Путь через Тысячевратный Город

… Я был в стране, откуда к нам привозят чернолаковые кувшины. Я видел, что человек, именующий себя Фипагором, сыном Мнесарха, учившийся ранее в Тысячевратном городе, собрал вокруг себя учеников и учредил школу. Ученики этой школы именуют себя фипагорейцами и слушают его речи. В школе пьют много красного вина, ученики и сам учитель часто ведут себя недостойно.

Человек, именующий себя Фипагором, сыном Мнесарха, преподаёт им философию исчисления расстояний. Когда я посетил урок, я слышал, как человек, именующий себя Фипагором, сыном Мнесарха, говорил о великом методе построения ровных углов, дарованном первому царю Страны достойных людей мудрейшим из богов, всезнающим Баамом. Человек, именующий себя Фипагором, сыном Мнесарха, смело лжёт и говорит своим ученикам, будто он сам изобрёл великий метод, и даже имеет наглость называть его теоремой Фипагора. Человек, именующий себя Фипагором, сыном Мнесарха, лжец и вор.

Когда я сказал об этом, человек, именующий себя Фипагором, сыном Мнесарха, объявил меня лжецом. Когда я стал спорить с ним, фипагорейцы избили меня. Когда я вынужден был бежать, они преследовали меня до ворот посольства Страны достойных людей. Когда я укрылся в посольстве, они долго звали меня и выкрикивали оскорбления. Теперь я боюсь выйти в город, потому что фипагорейцы обещали побить и изнасиловать меня, если встретят на улице.

Я прошу уважаемого посла дать мне надёжную охрану, чтобы она проводила меня в порт и на корабль, чтобы я мог в целости вернуться в Тысячевратный город…

Расшифровка иероглифического текста свитка 794 из архивов посольства Аш-Маарат на острове Сомас.

***

У колодца Эшер стал свидетелем весьма колоритной сцены, главным героем которой был Джариль. Проводник тщательно вымыл свой кофейник, натёр песком изнутри и снаружи, снова обмыл и прокалил над огнём. Потом достал мешочек дочерна обжаренных кофейных зёрен и маленькую ручную кофемолку. Он двигался без спешки, но в каждом его жесте можно было распознать нетерпеливое предвкушение. Раздробив зёрна, Джариль наполнил кофейник водой из колодца, добавил свежемолотый кофе, щепотку соли и с невероятными предосторожностями водрузил на огонь. Когда потревоженные угли с треском выпустили вверх сноп искр, проводник рукой закрыл носик сосуда, чтобы пепел не попал внутрь. — Джариль, объясни мне кое-что, — Эшер понял, что непростой разговор придётся провести здесь и сейчас. Всё-таки он невольно стал соучастником отвратительного преступления, и это тяготило его. Уже успевший заслужить уважение и некоторое доверие Джариль оказался хладнокровным убийцей, к которому опасно поворачиваться спиной. Но проводник был категорически не намерен разговаривать с кем-либо. Джариль отрешённо пожирал глазами кофейник, а когда Эшер ещё раз попробовал привлечь его внимание, лишь раздражённо махнул рукой, не глядя на подошедшего нанимателя. Он сидел в тени небольшого навеса, натянутого между остатками каменной стены и уличными плитами. Эшеру же пришлось задержаться на солнцепёке. Кофейник закипал долго. Джариль суетился: то подгребал угли под чеканный бок медного сосуда, то присыпал песком язычки пламени, то припадал к земле и принимался дуть в костёр. То и дело он брал в руки медный стакан, изготовленный, очевидно, в той же мастерской, что и его кофейник, тщательно протирал чистой тряпочкой и отставлял в сторону. Наконец, вода закипела, и Джариль немедленно снял сосуд с огня, держа его бережно, как немыслимую драгоценность. На его лице было написано такое вожделение, что Эшер поневоле смутился. Облизываясь, проводник ласково погладил бок кофейника кончиками пальцев, потом помешал щепкой, выждал минуту и, наконец, наполнил свой стакан. Поднёс ко рту, с упоением вдохнул запах и, отпив, даже застонал от удовольствия. Прищуренные тёмные глаза закатились, веки затрепетали, так велико было испытываемое проводником наслаждение. Джариль неспешно пил кофе, смакуя каждый глоток, то и дело цокая языком и причмокивая. Он глотал чёрную жидкость, катал во рту, облизывал краешек стакана, смачивал губы и нюхал, упиваясь каждой каплей. Кажется, любимый напиток был для проводника большей ценностью, чем для опытного гурмана дорогое вино многолетней выдержки. Глядя на него, Эшер задумался, не добавляет ли он в свой кофе чего-то такого, что на его родине отпускают в аптеке лишь по строжайшему рецепту. Вылакав первый стакан, Джариль немедленно налил себе второй и соизволил заметить присутствие Эшера. Пристальный взгляд нанимателя ничуть его не смутил. Вероятно, проводник испытывал такое блаженство, что ничто уже не могло испортить ему настроение. — Вода, — заявил Джариль, жмурясь от удовольствия, — вода здесь… М-м-м… Очень вкусная вода, очень вкусная. Ай, попробуй, не пожалеешь! Он снова приник губами к стакану, сделал большой глоток и удовлетворённо вздохнул. Эшер не знал, что у проводника есть второй стакан. Джариль никогда никому из них не предлагал распить с ним кофе — немыслимое нарушение розамских обычаев — однако, ещё один медный стакан, тщательно вымытый, подсыхал на солнце рядом с полупустым вещевым мешком. Проследив за взглядом Эшера, проводник пояснил: — Ай, нет, принеси свой. Этот для мамы. Она тоже любит. — Почему ты убил её? Ту девушку? — Эшер старался говорить строго и сурово. Рыжая проститутка, чью голову проводник несколько дней нёс в своем вещевом мешке, была его соотечественницей. Джарилю воспоминание о погубленной девушке, кажется, доставило удовольствие. — Мама ненавидит женщин, с которыми я был, — без затей объяснил негодяй. — Мама один волос на мне найдёт — ей плохо будет. А я маму люблю, что я, враг для мамы?! — Ты мог бы предупредить с самого начала! — Эшер вспомнил, как по телу ведьмы пустыни текло молоко, и его передёрнуло. Джариль пожал плечами, наливая себе третий стакан кофе. — А что, ты бы не пошёл? — напрямик спросил он Эшера. Тот на мгновение растерялся, и проводник с удовольствием влил в себя новую порцию любимого напитка. — Неужели не было другого способа?! — Эшер встал так, чтобы на него не летел дым костерка. Джариль только усмехнулся, снова наполнил кофейник водой, засыпал кофе и поставил греться. — Кто твой отец? — спросил Эшер. После встречи с ведьмой пустыни он не раз и не два задумывался, каким должен быть мужчина, вступивший в связь с этой женщиной. А остался ли он после этого в живых? Джариль, кажется, пребывал в отличном расположении духа. Удобно устроившись на песке, он облизнулся и произнёс медленно, почти томно, как будто рассказывал диковинную восточную сказку: — Мой отец — Дарраб Аль-Амир, воин и наездник, — сухие пальцы проводника легонько коснулись чеканного бока кофейника. — Он был шейх племени Аз-хадени, и шейх был мой дед, и десять сотен моих прадедов. Смотри! — Джариль указал на покрывавшие медный бок сосуда узоры. — Тут написано. Эшер не понимал письмо, знакомое Джарилю. Причудливая вязь чередовалась то с геометрическим, то с растительным орнаментом. Кофейник закипел. Джариль помешал, попробовал каплю, немного подумал и добавил в кофе щепотку соли. — Когда мой отец умирал, — продолжил Джариль, говоря с сильным акцентом, — он решил так. Было у него шесть сыновей от двух жён и я. Старший сын стал шейхом Аз-хадени. Второму отец дал коня, третьему верблюда, четвёртому осла. Пятый взял саблю, шестой — ружьё. — А ты? — Эшер запоздало понял, что слишком долго находится на солнце. — Ты-то что получил? Джариль самодовольно отсалютовал ему медным стаканом. — Мне отец дал кофейник. — Обделил, значит? — Эшер произнёс слово, перевода которого Джариль не знал, и ему пришлось потратить некоторое время на объяснение своего вопроса. — Обидел наследством? Джариль только рассмеялся и махнул почти дочерна загорелой рукой. — Ай, нет, не обидел! Ай, как шесть моих братьев завидуют мне, — он с удовольствием отхлебнул горячий кофе. — Ты не поймёшь, археолог. Коня укради, осла укради, верблюда укради. Саблю закажи кузнецу под свою руку, ружьё купи. Племя… — Джариль сделал несколько глотков, знаками показывая, что быть правителем в небольшом кочевом племени не столько достойно, сколько сложно. Потом приоткрыл медную крышку и удовлетворённо посмотрел на то, сколько кофе ещё осталось внутри. — А дедов кофейник нигде не достанешь. Мне самый лучший подарок. Мне! — Твоя мать была замужем?! — образ нагой ведьмы пустыни никак не вязался с закутанными в платки местными женщинами. Джариль сделал многозначительный жест, железно опровергая эту догадку. — Мама нет. Маму все знают, кто живёт в пустыне. Я рос с ней до четырёх лет, а потом она привела меня к отцу. — Джариль слегка взболтал напиток с своём стакане, выпил и налил снова. — До его смерти я жил с Аз-хадени. — А почему ушёл? Почему ушёл из племени? — спросил Эшер. — Братья, — неопределённо протянул Джариль. — Хотят убить. Он произнёс это тоном, по которому Эшер сразу понял, что проводник больше не намерен отвечать на вопросы о своём прошлом, и потому задал вопрос о будущем. — А что будешь с деньгами делать, когда я тебе заплачу? Обещанной суммы жителю Розама хватило бы на покупку дома в хорошем районе и, при разумном подходе, безбедного существования до конца жизни. Джариль зачерпнул свободной рукой горсть песка, просеял через пальцы. — Куплю верблюдов, куплю товары. Буду ходить с караваном, ай, в одну дверь вошли, через другую вышли, и на месте. Меня пустыня любит. Как мама. Джариль почесал жидкую острую бородку, зевнул, потом удовлетворённо огладил живот, в котором чудом уместилось столько не вполне полезного для здоровья пойла. Лёг на песок — впервые лёг с тех пор, как вышел в пустыню с экспедицией. Ранее проводник всегда спал сидя. — Я довёл тебя до Тысячевратного города, — произнёс он с ленцой в голосе. — Ходите здесь, гуляйте здесь, копайте здесь, а я буду здесь, — ладонь проводника бездумно поглаживала песок. Джариль устроился ещё поудобнее и снова зевнул. — Как пойдем в Розам, скажи мне, я поведу. Ай, там отдашь деньги, а я куплю своих верблюдов… Проводник уснул, не окончив последней фразы. Эшер наполнил свежей водой четыре фляги и, отпив на пробу, вынужден был признать: вода из колодца Тысячевратного города действительно оказалась вкусна.

***

Идея набрать «подарков для мумий» была единогласно принята всеми членами экспедиции. Эшер, весь день ожидавший, что вечером попадет в гробницу, выдохнул с облегчением. Как ни отрицай очевидное, ему было не по себе от мыслей о визите в потревоженное погребение. Эшер… Боялся. В Розаме он не пошёл в археологический музей, не желая встречаться взглядом с мумией правителя, когда-то вынесенной его предком из этой гробницы. Он понимал умом, что страх иррационален, но всё равно боялся, и не мог переступить через эту боязнь. При мысли о том, что ему придётся спуститься в чужую могилу, Эшера охватывали и брезгливость, и суеверный ужас перед мертвецами, и липкий, гадкий, недостойный аристократа страх чего-то… Непонятного. А мысль о том, что ему придётся оказаться лицом к лицу с оставшимися в гробнице мумиями перед самым закатом, и вовсе вгоняла Эшера в дрожь. Он знал, как коротки сумерки в здешних местах. После захода солнца небо гасло так быстро, как будто его накрывали колпаком. Страшно идти в гробницу днём, а ночью и подавно. На месте своего предка — первого Эшера Деверо — Эшер-восьмой никогда бы даже не подумал заниматься разграблением могил. Авантюрист был первый Эшер, авантюрист, как… Грета? Впрочем, нет, конечно же нет. Есть огромная разница между тем, чтобы копаться в чьих-то трухлявых костях в поисках золота, и тем, чтобы пить дорогое вино на светских приёмах, выуживая деньги из чужих карманов. Правда об Агате, открывшаяся так неожиданно, потрясла Эшера до глубины души. Девчонка крупно вляпалась, а ведь какова актриса. И всё-таки каков же, получается, механизм проклятия? Знай он, Эшер, заранее, что она не Агата — что было бы тогда? Или, может быть, потому что Агата была фальшивая, и не случилось между ними невероятной любви? Может, ему не угрожает смерть, раз Агата оказалась не той, за кого себя выдавала? Или всё ещё может произойти, если Грета забудет себя, как она утверждает? Так или иначе, неприятный визит в пугающее место был отложен на следующее утро, и Эшер смог, наконец, немного расслабиться и даже задремал, пережидая жару. Во второй половине дня они отправились к руинам дворца. Кажется, при виде памятников культуры Аш-Маарат профессор Эверинг испытывал чувство, родственное тому, что испытывал Джариль, заливаясь своим кофе. Отсрочив рандеву с хозяевами гробницы, Эшер с удовольствием и облегчением присоединился к познавательной прогулке. — Видите эти борозды на каменных плитах? — профессор Эверинг мог часами рассказывать о каждом пятачке земли в Тысячевратном городе. Это место веками волновало всех, кому небезразлична история, и веками ещё будет волновать. На смену шакалам, которые еженочно сопровождали экспедицию по пути в Тысячевратный город, пришли кошки. Несколько десятков бродячих кошек жило на руинах, питаясь ящерицами и тем, чем могли поделиться работавшие здесь археологи. Теперь же раскопы были пусты. Изголодавшиеся животные сбежались к единственным посетителям и следовали за ними наподобие свиты, мяукая, принюхиваясь и требовательно заглядывая в глаза. В конце широкого проспекта, перегороженного грудой археологического оборудования, словно баррикадой, профессор Эверинг остановился и обернулся к Грете. Историческая лекция сменилась типичным для него потоком любезностей в адрес девушки. — Юная леди Темп, я прошу Вас закрыть глаза и взять меня за локоть, — закончил пожилой археолог, подойдя к ней вплотную. Грета пожала плечами, улыбнулась слегка неловко. — Профессор, да разве я леди? Эшер отчего-то совершенно ясно увидел в ней черты простолюдинки: курносое лицо с россыпью веснушек, округлый подбородок, простая косынка на голове. И как только она могла так долго морочить ему голову?! И, кстати, любопытно, фальшивая юная леди — она мисс или уже давно и, возможно, не в первый раз миссис? — Ну, если хотите, можно «Мисс Темп», — предложила Грета и быстро взглянула на Эшера, как будто прочитала его мысли. — Ни в коем случае, — решительно отверг подобное предложение профессор Эверинг. — Я буду называть Вас леди и обращаться с Вами подобающим образом. А сейчас возьмите меня за локоть и не открывайте глаза, пока я Вам не скажу. Эшер, Кэрри? Всё в порядке? Кэрри не удержался и выглянул из-за импровизированной баррикады, пока Грета приноравливалась к шагу своего поводыря. Оттопыренные уши, густо загоревшие за время путешествия, мгновенно покраснели. Суровый взгляд профессора Эверинга заставил юношу воздержаться от слишком прямых вопросов, и потому Кэрри лишь беспомощно проскулил: — Ну почему они были такие развратники?! Посреди широкой прямоугольной площади возвышалось нечто огромное и настолько неприличное, что профессор для верности закрыл глаза девушки своей мясистой рукой. Сооружение было решено называть скромным словом «обелиск», хотя на обелиск в привычном смысле слова оно походило разве что вертикальным расположением. Эшер, который кое-что понимал в скульптуре и живописи, не мог не отметить занятную манеру изображения «этого разврата». И разврата, если честно, было многовато, особенно ближе к верхушке. — А что это такое? Зачем это? — почему-то шёпотом спросил Эшер профессора. Тот церемонно вёл Грету через площадь, предупреждая о каждой трещине между каменными плитами. Избыточно неприличный объект отбрасывал откровенно непристойную тень. Любовно изваянные барельефы рассказывали об интимной жизни древних людей в таких красках, что даже дневники Эшера-седьмого показались бы рядом с ними учебником для благовоспитанных барышень. На самом верху упиралась в зенит головка огромного производящего органа, увенчанная половиной солнечного диска. — Древние люди придавали всему этому иное значение, нежели мы с вами. Осторожно, юная леди, здесь куча щебня. Обойдем. Вот так, — голос профессора Эверинга отразился эхом от стен ближайшего повергнутого в руины строения. — Во-первых, этот обелиск — нулевой километр древнего мира. Считалось, что счастье, здоровье, благополучие, богатство и прочие блага зависели от того, насколько близко или далеко человек живёт от этого места. Разумеется, ближе всего расположен царский дворец. — А вон там кто-то совсем счастливый! — Кэрри не смог сдержать смешок, указывая на полустёртую фигуру, в числе прочих украшавшую собой аморальный монумент. Профессор посмотрел на него с благодушным пониманием. Мораль моралью, но если при виде каждого каменного фаллоса у парня начинают дымиться уши, то как из него выйдет археолог? — Науке известны примеры текстов, где рассказывается о традиционном соревновании в день праздника Ихе, — продолжал пожилой археолог. — Грета, я прошу, потерпите ещё минуту. Во время праздника на самом верху этого обелиска помещали подарок, а также закрепляли верёвки. Там есть железное кольцо, его отсюда не видно. Молодёжь наперегонки забиралась наверх, и победитель получал подарок и, заодно, благословение богов. — Они залезали на это?! — Эшер переглянулся с Кэрри и сам не смог сдержать глупой улыбки. Нет, и всё-таки как много глупостей в жизни. Проделать такой путь, чтобы теперь, накануне визита в самое страшное для него место, стоять в тени огромного каменного фаллоса и хихикать. — Наши студенты ежегодно реконструируют праздник Ихе, — с ностальгией пробасил профессор. — Наверху традиционно оставляют шпаргалки к вопросам выпускного экзамена. Видите, вон там верёвки? Это с прошлого сезона. — И Вы лазали, уважаемый профессор Мёртон Эверинг? — едко спросила Грета, которую, по всей видимости, снедало любопытство. Мисс Темп так и норовила подсмотреть, что же там такое возвышается на площади, но поборник приличий пресекал все эти попытки. Теперь настал черёд смутиться и профессору. Он неопределённо пробормотал что-то о том, что молодость осталась давно позади, и Грета задала ещё более провокационный вопрос: — А как насчёт доктора Фейлин? И она залезала? Кэрри захихикал в голос, а профессор не смог вовремя сделать подобающее лицо. Эшер был слегка не в курсе, что именно их так насмешило, но вид единственной за всё время существования вуза студентки археологического факультета, забирающейся по верёвке на изобилующий откровенными барельефами монумент, вероятно, произвёл должный фурор. — Она, наверное, поставила рекорд по этому виду спорта, — забавлялся Кэрри, уже без стеснения рассматривая памятник. — Уж среди женщин точно! — А ну молчать! — рявкнул профессор, и оба молодых человека вытянулись по струнке. Археолог наградил обоих суровым взглядом, давая понять, что не потерпит подобных шуток в адрес доктора Фейлин. Только Грета безнаказанно улыбалась, позволяя увести себя прочь от обескураживающего монумента. Осмотр дворца мог бы занять весьма продолжительное время, если бы залы, анфилады комнат, высохшие бассейны, коридоры и переходы заполняли собой всю площадь между его внешними стенами. Однако, львиную долю всего пространства выделили ничем не примечательному пустырю, бывшему когда-то царским огородом. — Будем держаться вместе, — потребовал профессор Эверинг, — здесь можно потеряться. Грета, не уходите далеко. Итак, на этой стене сюжет… В дни своего величия царский дворец, вероятно, ослеплял красотой и роскошью. Как утверждал профессор Эверинг, все полы были покрыты слоем золота, от которого, разумеется, не осталось ни крупинки. Часто попадались ниши для алебастровых светильников — их Эшер во множестве видел в семейной коллекции. Анфиладу комнат пронизывало нечто вроде небольшого домашнего акведука. Все стены и сохранившиеся участки потолка покрывали рисунки. Сложные, многоцветные, пронизанные лишь отчасти понятными смыслами изображения теснились перед взглядами неискушённых зрителей. Границ между фресками не было. Сюжеты органично переходили один в другой непрерывной чередой, смешивались, дробились и пересекались самыми неожиданными способами. Каждую фигуру окружали бесчисленные знаки, изображения священных дверей, птиц, мелких божеств и символов. Эшер всмотрелся. Вот они — люди, о которых он должен научиться думать с уважением. Корова несла на голове между круто изогнутых рогов младенца в сияющем круге солнца и тянула плуг, прямо из-под лезвия которого вырастали пшеничные колосья. Полуобнажённый гигант в диковинном головном уборе, стоя на колеснице, натягивал лук и поражал стрелами чернотелых врагов. Утончённо-красивая, женщина с чётко очерченными глазами держала в руках цветок водяной лилии, а парящий под небесами солнечный сокол пускал на неё лучи света. Чьи-то руки протягивали коленопреклонённому человеку горсть воды — воды из колодца Тысячевратного города. Чьи-то исполинские ноги попирали мелких чудовищ. Надувая щёки, человек играл на причудливой раздвоенной дудке. Неестественно длинный палец женщины указывал охотнику на стаю укрывшихся в зарослях тростника уток. Держась за руки, люди проходили через двери и ворота. Метались собаки, неспешно проходили кошки, летали птицы и ползали змеи, перебирали ногами навозные жуки. Не было числа изображениям раскалённого солнца, с кровью рождающегося из чрева женщины с небесно-синей кожей, парящего над городом и неизменно погибающим во рту собственной матери. Поднималась вода, затапливая поля. Серп жнеца срезал спелые колосья пшеницы, и каменный жёрнов перемалывал зёрна в муку. Десяток одетых в белое людей нёс на руках тщательно прорисованный саркофаг. Изящно и чувственно танцевали женщины, на которых из одежды были только лишь редкие сетки, наподобие тех, какими на другой фреске рыбаки ловили рыбу. Руки ласкали детей, а другие руки нежно касались чьих-то плеч, и священное солнце отражалось в огромных, широко распахнутых глазах. Бесчисленное множество историй, таких далёких теперь и таких понятных тогда. Казалось, они вынырнули из вечности, чтобы жить и повторяться. Повторяться вечно. — … Представьте себе атмосферу царского приёма, — засмотревшись, Эшер почти не слышал профессора. — Обратите внимание на причёску светских дам, видите вот это место? Здесь закреплялся небольшой столбик с ароматным жиром. Да-да, духи тогда делались на основе животного сала. — А сало не портилось? На такой жаре могло быстро завонять, и вовсе не духами! — вставил Кэрри, которому очень нравилось карабкаться по руинам стен и заглядывать в труднодоступные места. — Да ты бы знал, из чего духи делают сейчас, — отмахнулась Грета, и все засмеялись. Эшер задумался, а могла бы мисс Темп явиться на светский приём во дворец Тысячевратного города под личиной одной из современниц изображенных на рисунке дам. Если пренебречь незнанием языка, то… А было бы любопытно посмотреть на неё с жирным столбиком на голове. Правда, туалеты у нарисованных женщин категорически исключают наличие нижней юбки, а у некоторых и верхней тоже. Профессор Эверинг бы её туда не отпустил, но было бы весьма любопытно. Они прошли под аркой, выкрашенной пронзительно-синим цветом и густо усеянной изображениями звезд. Каждая звезда была заключена в тонкий прямоугольник, вероятно, дверь для звёздного света. Теперь нарисованные двери стали попадаться чаще: изукрашенные по периметру причудливыми символами, они как будто несли в вещественный мир то фантастическое, что было за их приоткрытыми створками. Сверкали неподвижные глаза антропоморфных богов, горело пламя жертвенников и снова сияло священное солнце. Дверь в створке другой двери, череда символов и снова дверь, проход и развилка, лучи священного солнца и новая дверь. Из начертанных на стенах дверных проёмов на путешественников смотрела необъятная, чуждая, странная и завораживающая языческая вселенная. — Здесь был Тысячевратный город, — невпопад произнёс Эшер, когда чей-то пропущенный мимо ушей вопрос вырвал его из задумчивости. — Эшер? — окликнула его Грета, которую профессор всё-таки выпустил из своей хватки. Видимо, до ближайшего поворота не ожидалось ничего непристойного.

***

— Ашер-Ра? Она стояла посреди того, что осталось от комнаты для содержания певчих птиц. Дворец лежал в руинах, и яркость древних красок особенно ярко подчёркивала пустоту обстановки. — Да? — он с большим интересом разглядывал руины, и в выражении его лица не было скорби. Она подошла и коснулась его локтя. Поймала его взгляд и печально спросила: — Это правда? Правда то, что сказал тот человек? Мы действительно забрали отсюда всю воду, и здесь… Здесь не осталось? Мы виноваты в том, что здесь только смерть? — Неправда, — он обнял её одной рукой, и они неспешно пошли вдоль колоннады, как когда-то проходили каждое утро. Эхо шагов и слов металось между стенами пустых комнат и коридоров. — Но почему это случилось? Разве Тысячевратный город мог так прогневать богов, чтобы они осушили реку? — Нет, дело в другом. Он остановился у выхода в зал приемов. Внимательно всмотрелся в лицо супруги. Произнёс, положив ласковую руку на её левую ключицу. — Ты знаешь, что для того, чтобы выйти через свою дверь, нужно положить сердце на чашу весов. — она содрогнулось, и он успокаивающе погладил её плечо, приобнял теснее. — Ты помнишь. Город Инго — уши. Город Эши — рёбра. Город Хоки — трахея. Он умолк, и она прошептала одними губами: — Нашим сердцем был Тысячевратный город… А сосудом — его дома и стены? Он кивнул. Улыбнулся ободряюще. — Чтобы приступить к испытанию нужно разбить сосуд сердца у ног последнего стража. Они молчали, пока галерея не осталась позади. Ещё несколько комнат, нанизанных на одну ось. В жилых покоях им встретилась Нафрет. Кошка сидела в своей любимой нише, откуда чья-то рука давным-давно выкинула предназначенную для неё подушку. — Нафрет! — ласково позвала она, и кошка, покачивая изящным хвостом, неспешно подошла к хозяйке. Она улыбалась, почёсывая Нафрет за ушком и оглаживая гибкую спину. Тишину нарушало только мурлыканье любимой питомицы и далекие крики — это странные люди, окружавшие их с недавних пор, выкрикивали «Грета!» и «Эшер!», и беспокойство в их голосах всё нарастало. — Что случилось там, в коридоре? — спросил он, когда они присели рядом на обломок когда-то высокого потолка. Она вздрогнула так, что рука, ласкавшая кошку, сжала её слишком крепко. Нафрет зашипела и выпустила когти. — Я… Боюсь, — Нафрет, всегда ревновавшая свою хозяйку к супругу, раздражённо размахивала длинным хвостом. — Это не важно. Я не пойду туда… Я боюсь. — Но мы пойдём вместе! — он взял её за руку, чем ещё более рассердил кошку. — Я провожу тебя до самой двери и поговорю с последним стражем. Если он станет препятствовать тебе, я убью его! — Я не пойду, — обречённо ответила она. — Я слишком сильно боюсь — Почему? — он благоразумно отстранился, потому что Нафрет уже была готова вцепиться ему в руку зубами и когтями. — Почему ты боишься так сильно? Она качнула головой. Указала на символы Ике, Аши, Менет и Чепи, украшавшие восточную стену. — Если бы я не была так подвержена страхам, разве ты мог бы быть таким отважным, Ашер-Ра? Если бы я не была так слаба, мог бы ты быть так силён? Если бы… — она прервала традиционную речь и попросила, чувствуя, как отпущенное им для беседы время истекает. — Расскажи о наших детях. — У них всё ещё нет имён, — он столкнул обнаглевшую кошку с коленей супруги. Та возмущённо зашипела и оцарапала его запястье, попыталась прыгнуть обратно, но он снова прогнал её. — Мы должны вместе назвать их, а ты не пришла. Наши дочери не знают матери, и я не знаю, как научить их быть женщинами. Ты нужна им там. Пойдём прямо сейчас. Они помолчали. Нафрет снова устроилась на своём обычном месте и принялась вылизывать шерсть. — А ещё я боюсь ту женщину, — она сжалась, обняв себя руками. — Та женщина угрожает тебе… Она хочет забрать мой ключ. — Не надо бояться, — Ашер-Ра приподнял тёплое тело супруги, пересадил её себе на колени. — Она не может прийти в Тысячевратный город. А ключ я ей не отдам. Она закрыла глаза и позволила прикоснуться к себе. Губы были горячими, и горячей была кожа на его плечах и животе. Луч света наискось пересекал разрушенную комнату, освещая изображение восходящего солнца. Солнечные блики лежали на её сомкнутых веках. — Я хочу увидеть солнце, — прошептала она тихо, едва слышно, и почувствовала его мгновенную радость. Жаль было только, что время неподобающее. Но что им теперь время? — Я покажу тебе… — его рука медленно провела по её спине и сняла нелепо повязанный платок с её головы. Россыпь густых волос, зачем-то осветлённых, лежала на его груди. Ладонь привычно накрыла её бедро, побуждая раздвинуть колени чуть шире. Неподвижный внимательный взгляд Нафрет, как нередко бывало раньше, исходил из облюбованного кошкой уголка.

***

В комнату с громким топотом вбежали профессор Эверинг и Кэрри. Эшер и Грета отпрянули друг от друга так поспешно, что оба упали на каменный пол. Багровое лицо профессора, едва переводящего дух, было покрыто каплями пота. Потомственный слуга нёс в подоле рубашки пару десятков спелых плодов инжира, часть из которых помялась во время лихорадочной беготни по комнатам дворца. Увидев Эшера и Грету, исступлённо целующихся в объятиях друг друга, он от неожиданности выпустил край рубашки. Плоды рассыпались по всей комнате. — Идём прямо сейчас!!! — не щадя голоса заорал Эшер, вставая на ноги. — Идём в чёртову гробницу, прямо сейчас идём туда и возвращаем ключ… — он осёкся, около минуты подбирал слова под взглядами обомлевших спутников. — Возвращаем ключ этим достойным уважения людям!!! Быстро, собираемся! — А инжир брать? — тихо спросил Кэрри, не найдя слов, чтобы описать шок от неожиданного поворота. — Бери, — Эшер не особо надеялся, что фрукты изменят что-либо в его пользу, но хотел быть во всеоружии. Слегка отдышавшись, он подошёл к профессору, протиснулся мимо него в проём и обратился к девушке только тогда, когда между ними оказался кто-то третий. — Грета! Пойдём скорее отделаемся от этого! Она посмотрела удивлённо, слегка нахмурилась, как будто не расслышала. Эшер снова позвал её. — Грета! — А почему ты меня так называешь?