Сад каменных снов

Больничное крыло напоминало склеп. Не из-за темноты – нет, магические шары под потолком заливали всё холодным, безжизненным светом. Молчание было таким плотным, что, казалось, можно было разрезать его ножом. В центре этой тишины, на койке, лежала девочка первокурсница Мелоди Фоули. Профессор Макгонагалл стояла у изголовья, её лицо было вырезано из гранита. Мадам Помфри бесшумно металась, накладывая диагностические чары, которые мерцали и тут же гасли, не находя ничего, что могло бы объяснить этот сон. А Беллатриса Блэк… она не металась. Она стояла в двух шагах от кровати, абсолютно неподвижно, но напряжение исходило от неё волнами, как холод от айсберга. Её взгляд, лишённый всякого сострадания, скользил по девочке сверху вниз, методично, сантиметр за сантиметром, будто она читала невидимый текст, написанный на её коже. Гермиона, застывшая у двери с Роном, видела, как тонкие мышцы на челюсти Беллатрисы напряглись. — Она первокурсница, — тихо, но чётко произнесла Макгонагалл, словно отвечая на невысказанный вопрос. — Когтевран. Мелоди Фоули. Беллатриса не ответила. Она лишь слегка наклонила голову, продолжая изучать. Дверь открылась, и в больничное крыло вошёл Дамблдор. Его появление не нарушило тишины, а лишь уплотнило её. — Что случилось, Минерва? — его голос был мягким, но в нём не было обычной теплоты. Это был голос директора. — Альбус, — Макгонагалл сделала шаг в сторону, открывая ему вид на кровать. — Мистер Уизли и мисс Грейнджер обнаружили её в библиотеке. Она не приходит в сознание. Никаких физических повреждений. Никаких известных магических следов. Дамблдор приблизился. Он не стал торопливо хвататься за палочку. Он, как и Беллатриса, просто смотрел. Долго и пристально. Потом мягко положил ладонь на лоб девочки. — Помфри? — спросил он, не глядя на целительницу. — Я… я не знаю, Альбус, — в голосе мадам Помфри впервые зазвучала беспомощность. — Это не болезнь. Это не проклятье, по крайней мере, ни одно из тех, что я знаю. Она просто спит. Дамблдор медленно убрал руку. Его взгляд перешёл на Беллатрису. — А ваше мнение, Беллатриса? Ваш опыт в Отделе Тайн… сталкивались ли вы с чем-то подобным? Беллатриса оторвала взгляд от девочки. Казалось, это потребовало от неё физического усилия. — Да, — произнесла она отрывисто. Голос был низким, ровным, но в нём слышался стальной лязг. Она начала медленно прохаживаться взад-вперёд у кровати, её чёрные мантии шелестели по каменному полу. — Сталкивалась. Но не с медицинскими случаями. С аномалиями. Это не попытка навредить телу. Это что-то иное. Целенаправленное. Сильное. Возможно, очень древнее. Возможно, даже… тёмное. — Она сделала паузу, будто взвешивая, стоит ли произносить следующее слово. Внезапно она резко остановилась и повернулась. Её глаза, холодные и безжалостные, уставились прямо на Гермиону и Рона, будто только сейчас заметив их присутствие. Выражение её лица было таким, словно её заставили опустить ноги в грязную лужу. — Вы, — это прозвучало как приговор. — На месте, рядом с ней. Кроме её личных вещей, книг, пера… было что-то ещё? Что-то постороннее, странное ? Что-то, чего там быть не должно? Любая мелочь. Пуговица. Камень. Блестящий мусор. Рон под этим взглядом, заёрзал. — Н-нет, профессор, я… я не припомню. Всё как всегда… Но Гермиона чувствовала, как у неё перехватывает дыхание. В памяти всплыл тот блеск. Исчезнувший блеск. Она стиснула зубы. Страх боролся с каким-то новым, горячим чувством — обидой за этот тон, за этот взгляд. — Был… предмет, — вынудила она себя сказать. Голос прозвучал тише, чем она хотела. Беллатриса замерла. Весь её вид выразил такое предельное, леденящее внимание, что воздух, казалось, застыл. — Повторите, — передразнила она тон. — Маленькая серебряная пуговица. В виде… в виде закрытого глаза. Она лежала на столе. А потом… потом она куда-то делась. Просто… испарилась. На лице Беллатрисы что-то сорвалось. Тщательно выстроенная маска холодной компетентности дала трещину, и сквозь неё на мгновение прорвалась настоящая, бешеная ярость. — И вы… — голос её стал тихим и опасным, как шипение змеи перед ударом, — промолчали? В вашем… мире, — она почти выплюнула это слово, — копаться в уликах, трогать их, может, и норма. Здесь это вопиющая глупость! Ваши… — она резко оборвала себя, губы искривились в гримасе предельного отвращения. Её взгляд снова, на этот раз с немым презрением, скользнул по Гермионе с головы до ног. Она явно боролась с собой, чтобы не произнести слово, которое вертелось у неё на языке. — Ваши... пальцы, мисс Грейнджер, не должны были этого касаться! В комнате повисла гробовая тишина. Все поняли, какое слово она едва не сказала. «Грязные». Гермионе стало жарко от дикой, несправедливой обиды. Она не съёжилась, нет. Она выпрямилась, встретив взгляд Беллатрисы. Ей было не страшно. Ей было противно. Дамблдор мягко шагнул вперёд, слегка заслонив Гермиону. — Позвольте внести ясность, — сказал он, и его спокойный тон действовал как удар по натянутой струне. — Мисс Грейнджер оказалась в шоковой ситуации. Сейчас важно то, что она вспомнила. Гермиона, опиши, пожалуйста, этот предмет ещё раз. Максимально подробно. Гермиона, всё ещё глотая ком обиды, заставила себя говорить чётко, глядя на Дамблдора, а не на Беллатрису. Она описала пуговицу. Блеск серебра. Идеальную форму мистического глаза. Холодную поверхность. Пока она говорила, Беллатриса стояла, скрестив руки на груди, и смотрела куда-то в пространство над её головой. Когда описание закончилось, она просто медленно, с бесконечным презрением, закатила глаза. Этот жест был красноречивее любой речи. — Необходимо выяснить, — продолжил Дамблдор, обращаясь к Макгонагалл, — могла ли эта вещь принадлежать ей приехав из дома. Или же она подобрала её здесь, в Хогвартсе. Я свяжусь с соответствующими службами, так же нужно отправить сову родителям. Возможно, это ключевая деталь. Но Беллатриса уже не слушала. Её взгляд, тяжёлый и неотрывный, снова вернулся к Гермионе. В нём не было ничего, кроме холодной, неприкрытой злобы. Гермиона чувствовала, как по её спине бегут мурашки, но это была не дрожь страха. Это была ярость. Почему она так смотрит? Будто это я что-то украла у неё лично. Будто я… я ей отвратительна просто по факту своего существования. Рон, видя, как она сжимает кулаки, осторожно коснулся её руки. — Гермиона, не обращай… Она резко дёрнула руку, отстраняясь. Её терпение лопнуло. — Всё, — отрезала она, не повышая голоса, но так, что было слышно каждое слово. Она посмотрела на Дамблдора, на Макгонагалл, и в последнюю очередь — на Беллатрису, встретив её ледяной взгляд своим, полным горячего, недетского гнева. — Я всё сказала. Могу я идти? Не дожидаясь ответа, Гермиона развернулась, чтобы уйти. И в этот последний миг её взгляд скользнул по лицу Беллатрисы. Та не просто злилась. На её лице появилось выражение, от которого кровь ударила Гермионе в виски. Это была ехидная, холодная усмешка. Уголок губ приподнялся в кривой, почти невидимой улыбке, а в тёмных глазах вспыхнул короткий, ядовитый огонёк — смех. Не весёлый, а тот, что рождается от презрения. Взгляд, которым смотрят на шута, на ребёнка, который заявляет, что будет судить взрослых. Этот взгляд, этот немой, высокомерный смех переполнил чашу терпения Гермионы через край. Вся её обида, весь гнев и унижение сконцентрировались в одном мгновенном, смертоносном взгляде, который она швырнула Беллатрисе в ответ. Она не опустила глаза. Она встретила эту насмешку — не страхом, а такой же холодной, обжигающей яростью. Её взгляд говорил яснее слов: « ты тоже мне отвратительна». Затем она резко отвернулась и вышла, нарочито твёрдо хлопнув дверью, чтобы звук отрезал эту порочную связь. Рон, застывший в неловком молчании, метнул растерянный взгляд на взрослых, увидел ледяную маску на лице Блэк и выбежал вслед за Гермионой. — Гермиона! Эй, подожди!

В коридоре Рон нагнал Гермиону, которая шла так быстро, что её мантии вздымались за ней как гневные крылья. — Ты чего её довела? Она же ещё больше взъярится! — выпалил он, пытаясь поравняться. — Я её довела? — Гермиона остановилась так резко, что он чуть не врезался в неё. Её глаза блестели не от слёз, а от невыплаканного гнева. — Она смотрела на меня, Рон, как на… как на насекомое. Или как на шута. Смеялась. Про себя. Ты видел? — Ну, она вообще странная, с ней лучше не… — Нет, ты не понял, — перебила Гермиона, и голос её дрогнул не от страха, а от оскорблённой гордости. — Это не «странно». Это… личное. И я не намерена это терпеть. Ни её взгляды, ни её намёки. Ничего.

***

Дверь в гостиную гриффиндорцев распахнулась с такой силой, что устоявший на столе набор шахмотных фигур дружно подпрыгнул и загремел. В комнату влетела Гермиона. Она не шла — она неслась, как ураган, её волосы электризовались от ярости, а глаза метали искры. За ней, запыхавшийся ввалился Рон, хватая ртом воздух. У камина, мирно игравшие в шахматы, Гарри и Джинни вздрогнули и уставились на них. — Кого гонят? — спросила Джинни, подняв бровь. — Меня… не гонят… — выдохнул Рон, облокачиваясь о спинку кресла. — Я… за ней… бежал… с лазарета… — Тебе бы поменьше пирожков, Рон, а то запыхался, даже ничего не делая, — беззлобно подколола сестра. — Ничего не делая?! — возмутился Рон, наконец выпрямившись. — Я там всю эту… эту атмосферу выдержал! А она… — он махнул рукой в сторону Гермионы, которая замерла у окна, спиной ко всем, будто пытаясь силой воли растопить стёкла своим взглядом, — она там вообще чуть не взорвалась! И потом ушла, хлопнув дверью. Гарри отложил шахматную фигуру и насторожился. — Что случилось? И где вообще вы были? — Случилось то, что наша новая преподавательница Защиты — стерва с большой буквы! — сквозь зубы процедила Гермиона, не оборачиваясь. — Что она сделала? — спросил Гарри, уже готовый услышать что-то действительно ужасное. Рон с готовностью начал свой рассказ. — Ну, мы там стоим, Помфри щупает, Макгонагалл хмурится, а Блэк… она как статуя. Потом Дамблдор пришёл. И он её спрашивает, что думает. А она начинает ходить и умничать: древняя магия, тёмная, изоляция сознания… Ну, в общем, страшилки. Потом поворачивается к нам и спрашивает — вы ничего не видели странного? Я, естественно, ничего. А Гермиона… — А Гермиона вспомнила про ту дурацкую пуговицу! — перебила сама Гермиона, резко обернувшись. Её лицо пылало. — И ты видел её лицо, Рон? Ты видел? Она не просто разозлилась. Она… она чуть не назвала меня грязнокровкой! Буквально! Она сказала «твои…» и запнулась! Все поняли, что она хотела сказать! — Ну… может, она просто… волновалась? — неуверенно предположил Рон. — Из-за дела? — Волновалась? — Гермиона фыркнула с таким презрением, что Рон съёжился. — Она смотрела на меня потом… как на клоуна. Как на жалкого, нелепого клоуна, который испортил её важную взрослую игру! Она улыбалась! Немножко, уголком рта! Как будто я — это смешно! Гарри и Джинни переглянулись. Джинни присвистнула. — Вау. Напрямую. Это даже для чистокровной заносчивости как-то… слишком. — Я так и знал, что с ней что-то не так, — мрачно сказал Гарри. — Она с первого дня… нездоровая какая-то. Холодная. Но чтобы вот так, в лицо… — Погодите, — Джинни подняла руку, как на уроке, её глаза блестели любопытством. — Вы пропустили самое интересное! Почему вы вообще и Блэк оказались в лазарете? Что-то я совсем отстала от жизни! Рон, обрадованный сменой темы и возможностью быть в центре внимания как рассказчик, уселся поудобнее, схватив по пути горсть друблблс из вазочки. — А это, между прочим, самое интересное! — объявил он с набитым ртом, жестикулируя. — Картина маслом: вечер, библиотека, тишина. Я делаю вид, что вникаю в мудрёные слова Слизнорта, Гермиона действительно вникает. И тут я замечаю — в самом дальнем углу, между стеллажами , сидит какая-то мелкая когтевранка. Голова на книге,перо выпало… Ну, думаю, зачиталась, уснула, бывает. Тихо так говорю Гермионе. Она пошла будить. Толкает-толкает — а та хоть бы хны! Как мешочек с мукой, только дышит. И лицо такое… блаженное. Будто во сне на целую гору шоколадных лягушек наткнулась, а не на скучный учебник! Он сделал драматическую паузу, доставая из кармана смятую обёртку. — Мы её трясли, за руки щипали, — ноль реакции. Я, естественно, как благородный рыцарь, помчался за подмогой. Поднял на уши все больничное крыло в лице мадам Помфри, а там, как грибы после дождя, повылазили и Макгонагалл, и сама «ледяная глыба» Блэк, и даже Дамблдор подтянулся. А ей хоть бы что! Храпит себе, как сурок в разгаре зимней спячки. И никто, слышите, никто не может понять, что за напасть! Вот как то так. Гарри слушал, и его лицо становилось всё серьёзнее. Он откинулся на спинку кресла, устремив взгляд на потрескивающие в камине поленья. — Это… очень странно, — тихо сказал он. — Почему именно в библиотеке? Почему первокурсница? И… Блэк сразу заговорила про «древнюю магию». Словно знала, куда смотреть. Она здесь неспроста. Я это чувствую. — Она всю карьеру в Отделе Тайн с придурками и отбитыми типами работала, — пожала плечами Джинни, хотя в её голосе прозвучала неуверенность. — Естественно она знает куда тыкать, и немного… грубая. Настороженная. Может, она просто так на всех смотрит. И даже необязательно, что она в этом замешана. Гарри резко поднял на неё глаза, и в его взгляде мелькнуло что-то острое — не гнев, а скорее досада и укор, будто она неосознанно задела какую-то его собственную, глубоко запрятанную тревогу. Гермиона это заметила. Между ними на мгновение пробежала напряжённая молчаливая струна. — Немного грубая? — повторила Гермиона с ледяной иронией. Её усталость внезапно накрыла с головой, гася пыл ярости. — Ага. Очень немного. Прям слегка. Как кирпич в окно. Она с трудом сдержала зевок. Огонь в камине уже догорал, в гостиной, кроме них, никого не было — все разошлись по спальням. День, переполненный уроками, шоком от находки и унизительной стычкой, давил на плечи тяжёлым грузом. — Всё. Я валюсь спать, — объявила она, потирая виски. — Мозги уже в кашу превратились. Завтра разберёмся с этой... Не дожидаясь ответа, она направилась к выходу в женскую половину. — Спокойной ночи, — неуверенно бросил ей вслед Рон. — Да, спи… постарайся, — тихо добавил Гарри, всё ещё глядя в огонь с озабоченным видом.

***

Утро началось с объявления войны. Не глобальной, а самой что ни на есть локальной, постельной. Гермиона открыла глаза, увидела первый луч солнца на каменной стене, потом увидела соседнюю кровать, где Джинни, укрывшись с головой одеялом, храпела с полной самоотдачей. На часах было уже половина восьмого. «Невероятно», — подумала Гермиона с чувством глубокого морального превосходства. Она аккуратно встала, поправила пижаму и, выбрав самую пухлую и безобидную на вид подушку с кровати Джинни, метко запустила ей в закутанный комок. Раздалось глухое «Умф!». Комик пошевелился. — Джинни, подъем! — бодро провозгласила Гермиона. — Утро доброе! Из-под одеяла показалась одна растрёпанная рыжая прядь и один разъярённый глаз. — Отдай… подушку… — прорычал ком. — И кыш. Или сначала отдай, потом кыш. — Просыпайся сначала, — невозмутимо парировала Гермиона, отступая на безопасное расстояние с трофеем в руках. — Мы завтракаем через полчаса. — Кто этот «мы»? И что за садист придумал есть в такую рань? — Джинни с тихим стоном катапультировалась с кровати и поплелась к умывальнику, продолжая ворчать. — «Доброе утро»… Какая ерунда. Утро — это наказание. Злое, сонное и противное. Люди, которые так говорят, либо врут, либо они психопаты вроде тебя. Особенно те, кто ещё и подушками швыряется. Гермиона лишь ухмыльнулась, победно плюхнувшись на свою заправленную кровать. Ритуал был соблюден. За завтраком ворчание Джинни достигло уровня философского трактата о бессмысленности ранних подъёмов, но было прервано стремительным появлением профессора Макгонагалл. — Мисс Грейнджер, — обратилась она к Гермионе, минуя все прелюдии. — Как старосте, объявите, пожалуйста, о начале отборочных испытаний в команду Гриффиндора. Капитан Поттер координирует детали. Убедитесь, что все потенциальные кандидаты в курсе. — Сразу после завтрака, профессор, — кивнула Гермиона и, воспользовавшись моментом, попыталась спросить: — А как девочка, Мелоди Фоули?.. Но Макгонагалл, уже развернувшись, лишь бросила на ходу: «Стабильно», — и растворилась в толпе преподавателей. Взгляд Гермионы машинально скользнул по залу. У стола Слизерина с группкой старшекурсников в похожей, но куда более холодной манере беседовала Беллатриса Блэк. Вид у неё был деловой и не терпящий возражений. Решив действовать, Гермиона встала и направилась к выходу, надеясь ещё поймать Макгонагалл в коридоре. Но, протискиваясь между столами, она неловко столкнулась в проходе с кем-то. Подняв голову, она встретилась взглядом с Беллатрисой. Та только что отпустила своих слизеринцев и теперь стояла, заслонив собой путь. Гермиона, стиснув зубы, попыталась просто пройти молча, сделав шаг в сторону. Низкий, отточенный голос прозвучал прямо над её ухом: — Доброе утро, профессор.— в какой то издевательской манере прозвучало. Беллатриса смотрела на неё, и в её тёмных глазах читалось ожидание — и некое развлечение. Уголок губ дрогнул в намёке на усмешку. Она ждала ответного приветствия и должного обращения. Гермиона выпрямилась во весь свой не самый высокий рост. — Утро доброе, — отчеканила она, намеренно опуская «профессор». Она увидела, как в глазах Беллатрисы на миг вспыхнуло раздражение, прежде чем та с лёгким, презрительным закатыванием глаз отвернулась Гермиона прошла мимо, чувствуя странный привкус мелкой, но значимой победы. Найти Гарри у выхода из Большого зала не составило труда. Она передала ему поручение Макгонагалл. — Отлично, — оживился он. — В субботу утром и устроим. Надо будет сказать Рону… — Говорите, — появился сам Рон, доедая на ходу сосиску . — Что, опять драконов привезли? — Хуже, — сказал Гарри. — Отбор в команду. Рон побледнел, но тут же выпрямился, пытаясь выглядеть уверенно. Втроём они двинулись в подземелье Слизнорта. Урок зельеварения напоминал не академическое занятие, а выставку талантов. Профессор Слизнорт, сияющий и надушенный, порхал между столами, раздавая комплименты и советы избранным.Он замер в восхищении перед идеально переливающимся зельем у Драко Малфоя («О, изысканный оттенок, мистер Малфой, прямо как у вашей почтенной матушки!»), снизошёл до одобрительного кивка в сторону Гарри («Врождённое чутьё, дорогой мальчик, просто чутьё!») и великодушно проигнорировал булькающую коричневую массу в котле Рона, пахнувшую затхлым сыром. Гермиона, как обычно, сварила безупречный состав, но получила лишь кивок, каким награждают хорошую, исполнительную собачку. Это кольнуло. По пути на древние руны её догнала Полумна Лавгуд. Серебряные рыбки-блёстки сегодня кружили у неё над головой, как живая корона. — Ты плохо спала, — констатировала Полумна, как будто сообщала о погоде. — Что? Да нет, вроде… — замялась Гермиона. — Вижу по ауре. Она колючая и серая, как мокрая сова. Тебе снились убегающие буквы и холод, который кусает за щёки. Нам нужно прогуляться к озеру. Вода смывает лишние мысли, а гриндилоу иногда поют песни, от которых на душе светлеет. — Обязательно, — поспешно согласилась Гермиона, мысленно уже представляя себе побег. — В ближайшее время. Мне сейчас на руны. Она ускорила шаг, оставив Полумну кивать с понимающим видом. Мысли Гермионы давно унеслись от скандинавских символов. Она мысленно перебирала полки библиотеки. Нужно найти больше, глубже, особенно по некротическим чарам и истории ментальной магии. Чтобы, когда она снова обратится к ней, у неё был не просто ответ, а целый аргументированный контрудар. Чтобы не осталось ни единой щели для едкого замечания. Зачем ты вообще об этом думаешь? — вдруг спросил себя внутренний голос. Должна же она думать о несчастной Мелоди Фоули. Вот что по-настоящему важно. Эта мысль окрепла за обедом. Отодвинув тарелку, она наклонилась к Гарри. — Нам нужно сегодня зайти к мадам Помфри, — сказала она тихо. — Узнать о состоянии девочки. Хотя бы для ясности. Если это что-то серьёзное… мы должны знать. — Абсолютно, — Гарри тут же поддержал её. — После последнего урока? — Я с вами, — вмешалась Джинни, откладывая вилку. — А то вы вдвоём утонете в медицинских терминах и забудете, что вообще хотели спросить. Рон, сражавшийся с горой пюре, лишь махнул рукой, не отрываясь от тарелки. — Ладно, расскажете потом. А мне сегодня вечером нужно воевать с учебником по трансфигурации. Макгонагалл сегодня посмотрела на меня так, будто я не просто чашку в крысу неудачно превратил, а осквернил саму священную мантию волшебника. Опять на пересдачу потащит. Разговор тек легко, почти по-старому. Но под слоем шуток и планов ощущался лёгкий, постоянный фон тревоги, как далёкий гул перед бурей. А за спиной, на возвышении преподавательского стола, одно кресло по-прежнему пустовало. Беллатриса Блэк снова не соизволила прийти на обед.

***

Джинни нигде не было видно, и они, не дожидаясь, вошли в больничное крыло. Тишина там была густой, нарушаемая только тиканьем магических часов на стойке Помфри. И у кровати Мелоди Фоули стоял Блейз Забини. Услышав шаги, он медленно повернул голову. Его тяжёлый взгляд скользнул по ним, выражая лишь раздражение. Он громко, с презрением фыркнул, развернулся и зашагал прочь, не сказав ни слова. Дверь захлопнулась. «Вот это да», — прошептала Гермиона, всё ещё глядя на дверь. — Забини. В больничном крыле. Он что, вообще в курсе, что тут кто-то лежит? — Сомневаюсь, что он принёс винограда, — сухо заметил Гарри, подходя к кровати. — Больше похоже на проверку. Как будто убедился, что всё в порядке, и ушёл. — Но откуда он знает? — Гермиона не отрывала взгляда от двери, её ум уже лихорадочно работал. — Макгонагалл сегодня утром только и сказала, что «стабильно». Никаких объявлений. Он что, сам догадался заглянуть? — Может, от кого-то услышал, — пожал плечами Гарри, но сам не звучал убеждённо. — Хотя кто бы ему рассказал? Это же не сплетня про квиддич. — Вот именно. — Гермиона наконец перевела взгляд на Мелоди. Девочка лежала неподвижно, дыхание ровное, слишком ровное. — — И родителей, выходит, тоже не известили? Держат здесь, как в лаборатории. «Стабильно» — это не диагноз. Это ширма. — А Блэк сегодня прямо светилась, — вдруг сказал Гарри, прислонившись к спинке соседней кровати. — В коридоре видел. У неё такой вид, будто она только что выиграла пари. А Макгонагалл, наоборот, хмурая, будто проглотила лимон. — Ты заметил? — Гермиона обернулась к нему, в глазах вспыхнул азарт. — Блэк ведёт себя так, будто наблюдает за очень интересным спектаклем. И Забини… он из Слизерина. Её факультет. Совпадение? — Слишком уж оно в лоб, — покачал головой Гарри. — Как будто специально подсовывают. Но факт: он тут был. И явно не с добрыми намерениями. В дверь влетела Джинни, слегка запыхавшись. — Вы хоть представляете, через что я прошла? — начала она без предисловий. — Полумна поймала меня у оранжереи. Десять минут рассказывала про нюхлеров, которые, оказывается, обожают запах мокрого драконьего пергамента. Говорила, видела, как один пролез в замок. Я чуть не опоздала на зельеварение. Вы, кстати, могли бы и подождать. — Ждали, тебя не было, — пожал плечами Гарри с лёгкой ухмылкой. — В плену у теоретика нюхлеров! — парировала Джинни, но уже подходила к кровати. Её шутливое настроение мгновенно испарилось. Она посмотрела на бледное лицо Мелоди, и по её спине пробежали мурашки. — Ох… Вот она. Жутковато. Словно её… выключили. Как будто в ответ, уголки губ спящей девочки дрогнули. Не в судороге, нет. В лёгкой, едва уловимой улыбке. Быстро и жутко. — Вы это видели? — прошептала Джинни, отступая на шаг. — Видели, — тихо отозвалась Гермиона. — Это не просто сон. В этом есть что-то… активное. А знаешь, что тут было ещё активное? Забини. Прямо перед нами. — Забини? — Джинни скривилась. — Этот бульдог? Что ему здесь надо? — Хороший вопрос, — сказал Гарри. — На который пока нет ответа. — Может, он что-то сделал? Или… проверял? — Гермиона уже осматривала простыни взглядом. В этот момент из своего кабинета вышла мадам Помфри. Увидев их троих, она вздохнула. — Надеюсь, вы не думаете устроить здесь ночёвку? — Мадам Помфри, — начала Гермиона, собрав всю свою дипломатичность. — Мы просто хотели узнать, есть ли новости о Мелоди. Родителей известили? Медсестра покачала головой, её лицо было усталым. — Состояние без изменений. Профессор Дамблдор надеется разобраться самостоятельно. Если в ближайшие дни прогресса не будет, тогда, конечно, семья будет уведомлена. А вам я советую не сеять панику и заняться уроками. «Уроками». Слово прозвучало как издевка. — Но если это может быть опасно для других… — не удержалась Гермиона. — Опасность оценивается, мисс Грейнджер, — парировала Помфри, и в её тоне зазвенела сталь. — Доверьтесь преподавателям. А теперь прошу покинуть крыло. Здесь нужна тишина. Их мягко, но неумолимо вывели в коридор. Дверь закрылась. Трое стояли в молчании. — «Доверьтесь нам», — передразнила Джинни шёпотом. — Значит, сами не знают, но и нам не говорят. Прекрасно. — Они что-то скрывают, — констатировал Гарри. — Или боятся паники. — И то, и другое — скверно, — отрезала Гермиона. Она уже не злилась. Она анализировала. — Значит, будем разбираться сами. Забини — наш первый крючок. Нужно понять, зачем он приходил. И как это связано с Блэк. — Поговорить с Сириусом? — предложил Гарри. — Он про свою кузину должен хоть что-то знать. — Да, — кивнула Гермиона, и в её глазах загорелся знакомый огонёк — не страха, а решимости. — И следить. За Забини, за слизеринцами. За всеми, кто ведёт себя… будто знает то, чего не знаем мы. — А я пока разузнаю, что этот бульдог вообще делает в свободное от накачки мышц время, — сказала Джинни. — У меня есть каналы. Они пошли обратно, но обычная болтовня как-то не клеилась. Воздух вокруг будто сгустился, и в нём явственно ощущалось новое, незнакомое напряжение. Школа, всегда бывшая для них крепостью, вдруг показалась прозрачной и уязвимой.

***

Гостиная Гриффиндора тонула в ночной тишине, и только огонь в камине потрескивал, отбрасывая длинные, пляшущие тени. В его неровном свете сидели они вчетвером: Гермиона, поджав ноги и углубившись в старую книгу, Гарри, нервно теребивший краешек платка, Джинни, рассеянно наблюдавшая за игрой пламени, и Рон, который только что спустился вниз, всё ещё сонный и с крошкой от печенья в уголке рта. — Ну, и где вы шлялись? — пробурчал он, плюхаясь в кресло рядом с Гермионой и заглядывая ей через плечо. — Я ужин почти проспал, еле успел схватить пару пирожков. Что-то случилось? Гермиона прикрыла книгу. — Мы заглянули в больничное крыло к той девочке, Мелоди Фоули. — И? — Рон нахмурился. — Не проснулась? — Не проснулась, — подтвердил Гарри. — Но мы там не одни были. Забини торчал рядом с её кроватью. Рон замер с полным ртом, глаза стали круглыми. — Чего? — он с трудом проглотил. — Забини? Этот… ну, Забини? Что ему там делать? Он что, теперь в больничные сёстры подался? Или у него там родственница лежит? — Родственница-первокурсница из Когтеврана? — Джинни фыркнула. — Странно.Вы уверены, что это он был? Может, это Полумна в его образе? Она же любит всякое странное… — Рон, — прервала его Гермиона терпеливо, но твёрдо. — Это был он. И он там делал что-то важное. Или проверял что-то важное. Это не случайность. — Ладно, ладно, — Рон сдался, почесав затылок. — Значит, Забини замешан. Прекрасно. А что с той… штукой Той блестяшкой? — Испарилась же на моих глазах, — тихо сказала Гермиона. — Пора звать подкрепление, — решила Джинни и, не дожидаясь согласия, щедро швырнула щепотку летучего пороха в огонь. Пламя взвилось изумрудным смерчем, и в нём, словно из воды, возникло усталое, небритое лицо Сириуса Блэка. — Опять ночные посиделки? — Его голос был хриплым, но в глазах мелькнула искорка интереса. — Или Макгонагалл снова конфисковала вашу карту? — Хуже, — без предисловий начал Гарри. — У нас тут проблемы посерьёзнее. В школе девочка впала в магический сон, её не разбудить. И твоя кузина, кажется, в этом как-то замешана. — Рассказывайте. Они наперебой, перебивая друг друга, выложили историю: спящая первокурсница, найденная в библиотеке, странная серебристая пуговица-глаз, которая бесследно испарилась, визит Забини в больничное крыло и ядовитый, завуалированный намёк Блэк в адрес Гермионы. Сириус слушал, его выражение лица становилось всё более озадаченным и настороженным. — Самоуничтожающийся артефакт… — проговорил он медленно. — Это серьёзно. Не школьные шалости. Такие штуки изучают в Отделе Тайн, и они не исчезают просто так. Только по команде. Или как часть заранее заданного условия. Значит, он сработал как надо. Скорее всего есть двойник этого артефакта. — А что насчёт этих снов? — спросила Гермиона, пододвигаясь ближе. — Ты о таком слышал? — Нет, — Сириус покачал головой. — И это меня беспокоит больше всего. Значит, что-то новое или очень хорошо забытое. Что до Беллатрисы… — он поморщился. — В школе она была хитрая как змея и холодна как лёд. Чистокровное превосходство было для неё… естественным порядком вещей. Она презирала всех, кто, по её мнению, этот порядок нарушал. Но эта злоба… она была отстранённой, как к зрителю в плохой пьесе. То, что ты описываешь, звучит иначе. Злее. Более лично. — То есть, она действительно может быть вовлечена? — спросил Гарри. — Может, — Сириус не стал отрицать. — Но не факт. Она умна что -бы оставлять такие очевидные следы — не в её стиле. Забини? Грубый инструмент. Она всегда предпочитала более изящные вещи. Если он замешан, это может означать, что у неё здесь есть… помощники. Или что кто-то пытается направить подозрения именно на неё. — Кто? — вырвалось у Рона. — Не знаю, — честно ответил Сириус. — Я с Беллатрисой не общаюсь со школьных лет. Знаю её старые привычки, но не текущие интересы. Хотя… — он задумался. — Нарцисса, наша другая кузина, с ней в контакте. Они всегда были ближе. Я не в восторге от этой идеи, но, возможно, стоит осторожно навести справки через неё. Узнать, чем дышит Беллатриса в последнее время. Джинни, игравшая с бахромой подушки, подняла голову. — А можно взглянуть с другой стороны? Может, Блэк так взбесилась не потому, что Гермиона «грязнокровка», а потому что она, сама того не зная, уничтожила ключевую улику? Стерла то, что могло бы доказать чью-то причастность? Не обязательно её собственную. Все посмотрели на Гермиону. Та почувствовала, как щёки слегка загорелись. — Спасибо, что представила меня как живое средство для стирания доказательств, Джинни, — сухо парировала она, но в углах её губ дрогнула тень улыбки. — В следующий раз просто пройду мимо и вызову преподавателя. — Нет, — резко сказал Сириус, и его голос, искажённый пламенем, прозвучал жёстко. — Пока что не доверяйте никому, наблюдайте только тихо. И если что-то найдёте — только мне. И больше никому. Вы в школе, вы уязвимы. Поняли? Они кивнули, лица стали серьёзными в полумраке. Сириус взглянул на них, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на беспокойство. — Будьте осторожнее, чем когда-либо. Я попробую что-нибудь выяснить. Огонь ненадёжен. Я ухожу. Его образ задрожал и рассыпался на искры, оставив после себя лишь обычные тлеющие угли. Тишина, наступившая после его ухода, была густой и некомфортной. — Ну что ж, — наконец произнёс Рон, вставая и потягиваясь. — Значит, у нас тут тёмные артефакты, спящая девочка, подозрительный громила, профессор-загадка и дядя который велит сидеть тихо. Просто праздник какой-то. — Не ной, — буркнула Джинни, тоже поднимаясь. — Хоть не скучно. А мне завтра на тренировку вставать чуть свет. Они разошлись по спальням. Гермиона, поднявшись по лестнице, чувствовала холодный комок тревоги под ложечкой. Войдя в тёмную комнату, она зажгла свечу на тумбочке. Джинни сразу заснула. Подойдя к своей кровати, Гермиона сняла мантию. И замерла. На её подушке, где утром ничего не было, лежал аккуратно сложенный квадрат пергамента. Он был не белым, а цвета старой слоновой кости, и лежал так, будто его положили секунду назад. Она оглянулась. Никого. Рука дрогнула, когда она брала записку. Бумага была холодной и необычайно гладкой, словно из шёлка.Развернув её, она увидела:

«Самые глубокие колодцы роют не для того, чтобы найти воду, а чтобы скрыть тела. Подумайте, что вы хотите откопать: истину или собственную могилу? .»

Ни подписи. Ни прямых угроз. Только холодная, отточенная метафора, от которой кровь стыла в жилах. Кто-то был здесь. Кто-то знал что они роют . И теперь этот кто-то дал понять: игра идёт.

***

Рон проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. — Вставай, спящая красавица. Сегодня твой большой день. Рон открыл один глаз. Над ним, уже полностью одетый в форму для тренировки, стоял Гарри. — М-м? — мычал Рон, зарываясь лицом в подушку. — Отборочные, гений, — напомнил Гарри, отдергивая одеяло. — Если ты хочешь быть на поле в девять, тебе уже надо шевелиться. Я тебя буду ждать. Главное — не переживай. Соберись, и всё получится. — Легко тебе говорить, — пробурчал Рон, с трудом отрываясь от матраса. Голова была тяжёлой, будто налитой свинцом. — Ты уже в команде. А я… — он не договорил. — И ты будешь, если перестанешь себя накручивать, — уверенно сказал Гарри, хватая свою метлу. — Я на поле. Не опаздывай. Рон, всё ещё в полусне, поплелся в душ. Холодная вода немного привела в чувство, но тревога сидела где-то глубоко внутри, холодным, скользким комом. Он надел свою потрёпанную тренировочную форму, взял «Молнию» (подарок на семнадцатилетие, до сих пор не верил, что она у него есть) и побрёл к полю. Утро было прохладным, туман висел над лугами. На трибунах уже сидело несколько человек — в основном болельщики и те, кто не прошёл отбор раньше. И среди них… Рон замер на секунду. На третьем ряду, укутавшись в полосатый шарф, сидела Гермиона. Рядом с ней Полумна Лавгуд что-то оживлённо жестикулировала. Сердце Рона ёкнуло и принялось биться чаще. Он не ожидал её увидеть. Она сказала, что будет заниматься в библиотеке. А она тут. За меня? — мелькнула в голове безумная, сладкая мысль. Он тут же попытался её задавить. Конечно, не за него. За Джинни, наверное просто посмотреть. Она же не смотрит на него так. Она смотрит на него как на… Рона. Друга. Слишком "умного" для неё, слишком вспыльчивого, слишком… обычного. Мысли путались, и он едва не пропустил первый же бладжер, который Анжелина Джонсон послала ему на разминке. Мяч просвистел в сантиметре от уха. — УИЗЛИ! — прогремел голос Гарри с другого конца поля. — ПРОСНИСЬ! Соберись, ты же можешь! «Соберись, — мысленно повторил Рон, стиснув зубы. — Соберись. Перед тобой девушка, которую ты любишь. Не позорься». И он собрался. Каким-то чудом паника отступила, уступив место жёсткой концентрации. Он видел только мяч, только кольца. Руки, обычно влажные от волнения, были сухими и твёрдыми на ручке мётлы. Он отбил следующий бладжер, потом ещё один. Анжелина что-то кричала, Джинни визжала, а он искал глазами только один силуэт. И увидел. Гермиона встала с места. И кричала. Просто кричала, приложив ладони ко рту рупором: «ВПЕРЁД, РОН!» В этот момент мир сузился до размера вратарской зоны, свиста ветра в ушах и дикого, оглушительного восторга где-то в груди. Он был в ударе. Он летел, ловил, отбивал. Он был частью команды. Когда всё закончилось, и Анжелина, сияя, объявила состав, Джинни прокричала что-то про «сок графлярской сливы» в честь победы. А Рон, спускаясь на землю, поймал взгляд Гермионы. Она улыбалась. Широко, искренне. И он понял. Он в команде. Вечером в гостиной Гриффиндора его качали. Фред и Джордж затянули какую-то дурацкую песню про «нашего Рона-вратаря». Джинни сунула ему в руки кружку какого-то шипящего лимонада. Гарри всё время хлопал по плечу, повторяя: «Я же говорил!» И была она. Гермиона. Она стояла чуть в стороне, с той же тёплой улыбкой, и когда их взгляды встречались, она кивала, как бы говоря: «Молодец». Ему было приятно. Очень. Это был лучший день за долгое время. А потом появилась Лаванда Браун. — Рон-Рон! — взвизгнула она, пробиваясь через толпу и едва не опрокинув его кружку. — Ты был просто потрясающий! — И она повисла у него на шее, обнимая с неприличной для простых друзей силой. Рон застыл, не зная, куда деть руки. Он почувствовал, как загорелись уши. Он искал глазами Гермиону. Она стояла на том же месте. Её улыбка куда-то испарилась. Лицо стало каменным, каким-то… закрытым. Обида нахлынула внезапно и горько. Почему она никогда так не радуется? Почему всегда сдержанность, умные глаза и тонкая грань, через которую он боится переступить? Лаванда продолжала что-то болтать, но он уже не слышал. Через какое-то время шумная радость стала давить. Все говорили, смеялись, а он чувствовал себя пустым. Он отстранил Лаванду под предлогом, что нужно подышать, и выбрался из гостиной. В коридорах было тихо и пусто. Сумерки окрашивали каменные стены в сизые тона. Он шёл без цели, просто чтобы заглушить неприятное чувство внутри. Может, я ей просто не интересен. Может, я для неё навсегда останусь просто глупым другом, который вовремя не открыл книгу. Может, она права. Он нашёл себя на небольшом балкончике у восточного крыла, откуда открывался вид на озеро. Сел на холодную каменную скамью, запустил пальцы в волосы. Эйфория от победы испарилась, оставив после себя привычную неуверенность и эту ноющую, дурацкую боль под ребром. И тут он заметил на скамье рядом с собой какую-то вещицу. Маленькую, блестящую. Он машинально взял её в руки. Это была… красивая штучка. Металлическая, тёплая, с каким-то сложным, переливающимся узором. Она лежала на ладони, мягко мерцая в сгущающихся сумерках. Рон смотрел на неё, и усталость, и обида, и весь этот тяжёлый день вдруг начали таять, отступать куда-то далеко-далеко. На душе стало странно спокойно и... хорошо. Очень хорошо. Он даже не успел понять, что происходит. Тёплая волна накрыла его с головой, мягко и неотвратимо. Мысли о Гермионе, о команде, о неловком объятии Лаванды — всё это расплылось, потеряло края и смысл. Последним, что он увидел перед тем, как глаза сами закрылись, была не каменная кладка балкона, а совсем другая картина. Будто солнечный луч в общей гостиной. И в этом луче сидела она. Гермиона. И смотрела на него не умными, оценивающими глазами, а так… как он всегда, в самых тайных мечтах, надеялся. И улыбалась. Только ему. На его лице, прямо там, на холодной скамье в опустевшем замке, застыла блаженная, безмятежная улыбка. Пальцы безвольно разжались, и блестящий артефакт покатился по камням, издав тихий, звенящий звук, прежде чем замолкнуть навсегда. Рон уснул. Крепко.С улыбкой на лице.