Путь через Тысячевратный Город

… Ты, уходящий от нас, знай, что ночь не вечна. Ты, уходящий от нас, знай, что ещё можешь выйти к солнцу. Ты, уходящий от нас, изгони трепет перед тьмой. Ты, уходящий от нас, поднимись и возьми в руки сосуд своего сердца. Ты, уходящий от нас, сделай глоток воды и прими пищу перед дорогой. Ты, уходящий от нас, пройди сквозь дверь входа во тьму.

Пусть ноги твои ступают в такт ударам стрелы ахат — так ты не устанешь в пути. Пусть огонь светильника указывает тебе дорогу — иди прочь от него, иди прочь от света, и так ты не собьёшься с пути. Пусть разум твой будет ясен, чтобы ты мог избежать опасности и помнить направление. Пусть тело твоё будет сохранять хороший запах всю долгую дорогу, чтобы тот, кто чует тление, не поймал тебя во тьме. Пусть кровь твоя остановится и станет твёрдой, чтобы тот, кто пожирает плоть, не набросился на тебя во тьме. Пусть амулеты и слова тех, кто любит тебя, оберегают тебя в пути от многих чудовищ, которые могут встретиться тебе во тьме.

Пусть то, что ты совершил в пользу жизни, будет тяжелее, чем то, что ты совершил в пользу смерти. Тогда последний страж пропустит тебя к твоей двери. Пройдя через свою дверь, ты снова выйдешь к солнцу. Пройдя через свою дверь, ты сможешь снова обнять тех, кого любил. Пройдя через свою дверь ты снова выйдешь в Тысячевратный город…

Расшифровка иероглифического текста фрески северной стены гробницы высокопоставленного чиновника по имени Мизис и его жены Абоней. Участок 34/576а, некрополь Тысячевратного города, Аш-Маарат.

***

Ночью Эшеру не спалось: сказывался перенесённый испуг, трагический провал их первоначального плана, чувство вины перед верными товарищами, а вдобавок за пределами города до самого утра выла и орала безумная ведьма. На языке мерещился вкус гнили, и Эшер с содроганием вспоминал, что накануне вечером они так легко доверились проводнику и съели найденные им припасы — а вдруг они отравлены? Здравый смысл возражал: зачем Джарилю, которому обещаны за них живых неслыханные деньжищи, травить своих подопечных? Хотел бы убить, давно расправился бы с ними, в самом деле, и зачем только… И снова тревога: почему он не догадался узнать заранее о судьбе Клода Сени? Ведь он знал о существовании этого человека из дневников своего предка, не знал лишь о том, что Клод умер. Теперь один из находившихся с ним друзей должен погибнуть. Как только он мог, какое право имел втягивать их в орбиту своего проклятия?! И как жестоко и цинично была обманута его надежда вернуть ключ к бессмертию в гробницу! Уже в предрассветных сумерках он смог ненадолго забыться, и ожидавший своего часа кошмар принялся терзать усталое сознание. Эшеру чудилось, что все его спутники мертвы и даже спелёнуты, наподобие аш-мааратских мумий. Вот они лежат в каменных нишах, а он ходит по их гробнице и не может найти выхода, а из бесконечных священных дверей к нему жадно тянутся полуистлевшие руки, и со всех стен смотрят неподвижные нарисованные глаза. Скрип колодезного ворота пробудил его от бреда, не давшего отдыха. Дрожа от слабости, Эшер поднялся, осторожно обошёл крепко спящего Кэрри и вышел под небо. Прохладный песок под босыми ногами тихонько похрустывал в тишине заброшенного города. Хотелось умыться. Джариль спал на песке под навесом. Пролетевший через его ночлег ветерок принёс едкий запах табачного дыма и кофе. У колодца стояла босая Грета в одной тонкой рубашке и пила из чеканного медного стакана, одного из тех, что прилагались к кофейнику проводника. Она небрежно опиралась бедром на каменный блок. Когда Эшер окликнул девушку, она вытерла рот и медленно обернулась. Нет. Это была не Грета. Пышные чёрные волосы, тщательно расчёсанные и натёртые маслом, разделённые на две части ровным пробором, густо и чётко подведённые глаза, карминно-красные губы — не Грета. Платье из редкой сетки, ничего за собой не скрывающее, свободно облегало тяжёлые, стоящие торчком округлые груди, пересеченный двумя тонкими складками живот, слегка выдающийся за линию высоких бёдер, красивой формы ягодицы. Эшер даже заметил небольшое родимое пятнышко возле соска на левой груди, пикантно обведённое чёрным. Женщина была красива, но тому, кто застал её у колодца, было не до мыслей о женской красоте. В тёмных глазах ярко отражалась медная, не по-утреннему яркая луна. Незнакомка улыбнулась уголками губ, переступила с ноги на ногу и заговорила с ним. Слова были незнакомы — Эшер не знал языка, на котором она говорила, точно не знал, но отчего-то ясно понимал всё, что она хотела донести. — Не передумал, о мудрый правитель Тысячевратного города, сын двенадцатого бога? — её голос казался сладким, как отравленный мёд. — Разве я не хороша? Разве я не пробуждаю в тебе желание жизни? Разве ты не хочешь взять меня? — Уйди! — Эшер попятился было обратно в барак, но все его конечности как будто налились свинцом. Воздух, вязкий и тяжелый, как глицерин, почти не давал ему двигаться. Незнакомка легко сделала шаг вперёд, покачивая бёдрами. Медленно провела руками по бокам, улыбаясь самой роковой улыбкой. Томная, сильная, она двигалась так, что даже измотанный усталостью и страхом Эшер против воли сглотнул набежавшую слюну. Сердце неровно чавкало в груди. Мысли путались, и женщина торжествовала уже от того, что добилась какого-то эффекта. Приближался рассвет. На руках у плеч и на ногах выше коленей незнакомки стали заметны тщательно запудренные шрамы, как будто нанёсший ей ранения пытался отрезать женщине руки и ноги. — Если передумаешь, постучи трижды в дверь болезней или в дверь чудовищ, — она говорила беспечно, упиваясь его замешательством. — Или в дверь темноты и зла. Я открою тебе. Возьми меня за руку и приведи в Тысячевратный город, а потом отдай мне ключ, и тебе никогда не придётся жалеть об этом. Жарко любить буду, — острый кончик влажного языка томно облизнул яркие сладострастные губы. Женщина подошла почти вплотную, и беспомощный Эшер всем телом ощутил исходящий от неё жар. — Сладко буду любить. Сла-а-адко… Она обернулась на восток — до рассвета оставались считанные секунды. Снова улыбнулась Эшеру, подошла к нарисованной чёрным двери, легко открыла её и пропала в темноте, заперев за собой створку изнутри. — Эшер! Ты чай или кофе будешь? Он вздрогнул и проснулся окончательно. Кэрри теребил его за плечо, а на дальней от входа стене косыми полосками лежали лучи восходящего солнца. Выйдя из дверей барака, Эшер увидел, как Грета вскрывает ножом упаковку сухого молока. Вокруг неё толпой вились беспризорные коты, громко мяукая и выпрашивая чего-нибудь съедобного. Профессор Эверинг сидел за столом и что-то писал. Джариль пил кофе, развалившись на своём стуле. Напротив колодца на обломке стены была нарисована чёрная дверь. Древняя краска местами стёрлась, кладка потрескалась. Возле неё ходила, нервно размахивая тонким хвостом, та самая палевая кошка, которая накануне до полусмерти напугала Эшера в гробнице.

***

Минувшей ночью профессор Эверинг не сомкнул глаз. Исписав половину пачки бумаги, пожилой археолог составил внушительных размеров иероглифический текст, в котором как смог подробно изложил всё, что Эшер мог бы сказать мумиям в своё оправдание. В самом деле, извинения, если в них вообще есть какой-то смысл, могли быть непоняты хотя бы в силу языкового барьера. Надежды мало, но вдруг потревоженные мертвецы смогут внять письменной просьбе. После завтрака они, нигде не задерживаясь, отправились в про́клятую гробницу. Накануне незадачливые посетители прикрыли уцелевшую створку, а на месте той, которую Эшер выломал, зияла чёрная дыра. Через порог бодро сновали туда-сюда муравьи. Кажется, принесённый накануне инжир всё-таки пришёлся кому-то по вкусу. Они тщательно подготовились и обсудили план действий. В довесок к масляным лампам и свечам были заготовлены факелы, но профессор настоял, чтобы их использовали только в самую последнюю очередь: копоть могла повредить росписи потолка. Археолог переживал за сохранность памятника культуры Аш-Маарат, а хозяевам гробницы могло не понравиться такое поведение незваных гостей. Эшер нашёл в себе силы спросить друзей, точно ли они хотят идти с ним внутрь, и не стал скрывать облегчение, когда они подтвердили свою готовность. Грета закатила глаза и переглянулась с Кэрри. Профессор Эверинг ободряюще похлопал его по спине. — Ну, пойдём, — пожилой археолог снял шляпу и повесил её на воткнутую в песок лопату. Эшер взял в руки чудом уцелевшую накануне масляную лампу. Кэрри вооружился лопатой на случай, если внутри придётся ещё что-то откапывать. Грета в одной руке держала свечу, а второй тянула конец веревки, который они привязали на выходе. Замкнутое пространство гробницы встретило их плотным запахом испорченных фруктов. Приёмная вызвала у профессора восторг, который он, насколько смог, оставил при себе — но, оглянувшись, Эшер увидел, как у пожилого археолога засверкали глаза. — Муравьям не страшно, — заметила Грета, пряча робость за ядом насмешки. Кэрри вертел головой, приоткрыв рот. В крепко стиснутом кулаке правой руки юноша держал свой крестик. С двумя лампами и свечой было куда светлее, чем с одной лампой. Приёмная вовсе не выглядела зловещей: комната и комната. Подумаешь. — Я был там, — шедший впереди Эшер указал в тёмный коридор. Профессор Эверинг некоторое время изучал надписи над проёмами священных дверей, то и дело потрясённо качая головой, и членам экспедиции приходилось лишь гадать, что же он смог расшифровать. Освоившись, Эшер нашёл в себе мужество ободряюще улыбнуться Грете. Иррационально, абсолютно иррационально, но ему стало досадно, что на фоне беспечного Кэрри он выглядит в её глазах таким трусом. Хотелось что-то сказать, и он не придумал ничего лучше, чем поддеть девушку: — Вон, как твоими фруктами прокисшими воняет. Грета фыркнула так возмущённо, что профессору пришлось отвлечься и шикнуть на неё. — А вот иди и приберись там, если тебе не слабо́! Кэрри тревожно, но и с любопытством поглядывал в тёмный коридор. Наконец, профессор повернулся к ним и они увидели лицо человека, который считает честью оказаться в таком месте, как эта злополучная гробница. — Друзья, — торжественно обратился он к присутствующим. — Мы стоим в первом зале гробницы Ашер-Ра — мудрого и справедливого царя Аш-Маарат, последнего из династии основателей Тысячевратного города, а также великой супруги царской Меритахет, видевшей солнце. Этим текстам около четырёх тысяч лет. Этим… — профессор Эверинг промокнул платком взмокший лоб. Эшер увидел в его глазах навернувшиеся слёзы. Судорожно вздохнув, пожилой археолог прижал ладонь к груди. — Простите, но… Они прекрасны. Посмотрите. Обескураженые спутники переглянулись. В голосе профессора было такое глубокое восхищение, что им стало несколько неловко за свою необразованность. Ежеминутно ожидавшие чего-то ужасного, они даже не задумались о ценности развернувшихся перед ними фресок. — Профессор, — Эшер повёл подбородком в сторону коридора. Произнёс, стараясь не пустить петуха, — там впереди ещё много интересного… Наверное. Пожилой археолог поправил очки, бросил любовный взгляд на недочитанный текст и двинулся дальше. Эшеру больше всего на свете хотелось пойти вторым. Он спрятался бы за спину профессора, если бы с ними не было Греты. В её глазах хотелось сохранить хоть какое-то подобие мужества. Как ни крути, его предок когда-то преспокойно ходил здесь один-одинёшенек и ничего не боялся. Впрочем, зря. Зря ходил и зря не боялся. Они достигли того места, где коридор раздваивался. Сначала пошли направо, как сделал Эшер накануне. Бесстрастный взгляд нарисованных глаз упёрся в новых посетителей, заставив их вздрогнуть — Эшера, Кэрри и Грету от испуга, а профессора Эверинга от восхищения. — Надо было тебе сходить в пару-тройку гробниц перед тем, как лезть сюда, — снова принялась язвить Грета, — тогда бы не трусил. Вот видишь, профессор ничего не боится. В комнату неспешно вошла палевая кошка, понюхала воду, но пить не стала. Эшер отметил, что уровень жидкости за минувшие сутки уменьшился. Муравьи сноровисто расправлялись с инжиром. — Бояться нечего, — мягко произнёс профессор Эверинг. — Если вам от этого будет спокойнее, знайте: у нас есть вода из колодца Тысячевратного города. Она священна и непотребляема злом. — У моего предка тоже была эта вода, — невесело заметил Эшер. Освоившись, они принялись бродить по комнате, рассматривая сваленный у стен хлам. Профессор Эверинг надел перчатки, присел на корточки и принялся осторожно копаться в груде свёртков разной величины. — Грета, — строго предупредил он девушку, — мне жаль, но сейчас я скажу то, что может ранить Ваши чувства. Будьте готовы. — Говорите, — разрешила девушка, нервно оглянувшись на вход. Глаза палевой кошки сверкнули зелёным. — Здесь мумии семерых детей, — тихо произнёс пожилой археолог. — Точнее, восьмерых. Мертворождённых, вероятно, недоношенных. Ашер-Ра стал последним в своей династии. Эшера запоздало передёрнуло. Всё-таки в этой комнате были мертвецы. — Пять мальчиков и три девочки, — продолжил профессор Эверинг. — У девочек должны быть крошечные ключики к бессмертию, но первый Эшер Деверо, по всей видимости, забрал их. — И они не прокляты? — подытожил потомок расхитителя гробниц, которому выпала сомнительная честь расхлёбывать эту кашу. Профессор только пожал плечами, продолжая осмотр. — Здесь также несколько мумий животных. Певчие птицы, гончие псы, охотничьи соколы, несколько павлинов и кошка. — А как Вы отличили ребёнка от кошки? — спросил Кэрри, к которому начал возвращаться беспечный настрой и любопытство. Профессор подозвал его к себе и начал подробный рассказ о том, как было принято заворачивать тела животных и людей в лоскуты ткани. На стенах обнаружились малые священные двери, подходившие по размеру тем, чьи тела они обнаружили. Время шло. — Бедная женщина, — неожиданно прошептала Грета. В её голосе было сострадание. Эшер вопросительно посмотрел на неё, и она пояснила. — Бедная женщина, эта Меритахет. Вон там, посмотри, лежат все её дети. После такого и царицей быть… Несладко. — Они думали об этом иначе, — оспорил профессор Эверинг, поднимаясь. — Заупокойные тексты… Нет. Не заупокойные, друзья мои, а тексты вечной жизни. Тексты вечной жизни говорят, что все люди могут победить смерть и воссоединиться в послевечном мире. У них была прекрасная мечта о бессмертии, которая, несомненно, давала надежду и утешение великой супруге царской. — А это что? — спросил Эшер, который всё ещё опасался поворачиваться спиной к нарисованным на стене глазам. Его внимание привлёк какой-то странный предмет, напоминавший часы или барометр. Небольшая квадратная рама содержала в себе увесистый маятник и стрелку. — Это стрела ахат, — профессор Эверинг поднял с пола загадочный прибор. — Считается, что когда древние жители Аш-Маарат завершали похоронный обряд, они оставляли в гробнице зажжённый светильник, еду и воду, а также запускали стрелу ахат. Он качнул маятник. Стрелка заходила туда-сюда, издавая негромкий ритмичный стук. — Это метроном, — объяснил профессор. — Дорога в послевечный мир длинная, и уходящим легче идти, если что-то задаёт ритм. Хотя бы первое время. — А почему он не золотой? — наивно спросил Кэрри. Профессор только развёл руками. Эшер отвлечённо подумал, что если бы древний метроном был из золота, то он бы стоял в музыкальном зале дома семьи Деверо, а не валялся на полу в гробнице. — Видимо, Ашер-Ра спустил всё золото на саркофаг! — пошутил Кэрри, а потом, отчего-то смутившись, посмотрел наверх и произнёс. — Он лежал в этой комнате? Тут потолок выше, чем в первой, потому что…? — Да, поэтому, — профессор Эверинг так выразительно показал на Грету, что Кэрри воздержался от лишних уточнений. Краем глаза Эшер заметил какое-то движение и резко повернулся. Сбоку чернела нарисованная дверь. Ему померещилось, что в глубине, в темноте за нарисованной створкой что-то шевельнулось. Игра света и тени? Палевая кошка, до того спокойно сидевшая около выхода из комнаты, прижала уши к голове, выгнула спину и зашипела. Грета оглянулась на неё, как показалось Эшеру, обеспокоенно. — А как звали кошку, можете где-нибудь прочитать? — попросила девушка, не сводя глаз с миниатюрной хищницы. Та, вздыбив шерсть, осторожно подобралась к чёрной нарисованной двери и устроилась около неё, размахивая хвостом. — Нафрет, — ответил профессор и снова поднял что-то с пола. — Вот её миска. Поразительно, эту посуду сделал гончар из города Эши четыре тысячи лет назад. Она даже сейчас пригодна для использования. — Дети, павлины, дохлые кошки, — Эшер вовремя удержался от того, чтобы плюнуть себе под ноги. Чередование жути и науки порядком измотало его, — метрономы, тарелки, а как же моё проклятие?! Может быть, тут что-то написано о проклятиях? Он неловко взмахнул рукой, показывая на фрески вокруг себя. Профессор вздохнул. — Эшер, — терпеливо произнёс он, — логика проклятий Аш-Маарат другая, и я много раз тебе об этом говорил. Ни один мой коллега не был проклят, во всяком случае, не был проклят так, как твой предок. — Тогда пойдём дальше и поищем, что там! — предложил Кэрри. Профессор спросил Грету, не хочет ли она выйти, но та отказалась. Если разгадка всех тайн ждала их в соседней комнате, то любопытная девчонка сочла за лучшее узнать её не позднее остальных. Разложив тела детей царя Ашер-Ра и царицы Меритахет возле предназначеных им дверей у дальней стены, члены экспедиции покинули второй зал.

***

В соседней комнате, по всей видимости, проходной, взору посетителей предстал открытый деревянный саркофаг. Когда-то он был обшит листами золота, но лом искателя приключений давным-давно ободрал драгоценный металл. Внутри Эшер с некоторым облегчением увидел человеческие останки — распелёнутую мумию женщины с густыми длинными волосами. Значит, его предок не перезахоронил найденную царицу. Может быть, достаточно будет оставить ключ здесь? — Царица Меритахет, — благоговейным шепотом пояснил профессор Эверинг и пояснил, не удержавшись. — Посмотрите, как согнута её правая рука. Когда-то она держала золотой жезл. Так хоронили только цариц. Эшер понимал, что теперь ему придётся попросить друзей удалиться. Всё это было уже не так страшно, как накануне: то ли он действительно немного привык, то ли просто набоялся надолго вперёд. Пожалуй, принести извинения казалось Эшеру уже не столько страшно, сколько бесполезно. Лежит этот истукан себе и лежит, и давно не принимает ничьи ходатайства о помиловании. Но профессор, готовый даже четырёхтысячелетнюю мумию почитать, как леди, поднял на него затуманенные слезами глаза. Хотел того Эшер или нет, но ему пришлось уступить полномочия пожилому археологу. — Великая супруга царская Меритахет, видевшая солнце, — негромко произнёс профессор Эверинг, преклонив колено, — прекрасная и многая благодеяниями царица, которую за её добро помнят живущие ныне. Мы счастливы видеть Вас… Не менее сорока минут профессор Эверинг говорил с безмолвной мумией, и всё без тени насмешки. Длинная речь была плавной и размеренной, а тон абсолютно серьёзным и бесконечно уважительным, как будто древняя царица живьём восседала перед ним и слышала каждое слово. Поборник приличий начал монолог сильно издалека: долго восхвалял царицу Меритахет лично, упомянул также и её супруга-царя. Поведал о судьбе Тысячевратного города и о том, какой глубокий след культура Аш-Маарат оставила в искусстве, религии и мироощущении современных людей. Когда дело дошло до «непростительного, достойного высочайшего осуждения инцидента», связанного с разграблением гробницы, Эшер заметил, что у мумии отрезаны уши. Видимо, чтобы снять золотые серьги, его предок раскромсал тело царицы — а какая женщина простит подобное насилие? Как и в приемной, и в комнате, где был похоронен царь Ашер-Ра, пол оказался завален хламом. Обломки кладки, щепки, доски, ослепляющие белизной кусочки алебастровых светильников и черепки ещё каких-то расписных кувшинов в беспорядке валялись на полу. Стену, противостоящую саркофагу, занимал прекрасно сохранившийся рисунок: чёрный коридор со множеством развилок. Через неравные промежутки в пространстве нарисованного коридора попадались расширения, в которых сидели вооруженные шестами звероподобные создания: то ли боги, то ли стражи, то ли чудовища. Многочисленные подписи и пояснения, картинки, иероглифы и указатели, вероятно, должны были помочь почившей царице добраться в целости и сохранности до выхода из мрачного лабиринта. Выход — если Эшер правильно понял, что это именно выход — был изображен как священная дверь, украшенная с особым старанием. Они уже повидали тысячи дверей, но дверь выхода для царицы Меритахет превосходила своим убранством их всех. Даже у Ашер-Ра не было такой двери. Старался, как мог, для жены? Наконец, многословный профессор воззвал к правосудию царицы. Да, первый Эшер Деверо страшно виноват, но его потомок, восьмой Эшер «чистый душой и помыслами», принёс ей золотой ключ к бессмертию, умоляет принять его обратно и снять наложенное на его род проклятие. Озвучив просьбу, профессор подал молодому аристократу знак, чтобы он вынул ключ. Взяв Эшера за запястье, помог ему водрузить ключ на положенное место. У изножия саркофага были пристроены бумаги, в которых иероглифами излагалось всё, сказанное царице вслух. — А теперь, — профессор Эверинг улыбнулся так трогательно виновато, что царица, будь она жива, точно бы рассмеялась, — великая супруга царская, если позволите… Одним глазком, только одним глазком я хочу взглянуть на Вашу дверь. Эшер помог пожилому археологу подняться. Одежда профессора Эверинга густо промокла от пота. Кажется, в эту речь светило науки без остатка вложил всю душу, и теперь едва дышал, так торжественен был для него этот момент. Оглянувшись на стену с нарисованным на ней чёрным лабиринтом, профессор сделал несколько шагов к ней, потом всмотрелся, наклонился и протяжно ахнул. Схватился за сердце, одной рукой показывая на что-то, в числе прочего нарисованное на стене. Все бросились к пожилому археологу. — Что?! — быстро спросила Грета. Свеча в её руке уже почти полностью истаяла. — Кто-то пожелал зла царице Меритахет, — прошептал профессор Эверинг одними губами. — Посмотрите!