую чайную ложку из праздничного сервиза семьи Деверо. — Пошла прочь! — рявкнул Эшер, не зная, как обратиться к этой пугающей особе. Удивительно, но его слова возымели эффект. Ведьма бросила ложку на песок и попятилась от него. Эшер замахнулся. Женщина сделала несколько шагов вглубь комнаты, потом скользнула в тёмный коридор. Схватив лампу, Эшер кинулся следом. Он успел увидеть бурю её чёрных волос, вскинутую странным жестом руку, а потом огонёк, забранный тонким стеклом, без причины угас. Эшер принялся торопливо дуть на тлеющий отрезок фитиля, пытаясь таким образом разжечь его, и через несколько секунд ему это удалось, но коридор и дальняя комната оказались пусты. Следы босых ступней вели к двери, нарисованной красным. Вернувшись к своим спутникам, он застал Агату рыдающей в объятиях профессора Эверинга. Кэрри держал в руке оброненную ведьмой ложку. Потомственный слуга, разумеется, тоже узнал этот предмет. Эшер решительно подошёл к юной леди и, взяв за плечо, развернул заплаканным лицом к себе. Заглянул в глаза. — Кто ты? Агата заплакала ещё горше, вздрагивая. Вопреки попыткам профессора помешать, Эшер встряхнул её. — Кто ты?! Ты не леди Макклейн, ты плохо умеешь читать, ты ругаешься, как сапожник, и воруешь золотые ложки! Кто ты, говори, ну! Девушка посмотрела на него большими, пронзительно-синими, совершенно затравленными глазами. С трудом произнесла сквозь слёзы: — Я не Агата.