Путь через Тысячевратный Город

… Как мог ты, мужчина, любовь к которому привела меня под солнце, предать меня? Как мог ты, мужчина, ради любви к которому я отреклась от прежней жизни, изгнать меня из сердца? Как мог ты, мужчина, живущий под солнцем, после того, как я стала твоей, отвергнуть меня?

Как сильно я хочу пойти против времени и вернуть твою любовь. Как сильно я ненавижу тех, кто окружает тебя теперь, но я благословлю их, если они уступят мне тебя. Как сильно я страдаю, потому что ты глух к моим укорам, а боги глухи к моим молитвам.

Так сильно болит моя грудь, что дыхание кажется мне страданием. Так глубоко я несчастна, что чистая вода кажется мне отравой. Так много я плакала, что теперь мне кажется чёрным небо над Тысячевратным городом…

Расшифровка иероглифического текста свитка 179. Участок 11/58к, Тысячевратный город, Аш-Маарат.

Примечание: сравнительный анализ почерка даёт основания предполагать, что это письмо принадлежит женщине по имени Аннихет, также писавшей доносы и просьбы о помощи царскому дому первой династии правителей Тысячевратного города.

***

Остаток дня троих чудом уцелевших путешественников держали под охраной, а вечером отправили — отконвоировали — в Розам. Путь по дороге оказался значительно короче, чем по дикой гористой пустыне, а скорость покладистых рабочих лошадей значительно превосходила скорость пешего путника. Не самой поздней ночью вдали замаячили городские огни, а утро Грета, Эшер и Кэрри встретили в приёмной консульства своей родины. То, что было с ними в следующие несколько дней, обернулось скучнейшей бюрократической рутиной. Доктор Фейлин убедила и консульство, и местные власти, будто бы профессор Мёртон Эверинг и Эшер Деверо — потомок фантастически удачливого Эшера-первого — узнали, где в песках Аш-Маарат можно найти новые баснословные сокровища. В богато поставленных кабинетах её слова не восприняли всерьёз, но через какое-то время слухи просочились наружу, на пыльные розамские улицы. А дальше началась цепная реакция: с каждым днём всё больше говорили о сокровищах, всё больше авантюристов загорались идеей идти в пустыню. Запрет пересекать границу, за которой царствовали племена кочевников, окончательно убедил население, что слухи появились не на ровном месте. За считанные часы были раскуплены и разворованы все лопаты, кирки, совки и всё, чем только можно копать. Несколько дней местные власти пытались остановить золотую лихорадку, а потом рассудили, что лучше возглавить толпу желающих обогатиться и хоть как-то регламентировать происходящее. А если — как знать! — в пустыне и правда будет найден клад, то не пропустить сквозь пальцы лучшие куски. Итак, заручившись военной поддержкой, доктор Фейлин отправилась в Тысячевратный город на поиски своего пожилого коллеги и его спутников. Она опоздала всего-то на сутки. Сообщая ей о смерти профессора Эверинга, трое путешественников отводили глаза, не решаясь посмотреть в лицо женщине-археологу. Покосившись на Кэрри, Грета заметила, что юноша всхлипывает и смахивает слёзы, заново проживая трагическую смерть самого старшего члена их маленькой экспедиции. У Эшера тоже было тяжело на душе, а сама Грета чувствовала в первую очередь огромное облегчение от того, что они наконец-то оказались в безопасности. А ключ к бессмертию царица Меритахет, по всей видимости, забрала с собой — никто из них не видел злополучный артефакт, когда они покидали гробницу. Впрочем, венценосная пара могла засунуть его в одним только им ведомый тайник. Как знать. По прибытии в Розам все трое перенесли череду утомительных бесед, походивших на допросы. Не дознавшись, где же спрятан тот самый выдуманный доктором Фейлин клад, их отпустили, недвусмысленно посоветовав в ближайшее время покинуть страну. Немалое удивление вызвало то, что сумма, оставленная Эшером в банке Розама, оказалась меньше почти на шесть тысяч аргенто. С некоторым трудом выяснив подробности у служащих, потомок золотоискателя узнал, что за несколько часов до него в банке побывал их бывший проводник. Вооружённый соответствующими документами и сопровождаемый доверенными свидетелями, а также нотариусом, Джариль получил-таки плату за то, что якобы привёл в Розам троих своих подопечных живыми. С Эшера также взыскали чувствительный штраф за уклонение от платы. Вероятно, это повредило его репутации, но денег по-прежнему с избытком хватало на обратную дорогу. Билеты на корабль были куплены в тот же день, а также все трое наконец смогли переодеться и вымыться. Правда, с отъездом вышла заминка. Длинные глубокие царапины, оставленные когтями Нафрет на руках и груди Кэрри, начали воспаляться, а после и загноились. Кошка, много времени проводившая в гробнице, принесла на лапах болезнетворные миазмы. Как юноша ни храбрился, его состояние ухудшалось. Наконец, Грете и Эшеру удалось убедить его обратиться за медицинской помощью в местный госпиталь. Там, разговаривая на невообразимой смеси из пяти или шести языков, врач потребовал от больного остаться на несколько дней под наблюдением.

***

Оставив своего бедового товарища в стенах госпиталя, Эшер и Грета без спешки двинулись по улицам. Теперь они были свободны и до отъезда оказались предоставлены сами себе. Над городскими площадями, разогретыми солнцем словно огромные каменные сковороды, дрожало густое марево. Отчего-то никто из них не знал, что теперь следует говорить и как вести себя друг с другом. Пытаясь разрядить неожиданно неловкую обстановку, Эшер угостил спутницу соком, а потом они пообедали в том самом кафе, где ранее бывали в компании Кэрри и профессора Эверинга. Грета, знавшая тысячи уловок и ужимок, позволявших непринуждённо болтать со светскими щеголями, отмалчивалась. Время от времени бывшая авантюристка бросала взгляд в лицо потомку золотоискателя, и он торопливо отводил глаза, но девушка отчего-то не чувствовала никакого желания язвить. Непонятное смущение перед противоположным полом, вводившее Эшера в столбняк, как будто передалось Грете. Хладнокровная и расчётливая в сложнейших аферах, девушка всё больше волновалась и уже не могла контролировать ни дыхание, ни сердцебиение. Она слишком поздно заметила, как густо прилила к щекам кровь, и никак не смогла этому помешать. Градус неловкости всё повышался. Когда они расправились и с обедом, и с десертом, Эшер кивнул на громоздкое здание археологического музея. Произнёс с натянутой усмешкой: — Сходить, что ли… Посмотреть экспозицию. Хочешь? Эта фраза стала последней каплей. Запечатанный сосуд, в котором хранилась вся Гретина находчивость, треснул, и она вдруг звонко рассмеялась. Эшер приподнял бровь, но не смог удержать церемонное выражение лица и тоже расхохотался, хоть и не знал до конца, над чем. Грета несколько раз пыталась ответить на вопрос, но заливистый смех затыкал ей рот. — Да ну их, эти пыльные… — она бы сказала, что пылится на музейных витринах, однако новый приступ хохота не дал ей этого сделать. Эшер с облегчением махнул рукой и отвернулся от хранилища древностей. — Давай просто прогуляемся? — предложил потомок золотоискателя и добавил, не желая расставаться с долгожданной непринуждённостью: — Купим себе что-нибудь современное! Грета опрокинула себе в рот остатки кисловатой от лимонного сока воды, улыбнулась и снова прыснула от смеха. Эшер, не больно-то предупредительный во время путешествия, первым встал и подал ей руку. Поднимаясь, девушка случайно задела локтём его живот. Чувствуя приближение новой волны неловкости, бывшая авантюристка подмигнула мгновенно растерявшемуся спутнику, и они снова рассмеялись. Немолодой хозяин кафе смерил обоих слишком понимающим взглядом. Эшер и Грета до самого вечера ходили по городу, не разжимая рук. Бывшая авантюристка, так долго мечтавшая отделаться от всех тягот и ужасов их путешествия, вдруг поняла, что отчаянно не хочет, чтобы затянувшееся приключение окончилось. Она скоро вернётся в неизвестность, в ненадёжность. В бега, наконец. Хотелось представить, что туманное будущее нескоро станет настоящим. Грета цеплялась за пальцы Эшера, за его рукав, смеялась и игриво покачивала головой, силясь заглушить тревогу. Ещё немного, ещё несколько дней до отплытия ей ни о чём не нужно беспокоиться. Шумный и тесный мир розамских рынков подкидывал им множество диковинок. Антиквариат, в особенности аш-мааратские древности, пара старательно обходила стороной. Фрукты и сладости всех мастей вызывали у обоих бо́льшее любопытство, а когда Грете приглянулся жемчужный браслет, Эшер немедленно купил эту вещицу для неё. Дурное предчувствие до поры унялось, и девушка смогла забыться. Молодой аристократ беззаботно смеялся, вероятно, впервые одержав победу над своей боязнью юных леди. С Гретой ему было легко. Но самый большой энтузиазм у обоих вызвала небольшая лавчонка, в которой торговали музыкальными инструментами. Среди запылённых струнных, духовых, смычковых и ударных, знакомых и незнакомых; ярко расписанных и лишенных украшений; металлических, деревянных и костяных орудий возвышался граммофон. Широкий латунный раструб сиял в полутьме, как будто был позолочен. Остро поблёскивала приподнятая игла, а на панели не было ни одной пылинки и ни одной царапинки: граммофон только-только извлекли из упаковочной бумаги. Заводная ручка и кнопки, вычурно изогнутая труба, несколько чёрных пластинок, диковинная форма механического аппарата для воспроизведения звука — всё это было так далеко от того немыслимо древнего, что так долго окружало Эшера и Грету. Они так глубоко жаждали заполучить что-то современное, и едва ли весь Розам мог предложить им что-то лучше, чем этот раззолоченный, изукрашенный вензелями граммофон.

***

Гостиничный номер, в котором вечность назад остались вещи четырёх членов маленькой экспедиции, оказался засыпан пылью и мелким песком. Закутанная в четыре платка горничная наскоро прибралась и постелила новое бельё, украдкой поглядывая на громоздкое приобретение. Граммофон всю дорогу до отеля привлекал внимание: пока Эшер с натугой тащил его вслед за хохочущей Гретой с охапкой пластинок, местные жители высовывались из окон, а мальчишки стаей бежали позади. Теперь же экстравагантный сувенир стоял на прикроватной тумбочке, и двое путешественников со всеми предосторожностями водрузили пластинку под граммофонную иглу. Продавец не смог объяснить, что именно записано на звуковых дорожках, но очень колоритно чмокал губами, напевал и приплясывал, стараясь продать побольше. Путешественники боялись повредить сложный механизм и потому действовали без спешки. Горничная вышла, не дождавшись диковинного зрелища. Снова прыснув со смеху, Грета взялась за рычаг. Заводная ручка подалась легко, потом пружина постепенно напряглась, и, прокрутив колесо до упора, девушка скомандовала Эшеру опустить иглу и отняла руку. Гостиничный номер наполнили треск и шелест, потом лязганье, постепенно переросшее в звуки скрипок. Это была легкая непринуждённая оперетта. Весёлая песенка никому не известной юной певички чередовалась с томным мурлыканьем другой, постарше. То и дело граммофон басил голосом кавалера, увлекшегося обеими, а порой всех троих заглушал оркестр. Задорный припев мгновенно привязывался к языку. Они прослушали пластинку с обеих сторон, потом другую, потом ещё несколько. Одна оказалась пустой — Грета мимоходом обронила ругательство в адрес продавца, но открытие не испортило им настроения. На пластинках были арии и романсы, гимны, что-то вроде молитвенных песнопений на неизвестном языке, вальс и чардаш. Граммофонный раструб пришлось заложить подушкой, чтобы музыка не помешала другим постояльцам, которых Грета не без оснований сочла законченными занудами. Впрочем, даже самые лихие плясовые мелодии не вызывали у Греты желания пройтись по комнате, выбивая дробь пятками. Чем сильнее сгущалась душная тьма за окном, тем сильнее становилась тревога, поселившаяся в её груди с самого утра. Мучительно хотелось разговора, каких-то слов, произнесённых и услышанных, чтобы развязать неведомый, незнакомый Грете узел. Она уже жила предчувствием неизвестного, неясного будущего, которое должно было вот-вот решиться. Эшер перебирал пластинки, опираясь бедром на край письменного стола. Грета бросила на него долгий задумчивый взгляд: кто они теперь? Друзья? Попутчики? Бывшие товарищи по несчастью? Ей остро не хотелось возвращаться к прежней жизни. Чудесно было бы остаться рядом с Эшером, который время от времени так трогательно пасовал перед её напористым характером. Грете нравилась его умеренная обходительность, внимание к ней, как к равной. И, чего сказать, очень подкупало то, что он первый среди других принял правду о её прошлом. Тревога нарастала. Бывшая авантюристка точно знала, что нужно сделать, чтобы заполучить себе богатого покровителя. Но зазубренные слова не шли с языка, и не вязались жесты. Легко обманывать тех, кто тебе безразличен, но Эшер… Грета вдруг поняла, что она не хочет видеть в нём покровителя. Только не так пошло. Хотелось искренности, хотя бы тени того чувства, которое связывало Хеферсеха и Меритахет. Ведь бывает же и так! Огрубевшие за время путешествия пальцы Эшера перекатывали свечной огарок. Размяв воск, потомок золотоискателя вылепил неровный конус, очистил кончик фитиля и, взяв в руки пустую пластинку, прилепил на её краешек свою странную поделку. Потом взвел пружину граммофона и, отведя в сторону иглу, поджёг огарок от свечи. Тревога Греты достигла апогея. Она должна была сделать что-то, принять решение, и не было права на ошибку. Огонёк описывал круг за кругом. Грета, сидевшая на постели, отрешённо перевела взгляд в потолок, на котором колыхались тени и отсветы. Эшер присел рядом с ней, вытянул ноги и пробормотал, не глядя девушке в лицо: — Надо было спросить, нет ли свободных комнат. Может быть, появились. Слова подействовали на Грету угнетающе. Да, разумеется, они не должны ночевать вместе. Всё эти недели, проведенные бок о бок, остались в прошлом. Можно было бы обронить что-то невероятно милое и игривое, сверкнуть глазами, повести бёдрами и плечами, как учила наставница, но Грете не хотелось. Не хотелось обманывать. — И кто же будет спать с граммофоном? — она без улыбки кивнула на затихший механизм, превращённый в подвижный подсвечник. — Грета, — Эшер прикусил уголок рта, а потом настойчиво встретился с ней взглядом. — Я могу снять для себя другую комнату, но, если ты… Если ты не… — Оставайся, — ворчливо разрешила бывшая авантюристка, отворачиваясь. Глухое разочарование, досада и непонимание разом возобладали над прочими чувствами. Что же?! Без её, скажем так, содействия, ничего не произойдёт? Почему на таких, как Меритахет, все мыслимые и немыслимые блага падают с неба, а таким, как Грета, приходится вечно унижаться?! Её небрежный ответ вызвал у Эшера тяжёлый вздох, и это стало последней каплей. Грета решительно встала и, обернувшись, смерила потомка золотоискателя гневным взглядом. Он ещё и сетует на то, что проведёт ночь в её компании?! Она хотела высказать ему всё, что вертелось на её подвижном языке, но что-то в выражении лица Эшера остановило Грету. Он и сам торопливо встал, раскинув руки, словно хотел помешать ей сбежать из комнаты, но не посмел коснуться её. Виски молодого аристократа взмокли, губы напряглись, а в глазах стояла растерянность. — Грета, я… Пойми, я не… Грета, — Эшер осторожно коснулся её плеч кончиками пальцев. — Пойми, я совсем недавно стал свободен. Впервые в жизни я могу сделать всё, что захочу. Моя жизнь в моих руках, и ты… — он сглотнул. — Ты не Агата. Грета нахмурилась. Её взяли в эту экспедицию только потому, что она притворялась Агатой, и вышла нелепая путаница. Почему Эшер заговорил об этом сейчас? — Ты помогла мне обрести свободу, — произнёс Эшер уже более уверенно. — Я больше не обязан ждать… Ждать всего, что написано в дневниках моих предков. Я… — Ты не умеешь быть свободным?! — догадалась Грета. Её раздражение пошло на спад. Эшер утвердительно кивнул, а потом решительно вдохнул воздух и продолжил. — Ты… Я так счастлив, что ты не Агата. Я не смог бы, никогда не подпустил бы к себе женщину с таким именем. Ты всегда была свободной, всегда, всю жизнь. Я не хочу расставаться с тобой, Грета. Научи… Научи меня. Последние слова он произнёс с горькой улыбкой. Грета, измученная собственным непонятным положением, вдруг поняла, что и Эшера мучают схожие мысли. Может быть, ему не придётся думать о куске хлеба, но придётся учиться жить в непредсказуемом мире. И как знать, что сложнее? Эшер снова улыбнулся, поняв, что был услышан. Поражённая открытием, Грета неожиданно растрогалась. Посмотрела тепло, без церемоний положила ладонь Эшеру на плечо. — С чего начнём обучение? — радушно спросила она и не сдержалась. — Как насчёт правил дорожного движения? — Я хотел бы начать с другого. Он притянул её к себе быстрее, чем она успела опомниться. Ни тон, ни слова, ни одно движение Греты не содержали в себе намёка. Она спиной почувствовала его руку, прижимающую её к груди, потом дыхание — щекой. По уголку рта провели шершавым раз и другой, а потом Эшер неумело поцеловал оцепеневшую девушку. На этом запас его настойчивости оказался исчерпан, и он неловко отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза. — Я ещё никогда никого не целовал, — признался молодой аристократ, кусая губы. — Я тоже. Грета соврала. Она не раз и не два целовалась в губы по указанию наставницы, а уж руки, локти и даже колени тем более подставляла поцелуям в каждой их афере. Но сейчас, в полутёмном гостиничном номере, она выбросила прошлую жизнь из головы. Бывшая авантюристка могла бы поверить, что всё её прошлое отменено, стёрто и вычеркнуто. С прошлым покончено. Она отказалась от прошлой жизни, отказалась навсегда, потому что… Любит. Всё стало так просто, так ясно и легко. Грета подалась вперёд, к губам Эшера, не рассуждая, кто из них должен проявлять инициативу. Она любит, да, она хочет поцелуя, прикосновений, она не может остановиться и упустить свой единственный шанс быть счастливой здесь и сейчас. — Ты любишь меня? — полупьяно спросила Грета в перерыве между поцелуями. — Люблю… — Эшер торопливо поцеловал её подбородок и шею. Грета приникла к нему, зажмурив глаза. За спиной Эшера всё вертелся огарок свечи на пустой граммофонной пластике. Источник света чертил круги за веками Греты, и мерцающие отблески гуляли по её лицу. Девушка откуда-то точно знала, что ни в коем случае нельзя открывать глаза. Нельзя. Они долго, очень долго целовались и возились с одеждой друг друга. Грета часто вздрагивала, её кожа покрывалась мурашками, и вздрагивал Эшер, шепча какие-то успокаивающие нелепости. Наконец, он подтянул нагую девушку к краю постели, и Грета легла, держась за его плечи. Он был так неуверен, так неопытен, что Грета собралась с духом раньше него. Мало-помалу девушка расслабилась, и ей показалось, что она парит, плывёт в тёплом чёрном океане, где вместо воды мягкие простыни, а вместо волн — прикосновения. Грета царствовала в этой густой, тёмной, горячей, влажной от пота толще, направляла молодого мужчину, подставляла тело его робким ласкам. Приятная, обволакивающая нега длилась и длилась, и какое-то время Грете хотелось, чтобы это не закончилось никогда. Перед глазами всё держался светящийся круг, похожий на огромное, окружённое тьмой языческое солнце. Грета не торопила события, полностью сосредоточившись на своих ощущениях. Эшер поминутно спрашивал, нравится ли ей то или иное прикосновение, и она то отталкивала его руки, то прижимала теснее к своему телу. Отвечая на поцелуи, становившиеся всё более настойчивыми, Грета жадно обвивала руками шею Эшера и приникала к нему. Рядом с ним, зажатым и скованным, бывшая авантюристка даже самой себе казалась искушенной любовницей. Осознав это, Грета на всякий случай шепнула в самое его ухо: — Эшер, я… — она вслепую отыскала ртом мочку и поцеловала. — Я девственница. — Я тоже, — он ответил так поспешно и с таким волнением, что Грета тихо рассмеялась. Тот липкий страх, который она ранее испытывала при мысли о соитии с мужчиной, был неуместен в этой комнате и в этой постели. В самом деле, разве можно бояться такого, как Эшер? — Сейчас мы это исправим, — поддразнила она, устраиваясь поудобнее в его объятиях. Теперь она ласкала Эшера и упивалась тем, какой эффект производит каждое её прикосновение. Пальцы игриво прикасались к его ключице, чуть щекоча скользили вниз по груди и животу, а потом вверх, до шеи. Упругая девичья грудь с затвердевшими сосками то оказывалась в его руках, то прижималась к его груди. Подвижные бёдра Греты смело тёрлись о бёдро Эшера, а ноги переплелись, и перепутались волосы. Губы впивались в губы, и Грета бездумно согнула колени, подпуская Эшера ещё ближе, позволяя ему навалиться сверху. Задыхаясь от желания, он спросил шёпотом: — Грета, тебе… Тебе не страшно? Она расслабленно улыбнулась, запрокинув голову. Сильные руки придерживали её бёдра. Эшер ждал ответа, легонько покачиваясь из стороны в сторону. — Нет, не страшно, — наконец ответила Грета. — Интересно! Ей слишком поздно захотелось прекратить. Власть, которой она так упивалась ещё минуту назад, полностью перешла к Эшеру. Кажется, чёрные волны послушного ласкового океана сомкнулись над головой девушки, и, проваливаясь ко дну, она уже не знала, где верх, а где низ. Эшер навалился на неё, сжал, надавил. Почувствовав боль, Грета сдавленно вскрикнула, рванулась, но не смогла высвободить бёдра. Она ударила его в плечо, потом в спину, замотала головой. Эшер держал её крепко и мелкими толчками проникал всё глубже, не оставляя ей возможности выскользнуть. Грета никогда не думала, что будет так больно. Она даже заплакала от обиды. Когда Эшер что-то горячо зашептал ей на ухо, девушка не разобрала ни слова. Вся покрытая гусиной кожей, она обеими руками пыталась оттолкнуть его, но он держал и не выпускал её бёдер, не покидал её тела. Они как будто метались в темноте, в толще воды на дне океана. Грете удавалось слегка отползти, но Эшер всегда настигал её, нанизывал на себя и сжимал, не рассчитав силу. Ей удалось боднуть его головой в грудь, побуждая отстраниться. Эшер сел на постели, прижимая возлюбленную к себе. Грета впервые распахнула глаза и, задыхаясь, увидела из-за его плеча, как догорающий огарок свечи медленно совершает последний оборот. Свет, немыслимо яркий свет заставил её зажмуриться. — Я люблю тебя, — Эшер говорил в самое её ухо. — Грета, ты… Ты потрясающая, ты… Она посмотрела на него, не узнавая. Эшер тяжело дышал, разинув рот. Против света его кожа и волосы казались тёмными. Грета обессиленно откинулась назад, на постель, и он лёг рядом, обняв её. Наставница предупреждала её, что в первый раз будет больно. Грета лежала подле Эшера, совершенно опустошённая, без мыслей, почти без чувств. Но уже через несколько минут болезненные подробности начали забываться. Эшер вновь принялся ласкать её, уже увереннее, и скоро добился ответа. Свечи догорели. Грета всё так же лежала на чёрных тягучих волнах океана из плоти и простыней, играя и подставляя тело ласковому течению. Когда Эшер вновь овладел ею, она не почувствовала боли, и ничто более не омрачало их любви. Утром тысячи голосов наполнили Розам громкой молитвенной песней. Из-за горизонта поднималось яркое золотистое солнце. Эшер и Грета крепко спали.

***

Грета проснулась поздно, вероятно, позже полудня. Измятая постель хранила запах Эшера — теперь она чувствовала его так же явственно, как могла бы почувствовать кошка. Чуть влажные от пота простыни облепили нагое тело, и сухой сквозняк приятно освежал неприкрытый бок. Грета потянулась, открыла глаза и сразу же увидела одетого Эшера, сидящего в небольшом кресле в дальнем углу комнаты. Она улыбнулась ему, как не улыбалась никому и никогда. В комнату проникали солнечные лучи, и Грете подумалось, что рождественские безделушки никогда не сравнятся блеском с этим простым и древним украшением мира. Солнце, жизнь, любовь, счастье… Почему, и почему только она раньше не знала, что это такая радость и такое счастье? Эшер молчал так долго и так угрюмо, что Грета насторожилась. Когда восторг в её глазах сменился вопросом, он вдохнул воздух и произнёс ровным, очень спокойным голосом: — Нам нужно расстаться.