Pro domo

Борис знал, что говорить младшему брату о том, что снимает квартиру с кем-то совместно – это плохая идея. Но Шура...Шура такой Шура. Он всё выведает. Поэтому когда утром последовал стук в дверь, Пастернак был уверен, что увидит на пороге именно его. Взъерошенный со сна, всего минут пятнадцать назад раскрывший глаза, он открыл входную дверь. И тут же этот бес, сверкая голубыми ироничными глазищами, влетел в квартиру. — Ну, доброе утро! — воскликнул Шура, потрепав брата за плечо. Борис только хмыкнул в ответ. — Доброе. А позже ты прийти не мог? — У меня позже на работе завалы. Я проект должен сдать. Это вы, поэты, безработные, — фыркнул он. — пригласишь внутрь али нет, запрещено? Пастернак махнул рукой в приглашающем жесте. На самом деле он любил присутствие брата, тот всегда оживлял атмосферу вокруг. И виделись они в последнее время крайне редко, у каждого находились дела. Однако для приличия, да и как старший, Борис считал чуть ли не семейным долгом немного поворчать на утренний визит. Шура прошел в глубь небольшой, но уютной квартирки, оглядываясь по сторонам. — Что ты ищешь? — спросил Пастернак. Младший, словно пойманный на чем-то незаконном, вздрогнул и переключил на него внимание. — Пытаюсь высмотреть, кто же приватизировал моего брата настолько, что у нашего любителя тишины и одиночества появилась сожительница, — отозвался Шура. Борис не стал пока что поправлять, что в данном случае правильно «сожитель», а не «сожительница». С минуту они ни о чем не говорили. Шура, как ищейка, пытался высмотреть личные вещи, не принадлежащие брату, и по ним собрать примерный «портрет», представление о неизвестном партнёре. Пастернак-старший же спокойно наблюдал за этим, наливая воду в чайник. — Итак, твой вердикт? — Не понимаю. Вообще не понимаю, — младший нахмурился и сложил руки на груди. — стопка чистых платков, — он указад куда-то в коридор, где лежали маленькие, белые носовые платки. — находится в прихожей, значит, берёт с собой. Крайняя, почти излишняя чистоплотность. Предположил сначала, что какая-нибудь «белоручка». Но вместе с тем, — он махнул уже на подоконник, где сох вчерашний революционный плакат. — агитационный плакат. И на столе, — указал на кухонный стол и пепельницу. — три пачки попирос. Тебе столько не надо, значит, часть не твоя. Не сходится одно с другим: возвышенная дама, при этом ещё и курящая, и агитки рисующая? При том, в прихожей я не заметил женской обуви, только сапоги какие-то, явно не твои. По одежде сказать сложно, всё в шкафу, я не видел. В общем, я потерялся в догадках. Там вон ещё стихи какие-то валяются рядом с плакатом, почерк не твой. Боря, я не понимаю! Борис не смог сдержать лёгкой улыбки. Это было в наивысшей степени забавно – смотреть, как брат растерянно пытается догадаться о его партнёре, и не может соотнести детали друг с другом. Вдруг скрипнула дверь спальни. Под тяжёлыми, сонными шагами скрипнули половицы. Это был едва вставший Володя. Волосы торчали во все стороны; широкоплечая фигура в одной только пижаме выглядела не монументально, а по-домашнему неброско; лицо – заспанное. — Кто-то пришел, что ли? — спросил он, зевая. — Опять Коля Асеев? Не спится человеку... — наконец он обратил внимание на стоящих на кухне. Борис внутренне потешался над ситуацией. Лицо Шуры отразило на себе всю гамму эмоций: шок, узнавание, осознание, неверие, опять шок. Пастернак-младший его узнал. Конечно же, узнал. Причем мгновенно. Они виделись всего ничего, с полгода тому назад. И да, он знал, что его брат знаком с Маяковским, всё-таки оба – поэты, так или иначе пересекаются, но чтобы... — Ба-а-атюшки-светы, — протянул Шура. В этот момент за его спиной у брата вспыхнул столбом огня примус. — Твою ж мать! Опять, — выругался Борис, тут же выключая прибор. — что ж. Сегодня без чая, — вздохнул он, опираясь на столешницу руками. Володя вздохнул, подошёл и одним движением включил примус, выставляя огонь на оптимальную силу. И только после этого обернулся к Шуре. — А чего в такую рань? Опять после полудня убежите проект сдавать? Так пришли бы в другой день, что нас мучить с утра почём зря. Александр стоял, замерев, и смотрел на эту картину: его старший брат, Борис Пастернак — само воплощение интеллигентной замкнутости, и Владимир Маяковский, эпатажный горлан, гроза буржуев, — в одной пижаме, сонный, управляющийся с примусом на их общей кухне. Зрелище было до того невероятным, что Шура на мгновение даже забыл, как дышать. Но это...многое объясняло. Объясняло совместные появления на афишах, постоянное цитирование Маяковским стихов Пастернака, это извечное Борисово «Володя» при любом рассказе чего-либо (особенно если «это» затрагивало стихи), неизменное Володино избегание темы братских уз Шуры и Бориса... всё. Это объясняло всё. — Ну дела, — выдохнул наконец он, грохаясь на стул и наблюдая, как брат, всегда отвратительно управлявшийся с бытом, нехотя отходил от столешницы и садился на стул у окна, позволив Володе самому возиться с примусом, чайником и всем из этого вытекающим. — а вы...сожители, получается? Я-то рассчитывал, что у Бори тут какая-нибудь... художница или институтка, что ли...Un amour poétique et sublime, — махнул он рукой в воздухе. — S'il te plaît, tais-toi, — в тон брату ответил старший. Маяковский, не знавший французского, с сомнением на них покосился. — А по-русски? — Я вежливо попросил Шуру завалиться, — хмыкнул Борис. — А, ну это – дело полезное. — Конечно, — затараторил с абсолютно серьезным лицом Пастернак-младший. — конечно-конечно. А то раздам Вам, Володя, ролей: институтки да возвышенные поэтессы, обидитесь ещё. На мгновение повисла тишина. Только примус шумел. И вдруг раздался смех – это смеялся Володя. Раскатисто, басом; возможно, мешая спать соседям за тонкими стенками. Успокоившись, он только покачал головой. — А зачем пришли-то, Пастернак? Брата проведать? — Он мне сказал, что живёт с кем-то вместе. Стало интересно. Вот и всё. — Дурное дело – нехитрое. Тем часом чайник вскипал, а Борис молчал, наблюдая за двумя близкими ему людьми, впервые столкнувшимися не как знакомые, а как его собственные различные стороны, миры. На кухне было прохладно, буржуйку они перетащили в комнату от того, что обзавелись примусом. Но было хорошо. Очень. Как-то... душевно, что ли. Хотя он долгое время думал о том, что признаться кому-либо из семьи, кроме Жоны, будет волнительно. Но Шура, кажется, уже ничему не удивлялся. Едва засвистел чайник, как младший, глянув на часы на стене, вскочил из-за стола: — Так! Заказчик не ждёт. С удовольствием бы задержался, но не могу: бежать надо. Боря, закроешь за мной? Борис кивнул, поднялся следом, и они вместе направились к прихожей, провожаемые взглядом Володи. Уже нацепив кепарь и потянувшись к дверной ручке, Шура обернулся на брата. — А это часть...богемной жизни? Или эта...как её там? Сексуальная инверсия? Я не со зла! Просто не ожидал. Ты не говорил и я...ты никогда ничего не говоришь, — прозвучало почти обиженно. Понятно, что на извечное молчание обо всем, что творится внутри у Бориса, младший обижался. «Как будто не родной». А ему же хотелось знать, что творится с братом. — Шура, — произнес старший. Не тяжело, нет. Просто как-то устало. Так, как говорил всегда, когда тема была знакомой, отрефлексированной с сотню раз к ряду. — не всё в жизни стоит интеллектуализировать. Нам с тобой нужно избавляться от подобного качества, привитого родительским воспитанием, — пауза. — главное, что меня всё устраивает. И Володю тоже. А остальное...приложится. Как уж там сложится в будущем – так пусть и складывается. Нам ещё жить и жить. Борис, без сомнений, думал и о будущем, и о природе своих чувств, и о собственной страсти. Союз двух поэтов ощущался естественно. Даже если таковым не был для остальных. Шура понял. Всегда понимал. Поэтому без лишних слов кивнул и вышел на лестничную клетку. Пастернак с пару минут постоял на сквозняке, не отрывая взгляда от каменного пола подъезда, потом вздохнул и закрыл дверь. На кухню тем временем зацокали собачьи когти, а по квартире разнёсся запах заварки, купленной с пару дней тому назад по дешёвке. Жизнь налаживалась. Может, не в мире и не в стране, то точно в этой маленькой квартирке.