Путь через Тысячевратный Город

…Я приношу тебе много жертвенных животных, чтобы ты была сыта и согрета живой кровью — и нет той жертвы, которую я пожалела бы для тебя. Я приношу тебе золото и драгоценности, чтобы ты украшала себя — и нет того подношения, которое я пожалела бы для тебя. Я многие дни и декады воздаю тебе хвалу, чтобы сердце твоё торжествовало и наполнялось радостью — и нет тех слов, которые я произнесла бы во славу тебе неискренне.

Я, видевшая солнце, преклоняюсь перед тобой и умоляю тебя, согревая теплом своего тела твои ступни. Я умываю слезами твои колени и умоляю о милости, которую ты легко даришь другим. Я сгораю в мольбе, я заклинаю тебя своей жизнью, своей любовью и всем, что дорого мне.

Я умоляю: подари мне живое дитя, которого так просит моё сердце. Я умоляю: подари мне дитя, на которое я смогу излить всю любовь и ласку. Я умоляю: подари мне дитя, которое станет новым царём и правителем Тысячевратного города…

Расшифровка иероглифического текста глиняной таблички, обожжённой в печи храма богини Тарсет, покровительницы семейного очага и материнства. Участок 112/54, Тысячевратный город, Аш-Маарат.

***

Когда Грета проснулась, вокруг было тихо и темно. Где-то за плотным тяжёлым пологом потрескивал костёр. Обнажённое тело девушки было укрыто тем покрывалом, которое весь прошлый день служило ей одеждой. Она медленно приходила в себя. Предчувствуя, что случилось непоправимое, Грета до последнего гнала воспоминания. Хотелось ещё немного полежать, ни о чём не думая, не осознавая, что теперь она… Её… Воспоминания всё-таки настигли беглянку. Грета почувствовала, как слюна густо прилила к нёбу, и едва сдержала рвоту. По щекам беззвучно покатились слёзы. Они ведь сделали это с ней, с её телом. Они сделали. — Всё хорошо, — услышала Грета негромкий голос царицы Меритахет и, вздрогнув, заплакала ещё горше. — Всё хорошо. С тобой ничего не случилось. Обожжённая солнцем кожа на лице и плечах горела, саднили сбитые в кровь ступни, отзывалась болью ушибленная коленка и затекли связанные руки, но Грета не почувствовала ничего сверх этого. Она попыталась пошевелиться. Связанные ноги словно уколола сотня иголок, но пленница с удивлением отметила, что действительно не ощущает ничего… Такого. Или «такое» и не чувствуется? «Как? Как всё… Что со мной было?!» — беззвучно обратилась она к царице. На душе у неё слегка потеплело — кажется, собеседница улыбнулась. — Они не могут лечь со мной. Никто из них. «Но что им помешало?» — Грета ворочалась, стараясь делать это бесшумно. Покрывало соскользнуло с её бедра, и девушка зацепила его связанными руками, натянула, стараясь прикрыться. — Я — великая супруга царская Меритахет, видевшая солнце, — с достоинством произнесла та, что жила внутри Греты. — Боги и двойники хранят меня. Они не допустят, чтобы надо мной надругался чужак. Грета почувствовала облегчение. Такое облегчение, что по телу прошла волна дрожи, а по щеке снова скользнула слеза. Не умея подобрать слов для благодарности, она мысленно потянулась к царице — где бы та ни находилась. — Спасибо, — шепнули растрескавшиеся губы. Грета забыла, что разговаривать нужно мысленно, и вздрогнула, так громко в ночной тишине прозвучал её слабый шёпот. Кто-то зашевелился снаружи, встал, подошёл к палатке. Грета замерла, затаив дыхание. Постояв немного рядом с её ночлегом, человек ушёл к костру, загремел кофейником. — Не бойся, — мягко успокоила девушку царица Меритахет. — Помни, боги и двойники хранят меня, и тебя вместе со мной. Ничего не бойся. «Твои боги? — усомнилась Грета, никогда не имевшая возможности уповать на поддержку Всевышнего. — Их время давно прошло». — Времени нет. Они немного помолчали. Грета внимательно прислушивалась к происходящему снаружи. Кочевники не спали, как минимум, один из них. Всхрапывали отдыхающие верблюды, вдалеке поскуливали шакалы. Поднялся и стих слабый ветерок, сухо прошелестев по песку. «А что же твои боги и эти… Двойники? Что же они все не уберегли тебя от смерти? — спросила Грета. Беседа с царицей Меритахет помогала ей сохранить спокойствие. — Ну, тогда, когда ты была в плену у царя страны красных вод?» Царица вздохнула. Грета почувствовала укол вины, но ей не пришлось извиняться — поселившаяся внутри собеседница чувствовала каждый её душевный порыв. — Боги не могут уберечь кого-либо от смерти, — объяснила царица. — Каждый человек должен сам победить смерть. Они помолчали ещё немного. Царица задумалась, а Грета часто моргала, пытаясь прогнать из глаз песчаный сор. Очень хотелось пить, но девушка вздрагивала от одной мысли о том, чтобы попросить что-либо у кочевников. «Это так ты, значит, победила?! — неприязненно подумала Грета, возвращаясь к разговору с царицей. — Хорошая победа! Украла моё… Мою… Всё у меня украла! Это не победа, а…» Последнее слово Грета позаимствовала из лексикона своего полузабытого отца, и едва ли кто-то позволял себе так высказываться о царице Меритахет в дни её величия. Разумеется, она не забыла о недавней помощи, так неожиданно пришедшей со стороны сожительницы, — но, по здравому размышлению, не будь на Эшере замысловатого аш-мааратского проклятия, не было бы и всей этой истории. Царица молчала. Грета попыталась прервать поток оскорблений и совершенно искренних шпилек в её адрес, но у неё ничего не получилось. Всё произошедшее с ней было… Несправедливо. Попросту несправедливо! Да, полтора века назад золотоискатель и авантюрист Эшер Деверо разрыл злополучную гробницу, но ведь Грета и её современник Эшер совершенно ни при чём. Если царственная парочка, засидевшаяся в своих саркофагах, решила «разгуливать» в телах живых людей, меняя их как перчатки, — то разве это не большее преступление, чем осквернение гробниц?! И когда Эшер принёс-таки проклятый ключ обратно, что же мёртвые его не взяли?! Конечно, царь и царица имели чем заплатить за постой — состояние семьи Деверо, построенное на золоте царя Ашер-Ра и царицы Меритахет, превосходило состояние некоторых не самых бедных государств. Но какое право они имели делать то, что делали?! И Грета, Грета-то совершенно ни при чём! Она даже и не успела пожить на их денежки! Чем дольше она об этом думала, тем сильнее становилась обида, которая росла в её душе на царицу Меритахет. Вконец озлившись, бывшая авантюристка подумала, обращаясь к затихшей собеседнице: «Боги и двойники хранят, значит?! Уж не для твоего ли четырёхтысячелетнего муженька, который лежит в своём золотом гробу в археологическом музее?! Это для него они меня хранят, так?! А может быть, я его не хочу!!! Может быть, мне нравился кто-то другой, вы оба не забыли меня спросить?!» События минувшего дня, который запросто мог окончиться изнасилованием, дались Грете дорого. Пока царица подбирала слова, она вспомнила и заново пережила то, что было с ней накануне: унизительный осмотр, торг, оценивающие взгляды кочевников, их прикосновения, долгий путь по пустыне практически нагишом и, наконец, бесплодное сопротивление на песке возле палатки. Грете стало так гадко, что она мысленно бросила царице почти примирительное: «Ладно, я… Мне раньше никто не нравился из парней, — она должна была подумать как минимум «молодых людей», но её простонародная душа подобрала слово «парней». — Мне больше вообще не хочется, ну… Их. Это гадко». Всё, что касалось общения с противоположным полом, и без того не усыпанное розами, теперь было для неё отравлено. Грета вспоминала, не давая себе труда соблюдать какую-то последовательность. Перед её внутренним взором вереницей проходили картины прежней жизни: детство в нищете, потом блеск приёмов и непрерывная голодная диета. Вот Грета поднимается по лестнице в вагон четвёртого класса, и кто-то изрядно подвыпивший дважды хлопает её по заду — а отец был тоже пьян, и не подумал заступиться. Мать подняла бы крик, но у неё на руках маленький, а Грете и без того влетело, когда она утром попала под горячую руку. Чужие пальцы ущипнули бедро, и ещё раз, и ещё. Сквозь юбку, а всё равно больно. И стыдно. И некуда отойти — весь вагон забит людьми, все стоят, словно сардины в консервной банке. Вот сальный взгляд пастора, для которого наставница устроила целое представление: Грета сидела, касаясь его коленей своими, а пожилая авантюристка стояла за её спиной и выпрашивала деньги, накручивая на палец локон шелковистых девичьих волос. Пастор подаётся вперёд, и Грета чувствует запах его дыхания, несвежего, неприятного. Он хочет взять её за руку, и, повинуясь толчку в спину, она позволяет. Наставница получает деньги, а пастор желает получить оплаченную услугу немедленно. Гладит Грету по коленке, его рука дрожит, ладонь потеет ещё больше. Сердце колотится и хочется бежать, но нельзя, нельзя. Нельзя слишком рано дать понять, что ему ничего не светит. А точно ли ничего? Вот маленькая Грета идёт вдоль железной дороги и боится посмотреть в глаза станционным смотрителям, ведь нельзя привлекать к себе внимание. Она легкая добыча. Кто её хватится? Её окликают: двое парней в промасленных робах, оба курят, обоим тепло — они спрячутся обратно в свою будку, когда самокрутки подойдут к концу. Они приглашают Грету посидеть с ними и согреться, и смех… Нехороший смех. Она убежала, прижимая к животу сумку с пожитками. И вот она форелью ныряет в поклон минуэта. Тонкая перчатка слегка приспущена, и чьи-то снабжённые колючими усами губы целуют руку — сначала церемонно прикасаются к костяшкам пальцев, а потом, торопливо, присасываются к обнажённой косточке на запястье. Горячий язык успевает лизнуть, и Грета слышит «Юная леди, подарите мне… Будьте сегодня у восточного бювета в восемь, я… Вы — сокровище, сокро-о-овище…». Кожа влажная, хочется вытереть руку о платье, но юные леди так не делают. Она кивает, улыбается непринуждённо: «Конечно, я буду». Руки прижимают её к себе теснее, и она почти не вырывается. Лишь изображает сопротивление, чтобы он мог острее почувствовать себя победителем. Грета — прекрасная приманка, и вот он, этот усатый светский щеголь, уже на крючке. Наставница потянет за леску, денежки окажутся в кармане. Вот кочевник срывает с неё покрывало. Грета не запомнила его запаха, но одно воспоминание о насильнике вызывало тошноту. Лицо всё в рытвинах и сыпи — он точно сифилитик. Всё как в буклете, который показывала ей наставница. Ему плевать на то, что будет с Гретиной жизнью после того, как он надругается над ней. Слово-то какое! Не иначе как из арсенала того мерзкого пастора! Надругается — как мягко сказано! Вот наставница пьёт вино и разглагольствует о своих любовниках: кто и когда был с ней, сколько продержался, было ли приятно, и если да, то как. Снова вспомнив о ней, Грета отупело удивилась, а потом замотала головой, сдерживая беспомощный стон: да что наставнице нравилось в этом?! Что приятного в том, чтобы в тебя тыкали… Не самым чистоплотным местом?! Что там говорят, какую чушь несут про мудрый промысел Создателя?! Да как можно называть мудрым того, кто устроил продолжение рода через… Эту мерзость! Грета икала, с трудом сдерживая рвоту. Ранее она как-то не отдавала себе отчёт, какие желания на самом деле стоят за всеми этими взглядами, мимолётными прикосновениями, сорванными с её губ в темноте поцелуями, горячим дыханием в самое её ухо, торопливым «Вы придёте? Вы будете?», но теперь её буквально трясло от отвращения. В каждом мужчине жил такой же дикий кочевник, разве что некоторые давали себе труд помыться и одеться поприличнее. Если она сможет выбраться из этой передряги живой — а Грета всё-таки верила в силу проклятия и понимала, что ей смерти не будет, — она более никому не позволит к себе прикоснуться. Никогда. Это точно. Мужчины омерзительны все до одного, хотя бы потому что устройство их тел… Да зачем наставница вообще позволяет это делать с собой?! — Ты не права, — тихо сказала царица Меритахет, когда дрожащая от отвращения Грета перебрала в памяти все эпизоды своего прошлого, так или иначе связанные с мужчинами, смотревшими на неё, как на женщину. «Права! — отмахнулась Грета и обессиленно вытянулась на песке. — Права!». Мыслей больше не было. Нагая внешне и пустая внутри, девушка лежала под тонким покрывалом посреди пустыни. Тишина, царившая снаружи, была мучительна, а ожидание развязки — невыносимо. «Расскажи мне что-нибудь, — попросила Грета царицу Меритахет уже без прежней неприязни. Ей отчаянно хотелось услышать хоть чей-то голос. — Ты ведь что-то помнишь, ну… О том, как ты была царицей?». — Помню. Выросшая и проведшая всю жизнь во дворце женщина не помнила — или не вспоминала спустя прошедшие тысячелетия — окружавшую её когда-то роскошь. Царица Меритахет помнила солнце. Она вспоминала, и Грета как будто видела наяву сновидение, напоённое солнечным светом.

***

Лучи солнца, отблески, блики на воде — река. Река Ан, полноводная, животворная река. Высокие заросли тростника и папируса. Пятна кувшинок покачиваются на мелких волнах. Она купается в воде, пронизанной солнцем. Ласковые слова матери, смех сестёр и подруг, цветные камушки и речные раковины, белый цветок водяной лилии в руке. Солнце. Солнце осыпа́ло её ласками, и ласкала вода, а вокруг были спокойствие, счастье и свет.

***

Белые голуби в вышине, тёплый ветер и солнце. Это праздник Ихе, когда открываются все двери. Вокруг шумно, ярко, очень весело и пахнет сладостями. Она смеётся, хлопает в ладоши и улюлюкает: её старший брат участвует в соревновании. Проиграл — вот незадача, но окружающие всё равно смеются и поздравляют друг друга. Она впервые не спала днём. Многоцветная кутерьма, улыбки и радость. Так вот он какой, горний мир взрослых!

***

Снова солнце. Меритахет, молодая и прекрасная, идёт по длинной открытой галерее, стены которой испещрены изображениями священных дверей. Залитая солнечными лучами дорога, волнение и вместе с тем озорство — она, девушка, пришла в это место, чтобы гадать. Да-да, это гадание: она должна выбрать дверь. Двери так похожи друг на друга, их много — очень много, тысячи дверей, тысячи путей, тысячи вариантов судьбы. Она оглядывается на солнце и смеётся, купаясь в его ласковых лучах. Её дверь освещена солнцем.

***

Она полюбила. Так просто и так бесповоротно, как любят в первый раз. Над ней солнце. Над её головой днём и ночью высокое солнце влюблённых, и оно не опустится. Оно не опустится никогда. Она любит и любима в ответ, и нет силы, которая закрыла бы дверь между ними. Она рисует двери: мелом, палочкой на песке, смоченным в молоке пальцем, даже своей кровью, и все двери должны привести её к нему. Засыпая, она устремляется в начертанную у изголовья постели дверь — её встречают его руки, ведь и он начертал у изголовья своей постели дверь, ведущую к ней. Во снах они свободны, они вольны и беспечны. Каждую ночь спящая Меритахет проводит в объятиях любимого. Всё её существо умоляет о слиянии с ним, и каждую ночь она с упоением принимает его прикосновения: к груди, к животу, к бёдрам. Просыпаясь утром, она подолгу разглаживает ладонями измятую льняную простынь — простынь помнит, как над их переплетёнными телами светило солнце. Царевич Хеферсех, её возлюбленный, бесконечно нежен с ней, но и нетерпелив тоже. Каждую ночь, там, за нарисованной дверью, в залитом солнцем сне он подолгу ласкает губами её высокую точёную шею, тесно прижимает к себе и оглаживает руками, а при встрече днём пытливо заглядывает в глаза, немо вопрошая: «можно?». Она ещё не готова, мешает смущение и робость. Он согласен ждать. Но Меритахет знает — стоит ей кивнуть, и напоённая солнцем ночь наполнится иными снами. Они счастливы, так счастливы, что не понимают: их любовь обречена. Всё решено заранее. Решено, но невозможно поверить в жестокое решение разлучить их. Даже когда его отец, сияющий Лабэр-Ра послал в дом её семьи своих людей, чтобы они стёрли начертанные двери, она не испугалась — над ней было незаходящее солнце влюблённых. Даже сын двенадцатого бога не может противостоять солнцу, а солнце было на их стороне.

***

Солнце зашло в канун праздника Тат. Её заперли в темноте, в незнакомом месте, отняв всё, чем можно было начертать дверь. Отец и мать приставили к ней бдительную охрану. Ей даже связали запястья. А Хеферсех… Он не приходил к ней во сне уже три ночи, как она ни звала его в свои сновидения. Как медленно течёт время, как долго длится ночь, как темно. Она возносит молитвы великой кошке Эрхет, повелительнице желаний жизни, она просит о чуде — и чудо происходит. Хеферсех разыскал её, смог победить охрану, пробился к ней, и они бегут. Они бегут со всех ног к реке. Люди, все люди встречают священный праздник Тат: в полях стоят навесы и шатры, мужчины ведут к ним своих женщин с завязанными глазами. Если юноша и девушка разделят ложе в канун праздника Тат, то они станут мужем и женой, и даже сын двенадцатого бога не сможет разрушить этот союз. У них нет повязки. Хеферсех закрыл ей глаза своей рукой. Она идёт с ним вслепую, стебли тростника колют босые ноги — удирая из дома, она не подумала обуться. Почувствовав, что девушка вздрагивает от боли, Хеферсех поднял её на руки и понёс. Она держалась за его шею, зажмурившись, боясь расслышать в предрассветной тишине звуки погони. Ни в коем случае нельзя открыть глаза. Он опустил её на землю у самой воды. Меритахет слышала плеск речных волн и шелест тростника. Его руки помогли ей снять платье, и вот она стоит в предрассветной тьме вся нагая — под его взглядом. Робость, та самая, которая прежде не давала ей кивнуть, удесятерилась и разрослась огромной чёрной тучей. Легко быть смелой в ночных грёзах, а наяву… — Меритахет… — она так много раз слышала его голос за дверью сна, но когда он позвал её теперь, оробела ещё больше. — Тебе… Тебе холодно? По коже бегут мурашки, прошла волна дрожи, а потом снова и снова. Зажмуренные глаза наполнились слезами. Она так охотно подставляла тело его прикосновениям во сне, почему же наяву ей так страшно?! Почему она не может скрыть этого от него?! Ведь те, кому страшно, наверное, и вовсе не выходят замуж! А если он уйдёт сейчас, бросив такую робкую девушку?! — Мне… Очень страшно. Очень, — призналась она, кусая губы. Он неровно дышал жаром у самого её лба, но не дотрагивался до неё и кончиком пальца. На грани отчаяния Меритахет ждала приговор. Тихий звук, похожий на смешок, но не насмешка — короткий вздох облегчения. Она не видела, но точно знала, что Хеферсех улыбается. Улыбается искренне. — Мне тоже! Они рассмеялись и обняли друг друга, наконец, придвинулись ближе. Потёрлись носами, как это делают кошки — священные животные богини Эрхет. Потом поцелуй, неловкий, чуть торопливый. Его пальцы сжимают её руку чуть выше локтя, несильно, но не вырваться. Горячий возбуждённый шёпот, дыхание. Его дыхание всё ровнее и глубже, он тянет её на себя, обнимает так крепко и так нежно, как будто хочет впечатать в свое тело. Так хочется взглянуть на него, но ни в коем случае нельзя открывать глаза. Всё, что каждый из них переживал во сне, разом ожило, обрело форму и запах. Они были очень молоды, и плоть, жадно ищущая слияния, ясно подсказывала обоим, что нужно делать. Не было и следа той смелости, с которой каждый из них предавался ласкам во сне, но была искренность. Меритахет глотала воздух, словно ныряльщица, а потом её губы вслепую искали его рот. Прикосновение к обнажённой девичьей груди бросило в жар — равно и её, и его. — Хеферсех… Скорее… Скорее, ведь солнце… — её охватил новый страх: они ведь могут не успеть. Нависший над ней юноша отрицательно помотал головой. — Солнце подождёт, пока ты будешь готова, — его руки удерживают её бёдра, прижимая к своим. Она ещё трепещет перед ним, но дрожь уже уходит. Ей не хватает чего-то. Чего-то того, что было между ними в её девичьем сне. — Хеферсех, ты… Ты можешь сделать то, что мы во сне… В первый раз, ты помнишь? Он долго целовал её, приникая горячей напряжённой плотью ко входу в её тело. Она ждала, как ночью ждала чуда. Ведь их встречи во сне — правда они были вместе, или то был лишь его двойник, порождённый её мечтами о нём? Сможет ли он угадать, чего она хочет? Хеферсех угадал. Сильная рука повернула её голову и откинула пышные чёрные волосы, горячий влажный язык медленно облизнул ухо от мочки до самого кончика. Меритахет ахнула. Она ясно почувствовала, что больше не вытерпит и минуты отсрочки, и он, мгновенно обо всём догадавшись, рывком проник в её тело. Было тесно и больно, но… — Смотри! Скорее смотри! Она распахивает глаза. Солнце, огромное красное солнце, заполнившее собой весь горизонт, медленно-медленно поднималось за его спиной. Меритахет ещё ни разу не видела такого огромного, такого чистого и горячего, пульсирующего, подобно гигантскому сердцу, такого мучительно-прекрасного солнца. Она смотрела, потрясенная, нанизанная на плоть своего возлюбленного, как в небе плывёт солнце. Их солнце, которое они только что вырвали из мрака ночи. Он не мог оглянуться, но видел солнце, отражённое в её распахнутых глазах. По лицу Хеферсеха катились мелкие и крупные капли пота, он тяжело дышал, слегка покачиваясь. В лучах их первого солнца он показался ей… красивым. Невероятно красивым, сильным и мужественным, благородным и тем единственным, кому она желала отдать свою жизнь без остатка. Она любит его. Исступлённо любит. Любит так же сильно, как преклоняется перед священным солнцем.

***

Грета, потрясённая открывшимся ей видением, успела запомнить окончание этой романтичной истории. Кажется, молодые Ашер-Ра и Меритахет, как были после своей первой брачной ночи, явились во дворец. Родители Ашер-Ра желали для сына иной брак, но им оказалось нечем крыть: традиции праздника Тат не мог нарушить даже царь. Конечно, все немного пошумели, но потом смирились. А ещё выходка царевича, по всей видимости, укрепила его престиж в народе: царица Меритахет помнила, как жители Тысячевратного города, возвращавшиеся с полей и огородов, кричали им поздравления и пожелания добра. Шутка ли: сам царевич поднимал вместе с ними солнце и теперь идёт, зажмурившись, рука об руку с будущей царицей. Пожалуй, своеобразная исповедь сожительницы была ещё более откровенной, чем рассказы наставницы о её любовных похождениях. Но Грета отчего-то не чувствовала себя извалявшейся в грязи: вероятно, священное солнце Аш-Маарат оказалось несовместимо с подобными ощущениями. Померкли и потеряли вес многие обиды, в разное время причинённые Грете представителями сильного пола. В душе шевельнулось тоскливое и наивное, исконно-девичье «Вот если бы мне найти своего единственного». Не все же вокруг такие козлы, оказывается. «Меритахет, — спросила она после долгой паузы, — а почему мы с Эшером не влюбились друг в друга? Как это бывало с другими Эшерами и Агатами?» Царица ответила не сразу. Вероятно, минувший разговор и обмен воспоминаниями уже сильно утомил её. Тихий голос послышался как будто издалека. — Мы поссорились, когда расставались в прошлый раз. Так… Так бывает. «Расставались?» — Грета ещё жила памятью того, что было с царицей Меритахет четыре тысячи лет тому назад. Неужели это самое, что ещё несколько минут назад вызывало у неё рвотные позывы, на самом деле может обернуться таким сияющим счастьем? — Он был в послевечном мире и видел наших детей, — совсем тихо и тоскливо прошептала царица Меритахет. — Я так хотела бы увидеть их, обнять их, но… Я здесь. Грете открылось новое видение. Гробница, та самая, где Эшер Деверо обрёл фантастический золотой клад и подцепил проклятие, но ещё не до конца расписанная. Гробница только строится. Ашер-Ра и Меритахет спускаются по ступеням, и она несёт в руках мертворождённое дитя — Грете сначала показалось, что это кукла.

***

Огромное красное солнце стояло в зените над их головами, но небо почернело. Чуть более полугода опьяняющего счастья, а потом страшная ночь, когда они потеряли своего первенца. Она положила заговорённое пшеничное зерно ему на грудь. Так они смогут узнать его в послевечном мире, ведь у малыша ещё нет имени. Смерти нет, и обязательно будет встреча — но так больно, так отчаянно больно в этом мире, ещё недавно наполненном счастьем. Кто-то коснулся её ключицы и сказал, что Меритахет молода и сможет родить другого. Но ей не нужен другой. Ей нужен тот, ушедший ещё до того, как увидеть свет. Стонет, разрывается от горя сердце. Стрела ахат отбивает ритм так часто — разве может такой маленький идти так быстро?! Замедлите, остановите! Оставьте! Уйдите и оставьте её с ним!!! Она должна ещё раз поцеловать его, ещё хотя бы один раз… Хеферсеху пришлось силой увести её наверх. Она бредила и кричала, что стрела ахат бьётся неправильно, что надо замедлить маятник, иначе малыш собьётся с ритма, заблудится, потеряется. За то, чтобы увидеть, как её дитя поднимется и пустится в далекий путь, Меритахет отдала бы жизнь, не раздумывая. Ей не позволили вернуться. Она долго, бесконечно долго стоит у дверей гробницы, прислушиваясь, силясь уловить звук шагов маленьких ножек.

***

Даже спустя четыре тысячи лет она содрогалась, слыша ритмичное постукивание сухой палочки по деревянной раме — так они провожали в послевечный мир восьмерых детей, одного за другим. Первая утрата далась тогда ещё будущей царице особенно тяжело. Видя страдания любимой супруги, Хеферсех — Ашер-Ра — принёс и подарил ей котёнка из храма богини Эрхет. Грета узнала Нафрет. Кошка, похоже, стала для молодой четы настоящим членом семьи: царица почти не расставалась с любимой питомицей. Стоит ли говорить, что миниатюрная породистая хищница носила золотые украшения и ела четырежды в день из разной посуды! В воспоминаниях царицы о любимой кошке Грета заметила странную деталь. Избалованная до неприличия Нафрет отличалась пакостным нравом: запросто могла цапнуть когтями царя или загрызть певчую птицу. Но одного человека, служанку, породистая кошка не переносила на дух. Служанку по имени Хеджемей. «Это та самая гадюка, которая написала на твоей двери своё имя?!» — спросила Грета. Служанка Хеджемей действительно не нравилась Нафрет, но отказаться от её услуг августейшая семья по каким-то причинам не могла. Беседуя с царицей, Грета поняла, что эта особа попала к ним то ли по рекомендации, а то ли в подарок от сестры Ашер-Ра. Особую пикантность всей ситуации придавало то, что эта самая сестра должна была выйти замуж за своего брата и стать царицей, не влюбись он в девушку по имени Меритахет. «Найти бы их обеих в этом вашем загробном мире и все космы им повыдергать! — не церемонясь, заявила простодушная Грета, выслушав ответы царицы. — Так это твоя золовка тебя и заказала! И ещё неизвестно, отчего у вас помирали дети, может, дело вовсе не в тебе было!» Воспоминания о мертворождённых детях были для царицы Меритахет такими болезненными, что Грета нашла в себе силы перестать думать в этом направлении. Помолчав, она всё-таки спросила: «А почему ты не пошла к своим детям, когда мы вернули тебе ключ?» Ответ был едва различим за шумом окрепшего ветра. Грета почувствовала, как царица вздохнула: — Я боюсь уходить от солнца…

***

За пределами палатки было очень тихо. Грета, занятая беседой с царицей Меритахет, уже не так чутко прислушивалась к происходящему снаружи. Теперь, когда утомлённая воспоминаниями царица окончательно умолкла, Грете почудились чьи-то осторожные шаги. Не почудились. Кто-то в самом деле шёл, крадучись, и пробирался всё ближе к палатке. Со стороны костра не доносилось ни звука, вероятно, кочевники спали. Грета напряглась. Эшер должен прийти за ней — так работает его проклятие. Если уцелел Кэрри, то и он придёт с ним. Может быть, это они?! Они пришли спасти её! На песок у входа в палатку неслышно ступила чья-то нога, а потом человеческая фигура заслонила собой видимый Грете краешек звёздного неба. Лицо было обвязано платком, как у кочевника, лишь глаза поблескивали сквозь небольшую прорезь. Оглянувшись, человек сделал кому-то энергичный жест, а потом прижал палец к тому месту, где под платком были губы. Грета поняла, что надо вести себя тихо, и кивнула. Новый жест однозначно был истолкован ею как «Я — друг». Девушка вытянула ноги так, чтобы из-под покрывала показались связанные верёвкой щиколотки. Присев на корточки, освободитель сноровисто распутал узлы. Грета осторожно села, придерживая покрывало под мышками, и протянула ему руки. Пришлось повозиться с затянувшимися узлами, но вскоре пленница была свободна в своём передвижении. Сейчас они убегут. Вот только кровь должна вернуться в затёкшие ступни. Человек крепко подхватил её под плечи и вывел прочь из палатки. Густой дух крепкого кофе ударил Грете в нос раньше, чем он откинул закрывавший лицо платок. На истоптанном песке под звёздами стоял Джариль. Двое кочевников, удерживавших Грету в плену, валялись подле своего костра — неподвижность их тел наводила на мысль о том, что они уже не проснутся. Чуть поодаль сидела на корточках нагая, вся перемазанная копотью ведьма пустыни.