Путь через Тысячевратный Город

… Ашер-Ра, священный сын двенадцатого бога, отверзающий сам свои уста, что говорят истиное. Ашер-Ра, священный сын двенадцатого бога, отверзающий сам свои очи, что видят истинное. Ашер-Ра, священный сын двенадцатого бога, сам отверзающий свою дверь, за которой истинное солнце.

Ашер-Ра, священный сын двенадцатого бога, принимающий руки свои, недоступен для зла. Ашер-Ра, священный сын двенадцатого бога, владеющий памятью, победит свою смерть. Ашер-Ра, священный сын двенадцатого бога, владеющий сотворениями, изринет время и обратит его, и будет возрожден для вечной жизни.

Нет времени и нет смерти для Ашер-Ра, священного сына двенадцатого бога. Единогласно отрицает смерть для Ашер-Ра каждый живущий в стране достойных людей. Единогласно отрицают время и смерть для Ашер-Ра города Инго, Эши и Хоки. Первым во всей земле отрицает время и смерть для Ашер-Ра Тысячевратный город…

Расшифровка иероглифического текста «пожеланий возрождения». Тайник 119, западная стена зала царя, некрополь Тысячевратного города, Аш-Маарат.

***

С крутого обрыва урочище, в котором остановился небольшой караван, было видно как на ладони. Тлел костерок, на углях грелись два кофейника. Безмятежно отдыхали два верблюда, а кочевники спали сидя. Чуть поодаль чернело что-то вроде кособокой палатки. Верблюд, отбитый у стен Тысячевратного города, галопом принёс Эшера и Кэрри к этому месту. Памятуя о встрече со странными хищниками, которые боялись воды из колодца, друзья облились спасительной влагой с ног до головы и обдали верблюжью шерсть. Ночная жизнь пустыни, к которой они приноровились за время пути в Тысячевратный город, замерла и затаилась. Не слышно было воя вездесущих шакалов, в воздухе не парили ночные птицы. То и дело накатывала волна отвратительного запаха гнили, но ветер быстро относил вонь в сторону. Дробный перестук раздвоенных копыт эхом отдавался от каменных уступов и скал. Эшеру и Кэрри оставалось только надеяться, что кочевники так же, как и шакалы, попрятались в одни им ведомые убежища и оставили дорогу без присмотра.

***

Эшер не знал, как, вероятно, не знал никто из его про́клятых предков, о чём следует подумать в последние часы жизни. У него никогда не было родственников кроме матери — а что с ней теперь? Где она? Попала ли на суд Божий, или её заражённая проклятьем душа потерялась и блуждает где-то среди всех этих аш-мааратских ужасов? Пытаясь отрешиться от происходящего, потомок первого Эшера Деверо искал в памяти что-то совсем далёкое от древнего мира и ночной пустыни. Ему вспомнился пышный фейерверк, потом улицы родного города, потом синематограф — как же это сложно представить себе в руинах Тысячевратного города. Вспомнился любимый досуг, блокнот и набор карандашей, библиотека — нет, о статуе последнего стража сейчас думать не следует. Портной снимает мерки — запредельно скучное мероприятие, но придётся потерпеть. А вот он, ещё ребёнок, бегает по парку, бросает палку щенку, а тот приносит — весело. Жаль, что тот щенок умер. Эшер тогда рыдал до пузырей из носа, но ничего нельзя было поделать. Он мог бы завести нового, и не завёл из-за какой-то странной, даже извращенной гордости. Наверное, хотел кому-то доказать, что щенок нужен всенепременно тот, смешной и лопоухий, погибший в угоду злопамятным аш-мааратским мертвецам. Воспоминания проходили перед внутренним взором Эшера, которому не нужно было выбирать путь. Вот он собирается куда-то… Кажется, в театр. Это профессор Эверинг, старый друг семьи, вытащил их с матерью на представление. Или это была опера? Вообще-то Эшеру нравился театр, но его нисколько не волновало облако сплетен, интриг, ужимок, намеков и прочего, в которое было окутано любое место, где появлялись люди света. Он не слишком любил все эти светские дела, бесконечный подбор костюмов, суета, приветствия, церемонные поклоны и прочее, и прочее. Помнится, они втроём устроились в ложе и долго — непредвиденно долго — ждали начала спектакля. Известная постановка, известная актриса в главной роли… Эшер даже не помнил толком названия. Память упорно, настойчиво подсовывала воспоминание о том, как какой-то человек, прижимая руки к груди, извиняется со сцены: замена состава. Актриса больна, та самая, ради которой собралась бо́льшая половина публики.

***

Дорога, как и было изображено на карте, имела две развилки. На обеих спутников как будто ждали: стаи подвижных, смердевших тлением созданий, набрасывались из темноты, клацая зубами у самых верблюжьих ног. Эшер, правивший поводьями, не выбирал дороги, предоставляя вьючному животному удирать как тому заблагорассудится. Кэрри, сидевший позади, прилагал все усилия, чтобы не вывалиться из неудобного и непривычного седла. Однажды голодная тварь прыгнула и попыталась сцапать молодого слугу, но тому удалось отбиться смоченной в воде жердью. Грозная, непонятная, да и, пожалуй, нечеловеческая жуть преследовала и окружала их. Яркая луна, подобная огромному золотому блюду, катилась в безоблачном небе, беспрепятственно пробираясь через древние аш-мааратские созвездия. После развилок хищники пропадали без следа, а верблюд — самый флегматичный из всех скакунов мира — успевал даже несколько успокоиться. Свет костерка они увидели издали, спешились, и теперь Эшер лежал на животе, сверху рассматривая место ночного отдыха небольшого каравана. В том, что это те самые кочевники, которые увели Грету, не было никакого сомнения. Эшер прекрасно рассмотрел головной убор с красным пером, да и сыпь на лице одного из похитителей — покупателей — бросалась в глаза даже в скупом свете красных углей. Если Грета не перешла в другие руки, то она, вероятно, должна быть в палатке. Словно в ответ на его мысли, под тяжёлым пологом зародилось движение. Из-под тени навеса показались ступни ног, и Эшер смог рассмотреть связанные лодыжки. Один из кочевников мгновенно очнулся ото сна, оглянулся в сторону палатки, потом подошёл к ней. Пленница о чем-то его попросила. Эшер, как ни напрягал слух, не разобрал слов, но охрипший жалобный голос походил на Гретин. Погонщик верблюдов раздражённо сплюнул на песок, однако, по всей видимости, внял просьбе и принёс невольнице флягу с водой. Мельком удалось увидеть девушку: и Эшер, и Кэрри узнали высветленные волосы, окрашенные у корней. Это была Грета. Напоив пленницу, кочевник сел варить кофе. Его товарищ спал, уронив голову на грудь. Эшер взвёл курок. — Я возьму того, который не спит, — шепнул он Кэрри. Тот кивнул, крепче сжимая своё единственное оружие, если опахало можно так назвать. — Потом пойду вперёд, а ты стреляй во второго. Мне смерти не будет. Фраза, которая фактически была его девизом всю осознанную жизнь, прозвучала неуверенно. Эшер боялся, что, даже избегнув всех невероятных опасностей минувших суток, он найдёт-таки свою смерть именно сейчас. Как сработает его проклятие? — Хочешь, я выстрелю? — тихо произнёс Кэрри. Эшер подавил вздох. Конечно, он хотел. С какой радостью он вообще отправил бы за Гретой одного только Кэрри, но до сих пор проклятье невозможно было обмануть. Даже если связать его и посадить в подвал, события непременно сложатся так, что именно он пойдёт её выручать и выручит. Весьма вероятно, что ценой собственной жизни. Прицеливаясь, Эшер отстранённо подумал, что вот сейчас впервые убьёт человека. Когда Кэрри просил дать ему сделать первый выстрел, голос верного слуги вздрогнул — ему трудно решиться нажать на курок? Отгонять ненужные мысли почти не пришлось. Что-то в фигурах кочевников и в их поведении было… Как будто неправильным. Не то чтобы Эшер ненавидел их: он скорее боялся, а ещё подступала к горлу острая и необъяснимая брезгливость. Просто они казались какими-то… Наверное, странно пугающими. Один двигался слегка заторможенно, другой спал в неестественной позе. У Эшера не нашлось времени обдумать эти мысли, но, нажимая на курок, он испытывал странное чувство, как будто исправляет чей-то недосмотр. Да-да, именно недосмотр, ошибку. Эти кочевники должны быть мертвы, а они живы. Они должны быть мертвы, а вот, понимаете ли, пьют свой кофе, вместо того, чтобы… Нет, чушь, помешательство, сумасшествие, ипохондрия, чёрт знает что лезет в голову!

***

Тот театр. Публика свистит, кое-кто демонстративно встаёт и пробирается к выходу. Примадонна столичной оперы больна и не может выступить. Её должна заменить какая-то малоизвестная певица, и Эшер, по чести сказать, не почувствовал большой досады. В тот вечер юноша-Эшер сидел в тёмной ложе и размышлял о том, как сильно его собственная жизнь похожа на театральную постановку. Предсказанные события происходят, он отыгрывает их в меру способностей, а таинственный постановщик никогда не показывается публике. Вот только в настоящем театре актёры всегда могут смыть грим, передохнуть, пропустить спектакль по болезни или даже вовсе распрощаться с профессией, а он, Эшер Деверо…

***

Эшер тщательно прицелился и выстрелил. Возившийся с кофейником человек не вздрогнул, — лишь покачнулся без крика, а потом медленно наклонился и рухнул лицом в костёр. Его товарищ проснулся от звука выстрела, но не успел ничего толком предпринять. Пока заторможенный кочевник мотал головой, Эшер успел заново взвести курок, прицелиться и снова выстрелить. Кэрри, закусив губу, дважды стукнул кулаком по каменному уступу. Эшер мог поклясться, что промахнулся. Он ясно видел столбик песчаной пыли, взметнувшийся у самых коленей второго кочевника. Но тот, неестественно выгнувшись, повалился на бок, принялся сучить ногами и всхрапывать. Притворяется раненым? Не так ли было с отцом? Друзья вышли из-за каменного уступа, который скрывал их от глаз погонщиков верблюдов, спустились вниз. На негнущихся ногах подойдя ближе к костру, Эшер направил дуло пистолета в лоб одному из кочевников, отвернулся и надавил на курок. Выстрела не последовало. Потомок золотоискателя сжал зубы, подавляя рвотный позыв, снова попытался выстрелить, но тщетно. Неумелый палач не снял предохранитель. Поняв-таки, что произошло, Эшер нажал на нужную кнопку и хотел ещё раз попробовать выстрелить, но подоспевший Кэрри окриком остановил его: — Ты что делаешь?! Зачем?! — Так погиб мой отец, — объяснил Эшер, пытаясь подавить дрожь в руках. — Ты знаешь, как это… Как это было. Надо… Добить их. — Они мертвы! — Кэрри переводил взгляд с одного погонщика верблюдов на другого, зачем-то коснулся пальцами шеи того, что был ближе к нему и отдёрнул руку, как будто в суеверном страхе. — Кожа холодная! Быстро ли остывает тело человека? Вот, кажется, минуту назад они были живы, и этот самый мертвец пил горячий кофе. Что-то внутри Эшера вопило о том, что всё происходит неправильно, всё складывается слишком просто, всё… Где же подвох?! Или проклятие должно было сработать именно так?! Несколько заметок, вырезанных из разных газет, заключение врача, некролог… Что он знал о гибели отца? Как так вышло, что один из похитителей матери остался в живых, затаился и выстрелил, стоило Эшеру-седьмому зазеваться? В безопасности ли он, Эшер-восьмой, после того, как отреставрировал фреску в гробнице?! — Может, нужно поберечь патроны, — пробормотал Эшер едва слышно, и, не выдержав внутреннего противоречия, спустил взведённый курок. Стараясь не смотреть на кровавое месиво у своих ног, потомок золотоискателя шагнул к другому кочевнику. Поджав губы, Кэрри отвернулся. Когда Эшер сделал всё, чтобы не повторить судьбу своего отца, они, стараясь не встречаться взглядами, пошли к палатке. Внутри сидела, неловко подвернув под себя связанные ноги, закутанная в старое покрывало девушка. Глаза тревожно сверкнули. — Ребята? Это вы?! Кочевники связали Грету по рукам и ногам. Пришлось потратить немного времени и обыскать небольшой лагерь, чтобы найти нож и перерезать веревки. Потом были судорожные, крепкие до боли объятия, торопливые, почти ничего не значащие слова, принятые в спешке решения и радость, с которой пережившие катастрофу встречают друг друга. Эшер отдал Грете свой мокрый пиджак — когда она надела его поверх покрывала, получился оригинальный и очень экстравагантный наряд. — Грета, — Кэрри тревожно осматривался, сжимая своё заветное опахало. — Надо скорее бежать! Тут творится какая-то чертовщина! Они рассказали ей обо всём, что видели. Освобождённая пленница знать не знала ни о какой чертовщине, но, заметив испуг своих друзей, побледнела и согласилась скорее пробираться в безопасное место. Верблюд, на котором добрались Эшер и Кэрри, не мог вынести троих. — Тут ещё два, — Эшер предложил разгрузить поклажу и по праву захватчиков угнать из маленького каравана остальных верблюдов. — Я одна не поеду! — сразу же спасовала Грета. — Я не умею им управлять! — Я умею! — браво заявил Кэрри, который уже сбрасывал тюки со спины вьючного животного. — Давай со мной! Грета с сомнением поджала губы и покачала головой. Дождавшись, когда всё будет готово, она опасливо подошла и погладила нового скакуна по шее, нашептывая что-то неразборчивое. Эшер переглянулся с Кэрри — тот лишь пожал плечами, — потом подошёл к девушке и тихо спросил: — Грета, ты… Очень плохо они с тобой обращались? Потомок золотоискателя кивнул в сторону костра, где остались тела кочевников. Грета поджала губы, посмотрела искоса. — На руках не носили, — она вытерла под носом тыльной стороной ладони. Отвела глаза, скрестив руки на груди. Печально посмотрела на сбитые в кровь ступни. — Мы бы пришли раньше, если бы смогли, — Эшер осторожно сжал её локоть. Не было времени извиняться, но всё-таки мучительно хотелось заполнить хоть какими-то словами повисшую паузу. Грета поёжилась, видимо, вспомнив события минувшего дня, но быстро взяла себя в руки и кивнула. Второй верблюд оказался куда менее покладистым, чем первый. Он брыкался, плевался и пытался укусить, а Кэрри, мнивший себя умелым наездником, с огромным трудом сумел найти с ним общий язык. Грета заявила, что ни за что на свете не сядет с ним, потом ловко вскарабкалась в седло за спиной Эшера, и, наконец, они рысцой двинулись обратно в руины Тысячевратного города. Густая аш-мааратская тьма непроницаемым осадком опустилась на землю, окутала путешественников. Высокая луна середины ночи плыла над их головами, таяли звуки, а на языке держался горький привкус — то ли Эшер прикусил губу, то ли наглотался песка с порывом ветра. Кажется, проклятие всё-таки не сработало. Грета сидела у него за спиной, была спасена его Агата — поддельная Агата, но всё-таки, — а Эшер остался в живых. Значит, они разгадали эту древнюю загадку, и теперь он если не до конца свободен, то хотя бы не обречён на смерть. И это… Всё? Вот так просто?! Обратный путь был страшнее, чем путь вперёд. Вздорный верблюд, на котором ехал Кэрри, плохо слушался седока, хрипел, шарахался из стороны в сторону, то обгоняя, то отставая. Хищники обступили дорогу двумя шеренгами и Эшер, всё ещё не осознавший, как и почему до сих пор жив, вдруг ясно понял: нельзя смотреть им в глаза. Чудовищ оживлял взгляд и питал страх, а двигало ими желание пожирать, но способность наброситься они получали лишь после зрительного контакта. Он не рассуждал, откуда у него взялось это знание, лишь отчаянно постарался отрешиться от кошмара и снова начал вспоминать тот далёкий вечер, проведённый в опере с матерью и профессором Эверингом.

***

Малоизвестная певица оказалась жемчужиной, потаённым талантом, настоящей звездой, по непонятной причине ранее скрытой от публики. Глубокое драматичное сопрано, чувственные жесты, набелённое лицо и карминно-красные губы. Она играла так, что даже самые скептически настроенные зрители смахивали непрошенные слёзы. Она играючи бралась за сложные комбинации, пела стоя на месте и в движении, а когда вышла на поклон, зрители уже не помнили ту, ради которой покупали билеты. Эшер помнил, как цветы, приготовленные в дар примадонне столичной оперы, летели к ногам той, другой. Она улыбалась, поднимая их снопами, словно пшеничные колосья. Зал, взбудораженный сначала разочарованием, а потом ошеломительным успехом постановки, стоя аплодировал до боли в ладонях. Из фойе в зал проникли десятки ушлых цветочниц, и каждая после ушла с пустой корзиной. Особенно отчётливо Эшеру запомнилось, как на сцену градом полетели багровые розы — новый сорт, выведенный к началу театрального сезона и тут же окрещённый по имени новой примадонны. Чем ему так остро запомнился этот день? Уж не тем ли, что хлопая вместе с прочими зрителями, он отчаянно желал, чтобы его самого, Эшера Деверо, «сняли с роли»? Пусть он заболеет. Пусть охрипнет, как та, прежняя примадонна, даже пусть это было бы навсегда. Пусть кто-то другой будет носить проклятие. Не он.

***

Чудовища дышали обжигающим холодом, и Эшер замёрз бы до костей, если бы Грета не обнимала его сзади. Девушка не просто приникла к его спине — она распласталась горячим, живым и остро осязаемым телом вдоль его позвоночника. Эшер чувствовал плечом её неровное, немного влажное дыхание. Грета не сказала ему ни слова за всё время пути, ни разу не вскрикнула, но само её присутствие как будто что-то изменило в его теле, превратило его волю в стрелку компаса, указующую синим концом на Тысячевратный город. В безопасность. Они должны пробраться в безопасность. Кэрри где-то вдалеке понукал верблюда, и в его окриках всё чаще проскакивали нотки паники. Голос верного слуги слышался всё тише — всадники отдалились друг от друга. Эшер слишком поздно понял, что не сможет обернуться и не придёт на помощь отставшему товарищу. Он скакал в Тысячевратный город и уносил в безопасное место Грету, и уже не мог рискнуть её и своей жизнями, чтобы выручить Кэрри. Лучше не поворачивать головы, лучше не видеть, что чудовища сделают с его бедовым другом. — Не смотри им в глаза! — крикнул Эшер как мог громко. — Кэрри! Нельзя смотреть им в глаза! Юноша уже не ответил. Эшер с содроганием прислушивался к рычанию чудовищ позади себя, и только тягучее тепло Гретиного тела удерживало его самого от паники. Две шеренги тварей сомкнулись за ними, кто-то клацал зубами, кто-то грыз кости в ущелье и дрался за кусок пищи. Самые мелкие создания неслись прямо за скачущим во весь опор верблюдом, норовя укусить его за ляжки. Наконец, впереди показались руины стен. Тысячевратный город надвигался на них, чётко выделяясь на фоне глухой враждебной тьмы пустыни. Даже разрушенный до основания, он казался вызовом хаосу, памятником того, что древние люди называли порядком. Безопасностью. Уже подъезжая к самым воротам, судорожно сжимавший поводья Эшер почувствовал, как горячие пальцы Греты скользнули по его запястью, огладили стиснутый кулак. Она крепко обнимала его сзади одной рукой, а губы прошептали в самое ухо: — Возьми меня за руку… Её ладонь настойчиво втиснулась в его за мгновение до того, как они миновали городскую черту. Когда они проехали под полуразрушенным сводом, Эшер почувствовал, что по телу освобождённой пленницы прошла волна дрожи, а из груди вырвался вздох облегчения — такого сильного, что его собственное облегчение не шло ни в какое сравнение с её чувствами. Потомок золотоискателя мимоходом подумал, что всё-таки она очень отважная девушка, эта профессиональная мошенница Грета Темп. Ему… Наверное, очень повезло с Агатой. Девятьсот девяносто девять девушек из тысячи не были способны на то, что умела она. И ей тоже было страшно. Они остановились у колодца в своём прежнем лагере. Эшер торопливо спрыгнул на землю, бросился к ручке колодезного ворота. Грета тоже спустилась, а потом верблюд рухнул, как подкошенный. Оглянувшись, потомок золотоискателя понял, что кошмар вовсе не кончился. Чудовища хлынули в Тысячевратный город. Они проходили под арками и выбирались из нарисованных дверей, прыгали со стен внутрь, заполоняли улицы и площади. В тёмных пустотах кто-то шуршал, слышалось рычание и лязганье зубов, скрип когтей и шипение. Мутные глаза выглядывали из уцелевших оконных проёмов, словно полчища противоестественных уродов решили поиграть в людей. Эшер, веривший, что если не смотреть на омерзительных созданий, они не набросятся на него, уже не мог отвести взгляд. Твари были разными: высокими и приникающими к земле, мощными и тонкими, более или менее похожими на людей. У некоторых на низких широких лбах виднелись рога и выступы. Другие, узкомордые, поводили острыми шакальими ушами. Некоторые, заросшие густой шерстью, покачивали головами на неестественно длинных и по-змеиному гибких шеях. Хищные глаза светились, словно гнилушки в старом лесу. Отвратительный запах тления бил в нос, и Эшер почувствовал, что задыхается. Полубесплотные, наполовину растворённые в темноте прежде, они стали как будто живее и материальнее в пределах древней столицы. Тьма и хаос, захватившие Тысячевратный город, кольцом окружили двух уцелевших путешественников. Верблюда сожрали заживо и без остатка — несчастный скакун даже не успел закричать. Грета порывисто схватила Эшера за локоть, приникла щекой к тому месту, где он носил под одеждой ключ к бессмертию. Потомок золотоискателя тянул из темноты колодца ведро, глухо плескалась вода. — Назови меня по имени! — выкрикнул он, озарённый внезапной догадкой. Гретино лицо исказила гримаса непонимания. — Зачем?! — Пусть вместо меня будет Ашер-Ра. Он наверняка знает, что делать! Грета медлила. Чудовища жадно клацали зубами в двух саженях от колодца. Эшер вытащил-таки ведро воды и принялся горстями разбрасывать её вокруг, отгоняя голодных тварей брызгами губительной для них влаги. До поры это сдерживало чудовищ. — Дай мне посмотреть на ключ, — попросила Грета, тесно прижимаясь к Эшеру. — После всего, что было… Дай мне его. Он вытер мокрые руки о штаны, закатал рукав. Чудовища беспокойно облизывались. Открепив шёлковый мешочек, в котором хранился проклятый артефакт, Эшер протянул было его Грете, но вдруг встретился с ней взглядом. И замер. На её лице был испуг, была, пожалуй, тень надежды и толика отчаяния. Весь её образ соответствовал образу испуганной девушки, она вздрагивала и беспокойно оглядывалась по сторонам, но глаза… Эшер видел их однажды наяву и ещё раз видел во сне, и теперь узнал. В этих глазах ярко отражалась высокая луна. — Дай, я хочу посмотреть, — снова попросила Грета, как ни в чём не бывало. — Ты дашь мне? Её ноги касались его ног. Она практически стояла в его объятиях, согревая Эшера теплом, живая, почти родная после всего, что с ними случилось. Но почему же в её глазах так ярко отражалась луна, замершая высоко над их головами?! — Давай сюда, ну, — в её голосе скользнуло нетерпение. — Я хочу посмотреть. — На что? — он сжал ключ крепче. — На что ты хочешь посмотреть? — Дай, — она прижалась к нему ещё теснее, погладила пальцами его руку, сжимавшую ключ к бессмертию. Две луны ещё ярче сверкнули в её распахнутых глазах. — Дай его мне сейчас. Дай. Морок, наваждение, беспомощность и неожиданно сильная, противоестественно сильная чужая воля обрушились на Эшера. Он так и замер с ключом к бессмертию в полусогнутой руке, а девушка по-змеиному обвилась вокруг него, обняла, обволакивая своим телом, волосами, голосом. — Дай… От этого полустона-полурычания у него побежали мурашки по коже и встали дыбом волосы. Пальцы обеих её рук намертво вцепились в его запястье, она уже касалась ключа к бессмертию, но по какой-то причине не могла забрать силой вожделенный артефакт. Мысли путались. Эшер судорожно старался проснуться, очнуться от сна, от бреда, вернуться к реальности, отличить явь от мучительного видения. Гретины глаза слишком ярко светились лунным светом, таял на языке вкус какого-то горького лекарства, чудовища роняли на песок капли слюны, далекий пароход давал сигнальный гудок, падали тяжёлые дождевые капли, горло стискивала потребность быть рядом с ключом к бессмертию, темно-красные розы градом сыпались на сцену и властный женский голос приказывал: — Дай… Отдай его мне… — Ты… — Эшер выдохнул слова с последним воздухом из лёгких. — Ты — не Грета? Она приподняла уголки губ, потом медленно, очень медленно качнула головой. Движение плеч, плавный поворот бёдер раз, и ещё раз — на песок упало покрывало, служившее ей одеждой. Нагие груди обожгли его локоть. — Да-а-ай… Свободной рукой Эшер попытался оттолкнуть её. Девушка изогнулась, и его дрожащие пальцы скользнули за ворот пиджака. Мокрый и запыленный пиджак упал на песок у их ног, а ладонь Эшера нащупала плотный уродливый шрам на руке девушки, у самого плеча. — Почему ты не отдаёшь мне ключ? — ведьма заговорила ласково, уже не скрываясь. — Разве ты не хочешь избавиться от него? Я заберу его и уйду. — А что потом? — Эшер грубо оттолкнул ведьму, но она снова шагнула к нему и снова обняла. — Потом… — ведьма тихо рассмеялась. — Потом… Эшер смог высвободиться из липких объятий, схватил ведро и окатил стоявшую перед ним женщину с ног до головы. Священная вода из колодца Тысячевратного города, отпугивавшая чудовищ, не причинила ей вреда. Разве что с неё окончательно слетело обличие Греты. Эшер узнал ту, что однажды явилась ему во сне. Он ведь сделал то, что она ему сказала, — провёл её за руку в Тысячевратный город. Ведьма пустыни добилась своего. — Ты обещала, что я не пожалею, — ему показалось, что существует возможность договориться. Может быть, он ещё сможет обменять ключ к бессмертию на свою неприкосновенность? — Не пожалел бы, если бы отдал мне ключ по-хорошему. Теперь поздно, — ведьма зловеще улыбнулась и сделала какой-то знак. Чудовища подобрались вплотную. Опорожнённое ведро хрустнуло под чей-то тяжелой ступнёй. Эшер хотел попятиться, но его руки и ноги уже крепко держали обсидиановые когти. — Теперь ты наяву переживёшь ужас смерти, — объявила ведьма, поглаживая побелевшие пальцы Эшера, намертво сжимавшие ключ к бессмертию. — Мои дети выпотрошат тебя, сожрут твоё мясо кусочек за кусочком. Я посмотрю, как ты издохнешь, а потом пойду царствовать за вас обоих. Ты ещё будешь умолять меня… Будешь скулить о пощаде… Ты… Она вдруг осеклась и вздрогнула. Непонимающе огляделась вокруг, подняла голову и посмотрела на высокую луну. Ночное светило едва перевалило за зенит — до утра было ещё несколько часов тёмного времени. Но безумные, широко распахнутые чёрные глаза ведьмы неотрывно уставились куда-то за спину Эшера. Над Тысячевратным городом поднималось огромное, заполонившее собой весь горизонт от края до края, пульсирующее, обжигающе-горячее солнце. Красное, словно картографическая тушь. Издалека донёсся одному только Эшеру слышимый голос: — Эшер!!!

***

— Ашер-Ра!!! Он резко выбросил вперёд руку и схватил за локоть стоявшую перед ним нагую женщину. Хеджемей вырывалась, пластая когтями его одежду, билась и кусалась, хлестала волосами, но он крепко держал её и не отпускал, пока она не обмякла, прерывисто дыша, тесно приникнув к нему. Женщина спряталась в тени его тела — последней тени, заслонявшей её от священного солнца. Разящие лучи истребили чудовищ, разогнали мрак и осветили чёрное небо. Ни один выходец из тьмы не успел добраться до двери. Тысячевратный город снова очистился от смерти, как бывало каждое утро на протяжении тысячелетий. На лице Хеджемей застыл первобытный ужас. Она зажмурилась, отдаляя конец, пытаясь уберечься от неминуемой смерти. Ашер-Ра медленно обнял её, не выпуская из пальцев ключа царицы Меритахет, перехватил чёрные волосы и положил её голову себе на плечо. — Ты хотела увидеть солнце, — негромко произнёс он, поворачиваясь. — Смотри.

***

Конец женщины был ужасен. Бездымно сгорела, обуглилась её кожа, прогорела гортань и распалось лицо. Разошлись шрамы на руках и ногах, а потом тело разрушилось и рухнуло на песок, разъединённое. Ложь, помогавшая ей оставаться в живых, была разрушена. Научившаяся жить во тьме, она погибла навсегда и теперь никакая сила не могла привести в движение её останки. Ашер-Ра постоял немного над обугленными костями своего страшного врага, а потом вдруг услышал негромкий щелчок. Младшее дитя Хеджемей, человек, имевший возможность ходить под солнцем, стоял в двух шагах, направив на него длинное ружьё. Не вступая в разговор, Джариль нажал на курок, но выстрела не последовало. Передёрнул затвор и снова попытался выстрелить, но снова безуспешно. Фреска в гробнице. Ашер-Ра не будет смерти, пока он не спасёт Меритахет из заточения. Третья попытка выстрелить также не увенчалась успехом, ведь данный порядок вещей одинаково властен над всеми живущими под солнцем. Бросив бесполезное оружие, Джариль оскалился и выхватил обсидиановый нож. Безоружный Ашер-Ра стоял вполоборота, готовясь встретить его выпад. Проводник по-змеиному наклонился в сторону, потом напал, целясь в ключицу. Ашер-Ра отскочил, попытался перехватить его запястье и пнул Джариля под рёбра. Отброшенный противник снова прыгнул на него, на этот раз едва не пырнув остриём ножа в живот. Ашер-Ра уклонялся и отступал, переступая ногами по песку. В правой руке он по-прежнему сжимал ключ к бессмертию. Видя, что никакого оружия у бывшего подопечного при себе нет, Джариль отошёл на пару шагов, сбросил с плеч вещевой мешок с притороченным к боку кофейником и, перехватив обсидиановый нож, снова изготовился к прыжку. Раздался негромкий звук, с каким в ночном саду падает на землю спелый плод. Узкие глаза нападающего бездумно закатились. Джариль, уже поднявший руку для смертельного удара, замер, покачнулся и осел на землю, а за его спиной возник юноша, вооружённый длинной жердью — древком царского опахала. Им-то он и врезал проводнику по затылку. Перемазанный грязью, копотью и верблюжьей кровью с головы до ног, но живой и невредимый Кэрри улыбался солнечным лучам. — Ну вот… Кажется, отбились! — он победно поднял над головой своё импровизированное оружие. — А ты… А Грета где?! Ашер-Ра поднял лицо к солнцу. Он был уверен, что почувствовал бы смерть любимой супруги. Меритахет ждала его, и теперь, победив всех врагов, он мог прийти за ней и снова попытаться убедить идти с ним через тьму. А солнце... Кажется, он догадывался, где следует искать пропавшую Грету, и вместе с ней царицу. Священное солнце постепенно меняло свой цвет, становясь из красного ослепительно-желтым, потом белым. Как и накануне, в город со свистом и гиканьем въезжало войско кочевников.