Pro domo

Первым, как обычно, проснулся Маяковский. Он обнаружил себя обнимающим часть одеяла, сползшего с них, видимо, в процессе сна. Вообще, место в кольце его рук должен был занимать, как и всегда, Пастернак, но тот откатился на самый край кровати, грозя вот-вот упасть, и раскинулся в позе звезды. Так, что одна рука и одна нога висели над полом, а вторая часть конечностей упиралась в Володю. Рот у Бориса был забавно, как-то по-детски приоткрыт, волосы, вчера расчесанные до прямоты и уложенные, вновь пошли волнами кудрей, падая на лоб. Никогда Маяковский не понимал, отчего же Пастернак стремится выровнять их, уложить, отчего же они ему не нравятся. Эти кудри были прекрасны. Да и не похожи на семейные, как у бориных сестер и родителей (брат, на удивление, был вообще русый с прямыми волосами, вообще не выделявшийся еврейством) – явно грубые, стоящие торчком. У Бориса они были мягкими, аккуратными. Но их так редко удавалось увидеть – всё чаще выпрямлялись, расчесывались, укладывались всеми возможными средствами. Володя перекатился на бок, протягивая ладонь так, чтобы коснуться завитка на лбу, подсвеченого утренним лучом, потом провести кончиком пальца по носу с горбинкой, затем очертить контур пухлых, вчера искусанных губ, шептавших в полубреду то его – Маяковского – стихи, то Рильке в оригинале, то Гёте, то Канта. — Боря, — прошептал он больше для того, чтобы услышать звук имени, нежели разбудить. Губы сомкнулись на букве «Б», звонко разошлись в стороны на «О», прокатилась дрожью по языку «Р». Четыре года. Четыре года Володя произносил это имя и никак не мог насладиться его звуку. Особенно вот так, утром, в общей постели. «Боря». Не просто «Боря», а «Боря». Его Боря.