Сад каменных снов

Тишина. Она была не просто отсутствием звука. Это была плотная, вязкая субстанция, заполнявшая каждый сантиметр этого проклятого зала и, что хуже всего, каждый уголок его собственного, замурованного сознания. Гилдерой Локонс устал. Не так, как устают после лекции или напряжённых переговоров с издателем. Это была иная, всепоглощающая усталость самой сущности. Устал стоять в одной позе. Устал сидеть, когда ему разрешали сидеть. Устал от этого немого, вечного представления. Он видел всё. Пыль, клубящуюся в луче бледного, беспомощного света, что пробивался сквозь забитое почти до конца окно. Паутину в углу, где некогда висел его любимый портрет в охотничьем костюме. Запах… Запах стоячей воды, сырой штукатурки и медленного, неумолимого распада. Дом, его собственный, некогда сияющий дом, превращался в склеп. И он был его главным, вечным экспонатом. Внезапно – движение. Тень у двери, та самая, растворилась. Смотрящий ушёл. Воздух перед портретом сгустился, задрожал, будто от сильной жары. И появилась Фигура. Локонс не стал ждать. Его изображение на холсте дрогнуло, и он шагнул вперёд, соскочив с позолоченной рамы на прогнивший паркет. Он выпрямился, отряхнув несуществующую пыль с несуществующего бархатного камзола. Жест был автоматическим, поза – исполненной былого величия, но голос, когда он заговорил, срывался на фальцет от застарелой, копившейся неделями ярости. – Неужели так сложно наладить элементарную организацию?! – он почти зашипел, делая театральный шаг навстречу Фигуре. – Фоули не подходит! Я говорил с самого начала. Её потенциал исчерпан, реакция изучена. Пора с ней заканчивать. Пусть они её найдут. Пусть у них появится… надежда. Надежда перед падением – самый хрупкий яд. Голос, ответивший ему, был лишён всякой интонации. Он звучал не из точки рта, а отовсюду, обволакивая, как холодный туман. – Не спеши. Не всё решается сразу. Что тебе, в сущности, не нравится? – Что не нравится? – Локонс фыркнул, и это прозвучало жалко в пустом зале. – Неэффективность! Грубость работы! Они уже уничтожили два артефакта! Два! Изящных, тонких инструмента! Вы их теряете, как пуговицы! Может, пора сменить тактику? Перестать бить по щенкам и первокурсникам? Как насчёт… Грейнджер?Поттер? Сильные инструменты. В темноте что-то медленно покачалось – то ли голова, то ли просто колебание тени. – Грейнджер Отпадает. У неё сильная врождённая защита. Сопротивляемость. И, как мне кажется, Блэк намерена её не учить. Что делает ее абсолютно закрытой для любых из нас. – Не учить? – Локонс замер, его ум, всё ещё острый, несмотря на заточение, лихорадочно заработал. - Как относится Блэк к девчонке? Пауза была долгой и красноречивой. – Не знаю, – наконец произнёс Голос, и в его бесстрастии впервые промелькнула тень живого интереса. – Возможно, если … тогда потеряв это, она была бы мощным сосудом. Сильнее, чем кто-либо. Но зелье… оно не сработает, как с Чжоу. Та была проста. – ЗНАЮ! – крик Локонса сорвался эхом, зазвенев в тишине. Он схватился за голову, но его пальцы прошли сквозь призрачные волосы. Бешенство, беспомощное и всепоглощающее, захлестнуло его. – Я знаю про зелье! Я не идиот! Но думать надо! ДУМАТЬ! – он сделал шаг вперёди, его призрачное лицо исказила гримаса. – Нужно следить! Не упускать ни секунды! Или ты хочешь, чтобы они нашли следующую пуговицу до того, как она выполнит свою роль? Тишина снова воцарилась в зале, но теперь она была другой – напряжённой, заряженной невысказанными планами и взаимным презрением. Фигура медленно растекалась, растворяясь в темноте. –Передам, будем следить, – прозвучал на прощание Голос, уже почти неосязаемый. – Не выходи без надобности. Ты ещё нужен… здесь в рамке, он ничего не должен подозревать. Локонс остался один посреди гниющего зала, сжав призрачные кулаки. Он с ненавистью посмотрел на свой пустой, улыбающийся портрет на стене. Надежда перед падением. Хрупкий яд. Он понимал это лучше кого бы то ни было. Ведь он сам уже давно пал. И теперь лишь наблюдал, как другие готовятся последовать за ним.

***

Коридоры Хогвартса вели к кабинету Защиты от Тёмных искусств, но Гермионе казалось, что она идёт на эшафот. Вернее, не на эшафот. На что-то более изощрённое. На плаху, где палачом будет её собственный разум, а инструментом пытки – присутствие Беллатрисы Блэк. Дополнительные уроки по легилименции, которых она так жаждала ещё пару недель назад, теперь казались ей опасной авантюрой. "Как я могу учиться, если каждый нерв в моём теле занят только тем, чтобы регистрировать её?" – думала она, спускаясь по винтовой лестнице. "Шорох её мантий, холодок от её кожи, когда она проходит рядом, запах её духов – что-то тёмное, древесное… Мерлин, я слышу, как безумно это звучит." На основном уроке сегодня она изо всех сил старалась избегать зрительного контакта. Уставилась в конспект так, будто там была начертана судьба мира. Но это не помогало. Она чувствовала её взгляд на себе. А ещё её бесил Виктор Крам, который теперь, словно приклеенный, ловил её взгляд в Большом зале. "Какое право он имеет так пялиться?" – злилась она, а потом мысль била её обухом: "А какое право имею я? Я же делаю то же самое с Блэк. Только я, наверное, ещё более очевидна. Хорошо хоть, что она не может читать мои мысли. Было бы невыносимо стыдно." Урок был назначен на время перед ужином, в среду. Она пришла первой. Гермиона села за вторую парту, подальше от преподавательского стола, положила перед собой пару книг и тщательно выстроенных записей, чтобы казаться занятой. Дверь открылась. Вошла Блэк. В руках у неё была целая пачка писем, завязанных чёрной лентой. Она прошла к своему столу, не глядя на Гермиону, и швырнула корреспонденцию на столешницу. Конверты разлетелись веером. "Кто ей столько пишет?" – ревнивая мысль вонзилась в сознание Гермионы прежде, чем она успела её остановить. "Поклонники? Министр? Лестрейндж?" Беллатриса села, наконец-то подняв глаза. Взгляд её был усталым, отстранённым. Она молча смотрела на Гермиону несколько секунд, которые показались вечностью. – Знаешь, к сожалению, я пока не могу читать твои мысли, – наконец произнесла она. Голос был ровным, без привычной язвительности, но и без тепла. – Но давай договоримся: ты не будешь молчать, как рыба об лёд. Это, в конце концов, неуважение к моему времени. Я просила тебя изучить теорию окклюменции, особенно раздел о врождённой защите. Надеюсь, у тебя хватило времени? На удивление, она не стала язвить дальше. Её внимание вернулось к письмам. Она вскрыла одно конверт длинным ногтем, пробежала глазами по строчкам. Гермиона заметила, что сегодня она одета иначе – не в строгие преподавательские мантии, а в чёрное шерстяное платье с высоким воротником, более теплое, будто собиралась куда-то после урока. "Она снова туда пойдет? В тот свой мир?" – Э-эм, да, – насильно вытащила себя из наблюдений Гермиона. – Я поняла концепцию. Что если на таких как я никогда не использовали легилименцию, его естественный барьер "закалён", он как… спящее ядро силы. Но вот вопрос: можно ли как-то узнать, кто именно впервые применил легилименцию на мне? Например, в Большом зале? Беллатриса резко подняла глаза от письма. В её взгляде вспыхнула быстрая, острая искра. – Нет, – отрезала она. – Если только ты не пробьёшь этот самый щит, не овладеешь искусством в совершенстве и не пойдёшь опрашивать каждого подозреваемого с глубоким сканированием. Или, – её губы дрогнули в чём-то, что могло бы сойти за усмешку, – может быть, ты будешь очень мила, и он сам тебе сознается. – Вам… вам тоже было больно? – выпалила Гермиона, не в силах остановиться. – Когда вы пытались пробить мой щит? Беллатриса отложила письмо, сложив руки перед собой. – Поскольку я в этом деле не новичок, – сказала она с лёгким оттенком снисхождения, – то почувствовала лишь лёгкое головокружение и подташнивание. Симптомы прошли секунд через десять. Твоя защита сильна, но не груба. Она бьёт тараном, а не лезвием. – Но почему мы тогда не можем сейчас тренироваться? – настаивала Гермиона, чувствуя, как назойливый тон закрадывается в её голос. – Теоретически я поняла. Беллатриса медленно наклонила голову. – А ты мне уже доверяешь? – спросила она тихо. – Я, кажется, предупреждала. Твоя защита – это твоя крепость. Без твоего разрешения, без твоего сознательного допуска, я не могу просто так вломиться в неё снова. А разрешение… оно рождается из доверия. – Она закатила глаза, будто раздражённая необходимостью объяснять очевидное. – Или ты думаешь, это как курс зельеварения – заливай ингредиенты и жди результата? Она приподняла бровь, снова глядя на Гермиону, но тут же потянулась за следующим письмом. Гермиона нахмурила брови, чувствуя, как назревает ссора. – Но как я могу вам доверять, – начала она, стараясь говорить твёрдо, – если я видела вас в библиотеке. Непосредственно перед тем, как мадам Пинс… уснула? Беллатриса усмехнулась. На этот раз усмешка была откровенной, почти оживлённой, будто она только и ждала этого вопроса. – А почему же ты тогда солгала аврору? – парировала она, не моргнув глазом. – Сказала, что никого не видела. – Я… я растерялась, – пробормотала Гермиона, чувствуя, как предательский жар разливается по щекам. – Вообще-то, – Беллатриса снова отложила письмо, и теперь её внимание было полностью приковано к Гермионе, – я сразу отказалась от идеи работать с тобой. Помнишь? Потому что мы совершенно не подходим друг другу. Между нами нет и не может быть доверия. Ты мне это доказала своим подозрением, а я тебе – своим… нежеланием оправдываться. – Она откинулась на спинку стула. – Правила просты. Открой мне дверь сама. Сознательно. И я войду. Иначе ничего не получится. – Возможно, если бы вы отвечали на вопросы… – начала Гермиона, но голос её дрогнул. – Милая, я не обязана отвечать тебе, – холодно перебила её Блэк. – Ты не аврор и не мой начальник. Из тебя получается очень плохой детектив – ты следишь за мной, и подозреваешь тоже меня. Это непоследовательно. – Вы бываете в очень странных местах! – выпалила Гермиона, сжимая руки под столом. – Я взрослая самостоятельная волшебница, – парировала та, и в её голосе зазвучала лёгкая, ядовитая насмешка. – Могу себе позволить странности. В отличие от некоторых. Гермиона вздохнула, чувствуя, что проигрывает эту словесную дуэль по всем статьям. Но сдаваться не хотелось. – Может… может, вы всё-таки попробуете снова? Просто… чтобы я поняла, как это работает на практике? Беллатриса смотрела на неё долго, оценивающе. – Что бы потом я искала твоих друзей... что бы они тащили тебя из-под парты? – наконец сказала она. – Ладно. Дай мне хотя бы на одно письмо ответить. А под конец… попробуем. Если ты не передумаешь. Гермиона молча кивнула, сердце ёкнув от странной смеси страха и предвкушения. Она открыла книгу, пытаясь вникнуть в строки о "ядре психической защиты". Но её взгляд раз за разом соскальзывал на женщину за столом. Та писала что-то быстрым, размашистым почерком, периодически поднимая глаза и встречая взгляд Гермионы. Казалось, она ловила её каждый раз. Не выдержав пятого такого немого диалога, Беллатриса отложила перо с явным раздражением. – Зачем ты так нагло глазеешь? – спросила она без предисловий. – У тебя есть конкретные вопросы по теме? Или ты просто решила изучить мои черты лица? Гермиона, застигнутая врасплох, покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Беллатриса закатила глаза, будто говоря "как же ты предсказуема". И вдруг, резко, без какого-либо предупреждения, выдохнула. – Легилименс. Удар был мгновенным и ошеломляющим. Книга выпала из ослабевших пальцев Гермионы и с глухим стуком упала на пол. В её голове всё зажужжало, загудело, словно в улей вломился медведь. Давление. Чужое, холодное, неумолимое присутствие, ломящееся в её сознание. Виски застучали в такт бешеному сердцебиению, боль, острая и раскалённая, пронзила череп. Она зажмурилась, вцепившись пальцами в край стола, чтобы не упасть. И в этом хаосе она на долю секунды почувствовала – не увидела, а именно почувствовала – проблеск. Свою комнату в доме родителей. Кровать с синим покрывалом, полку с книгами, плюшевого медвежонка, которого она до сих пор не выбросила. Миг. И всё. Давление исчезло так же внезапно, как и появилось. Гермиона осталась сидеть с закрытыми глазами, мир плыл и кружился. Она слышала, как Беллатриса встала, слышала лёгкий шелест её платья. – Не роняй книги, – прозвучал над ней её голос, уже обычный, ровный, лишь чуть более хриплый. – Они часто ценнее, чем ты думаешь. – Раздался тихий щелчок – книга палочкой была водворена на стол. Гермиона медленно открыла глаза. Голова гудела, но боль отступала. – Э-эм, да… я знаю, – пробормотала она, голос звучал чужим. – Просто… вы так неожиданно… я не успела ничего понять. И вы… вы что-то видели, да? Мою комнату? Беллатриса уже стояла у окна, её профиль был резок на фоне темнеющего неба. – Ну, я же не обязана предупреждать о вторжениях, – сказала она, не оборачиваясь. – И да. Наверное, это была она. Синий цвет. И много книг. – Она обернулась, собрала со стола письма. – Посиди тут, приди в себя. А я найду кого-нибудь, кто дотащит тебя до твоей гостиной. Не могу же я отпустить тебя в таком виде одну. И, не дожидаясь ответа, она резко вышла из кабинета, оставив Гермиону одну в наступающих сумерках. Гермиона сидела, прижимая ладони к вискам. Сердце колотилось, но уже не только от боли и испуга. Сквозь физический дискомфорт пробивалось что-то иное. Острое. Запретное. Ей… понравилось. Этот шквал чужой воли, это насильственное, пусть и мимолётное, вторжение. В нём была ужасающая, почти интимная близость. И это исходило от неё. От Блэк. В этом был какой-то извращённый мазохизм, от которого по спине пробежали мурашки, а внизу живота заныло тёплой, стыдной волной. Она закрыла глаза, пытаясь поймать остатки того ощущения – холода, силы, абсолютного контроля.

***

Дерево парты под ее локтями еще хранило едва уловимое тепло. Гермиона сидела, не в силах пошевелиться. Блэк только что ушла, буквально минуту назад, а тишина после нее гудела, как натянутая струна. Дверь скрипнула. Она обернулась – и сердце неприятно, резко толкнулось под ребра. Виктор. "Да ладно?" – мысль пронеслась яростной искрой. "Она что, не могла кого-то еще найти?" – Ты в порядке? – его низкий голос с привычным акцентом разрезал тишину. Он стоял в проеме, крупный, перекрывая свет из коридора. – Я был здесь недалеко. И Блэк сказала забрать тебя. Тебе плохо. Что с тобой? Мысль, что он был рядом, пока она оставалась здесь одна, сжала ей горло холодным комом. Напрягла каждую мышцу. – Голова кружится, – выдавила она, и голос прозвучал отдаленно, будто чужой. – Блэк меня учит. – Хочешь, провожу до гостиной? Или ты не ужинала же… – он сделал шаг внутрь, и пространство комнаты словно сжалось. – Могу донести, куда хочешь. В его тоне была та самя уверенность, которая сейчас резала слух. Уверенность человека, который уже все решил. – Думаю, мне надо покушать, – коротко бросила она, просто чтобы это прекратить. Он не стал ждать. Подошел уверенно, взял ее руку – его ладонь была широкой, твердой, чуть шершавой – и без лишних слов перекинул ее себе на плечо. Второй рукой плотно, почти по-хозяйски, обхватил ее талию. Его пальцы впились в ткань мантии. Она не сопротивлялась, позволила себя вести, но все внутри замерло и отвердело. Они вышли в коридор и пошли медленно, в тишине, разрываемой лишь эхом их шагов. Каменные стены Хогвартса впитывали этот звук. Мимо, не замедляя хода, прошли двое Авроров в темно-синих мантиях – их взгляды, быстрые и оценивающие, скользнули по паре, будто ставя галочку в отчете. Ученики, стайками болтавшие у арочных окон, оборачивались и начинали шептаться, прикрывая рты ладонями. Шепот, как рой насекомых, полз за ними по пятам: "Грейнджер и Крам…", "Видала? Вмес…", . Картина была нарисована без ее участия, ясная и понятная всем в этом замке. Всем… кроме нее самой. Они не договаривались, кто они друг другу. Да и Гермиона сейчас не хотела разговоров. Эта тишина между ними была густой, неловкой. Ее мысли, сбежав, уже были там, где острый взгляд и язвительная усмешка, где чувство, похожее на падение. – Все вокруг так смотрят, – его голос прозвучал внезапно, грубо ворвавшись в ее бегство. – Я думаю, они считают нас красивой парой. Внутри что-то екнуло и оборвалось. "Совсем не вовремя… Совершенно." От досады, от всей этой нелепости голова снова закружилась, земля слегка поплыла под ногами. Они проходили мимо Зала Славы, где группа старшекурсников из Когтеврана, разглядывая кубки, резко замолчала, уставившись на них. Один, высокий, с насмешливым прищуром, что-то пробормотал своему соседу, и тот фыркнул. У входа в библиотеку две первокурсницы из Пуффендуя, увидев их, ахнули и, схватившись за руки, зашептались, их глаза округлились от восторженного любопытства. В Большом зале он отвел ее прямо к столу Гриффиндора. Его движения были плавными, уверенными. – Отдохни, – он улыбнулся ей той своей сдержанной, немного гордой улыбкой, кивнул и развернулся, уходя к своему шумному столу Дурмстранга. Гермиона опустилась на скамью. Давление в висках потихоньку отпускало, но на смену ему приходила тяжелая, свинцовая усталость. Она провела рукой по лицу и взглядом, полным бессильного раздражения, отыскала в гуще рыжих голов Джинни. Та, поймав ее взгляд, мгновенно подсела напротив, упершись подбородком в сложенные руки. Глаза ее горели. – Интересно. Интереснее с каждым днем… не думаешь? – голос Джинни был низким, доверительным, с едва сдерживаемым любопытством. Гермиона с силой потеребила виски, пытаясь прогнать остаточную тупую боль. – Ты о чем? – Новые парочки, – Джинни мотнула головой в сторону удаляющейся широкой спины. – И что будете делать, когда они уедут же? Вопрос повис в воздухе, налитый недомолвками. – Не знаю, – честно выдохнула Гермиона. – Мы даже не говорили о том, кто мы друг другу. Скамья подала, когда рядом бесшумно присел Невилл. А напротив, будто материализовавшись из воздуха, возникли Фред и Джордж с их вечными зеркальными ухмылками. – Итак, Грейнджер! – начал Фред, разламывая булку с таким видом, будто открывал важнейшее заседание. – У тебя парень! Да еще сам Виктор Крам! Джордж присвистнул, игриво подмигнув. – Кто бы мог подумать, да? Пари, Невилл, считай, ты проиграл. Невилл покраснел и пробормотал, уставившись в свою тарелку: – Уж явно не Рон. Что-то он совсем хмурый, как вы зашли. Гермиона бросила взгляд через весь зал. Рон сидел рядом с Гарри, склонившись к нему. Его уши были пунцовыми, он что-то яростно и быстро шептал, кивая в ее сторону. Встретившись с ней взглядом, он тут же демонстративно отвернулся. Она с раздражением закатила глаза, чувствуя, как нарастает знакомое бешенство. – Да нет же, мы это не обсуждали… – она выдавила слова сквозь стиснутые зубы. – Он не особо-то и общительный, чтобы обсуждать ну… такие вещи. Джордж приподнял бровь, собираясь ввернуть что-то едкое, но Джинни резко, почти вскрикнула, ударив ладонью по столу: – Так, отстали, оба! Нам надо с Гермионой пошептаться, а вы мешаете! Именно в этот момент Гермиона заметила мелькнувшие у высоких дверей серебристо-бледные волосы. Луна выходила из зала. – Вообще, давай поговорим в спальне, – быстро, почти срываясь, сказала она Джинни. – Мне щас надо кое с кем поговорить. Фред и Джордж переглянулись. На их лицах расцвели абсолютно идентичные, полные ехидства улыбки. – Верим! – пропели они хором, и в их тоне было столько неприкрытого намека, что по спине у Гермионы пробежали мурашки. Она резко встала, на ходу схватив с подноса первый попавшийся сэндвич. Ее взгляд на мгновение задержался на учительском столе. Место Беллатрисы Блэк было пустым. И это отсутствие резало глаз. Зато рядом, в своем обычном мрачном великолепии, сидел ее "верный пес". Он отрезал кусок мяса, не глядя, но уголок его тонкого рта был поджат в выражении глубочайшей, леденящей брезгливости. Казалось, он чувствовал ее взгляд на себе, но удостоить ответом не посчитал нужным. Она вышла в прохладный коридор и, ускорив шаг, догнала легкую, порывистую фигурку. – Привет, Луна! Луна Лавгуд обернулась. Ее огромные глаза, обычно смотрящие куда-то вдаль, засияли искренней радостью. – Привет, Гермиона! Как дела? Вокруг тебя сегодня порхают Синие Стрекозы Беспокойства. – Я в порядке, думаю… – Гермиона перевела дух, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. – Извини, что так резко. Я хотела тебя спросить… помнишь, ты говорила, чтобы я главное не теряла надежду? Что ты имела в виду? Улыбка на лице Луны стала чуть менее лучистой, но более… глубокой. Тайной. – Ну, эти странные… Усыпления, – ее голос стал тише, задумчивее, будто она прислушивалась к музыке, которую слышала только она. – Знаешь, "Когти Морфея?" Слышала? Гермиона замерла. Что-то холодное и скользкое сжало ее внутри. Она молча покачала головой. Луна продолжила, и теперь она смотрела сквозь Гермиону, в самую суть вещей: – Ну… уязвимых. Теряющих надежду. Чем больше боли… тем ты им нужнее. Слова повисли в воздухе, тяжелые и непонятные. – А кто они такие? – голос Гермионы звучал сдавленно. – Какой-то клуб по интересам? Откуда ты знаешь… – На самом деле это, конечно, миф, – Луна покачала головой, и ее диковинные серьги-стеклярус закачались. – Но мне рассказывал один дух… тот, кто изучал старые, забытые течения магии. Он подозревает, что они не просто выдумка... -Извини, давай поговорим в пятницу, после квиддича? – Она вдруг встрепенулась, будто вспомнив о чем-то срочном. – Просто мне… я немного спешу. Мне надо проверить, не появились ли в старом крыле "Туманы Забвения". Они сгущаются, когда кто-то сильно хочет что-то забыть. И, не дожидаясь ответа, она развернулась и побежала, ее светлые волосы развевались за ней, как знамя. Гермиона осталась одна в полутьме коридора. "Когти Морфея? Надежда…" Тяжелый, сдавленный вздох вырвался из ее груди. Она машинально обернулась. В ярко освещенном проеме двери в Большой зал, будто нарисованный на фоне веселья и шума, стоял Виктор Крам. Он увидел ее, улыбнулся своей спокойной, уверенной улыбкой и помахал рукой, явно подзывая назад. Внутри все сжалось в один тугой, болезненный узел отвращения. "Неужели так будет сейчас? Он – как липучка." Она резко, почти грубо развернулась и быстро пошла прочь, в сторону гриффиндорской гостиной, не оглядываясь. Его взгляд, тяжелый и настойчивый, еще долго чувствовался между лопаток.

***

Дымка вечернего света, просачивающаяся через высокие витражные окна, ложилась на страницы тяжелого фолианта. Пыль библиотеки пахла старой кожей, сухими чернилами и тишиной — той особой, густой тишиной, где слышен лишь шелест пергамента. Том Реддл сидел, идеально прямой, погруженный в чтение. Он готовился, постоянно. Каждая прочитанная страница была кирпичиком в стене, отделяющей его от всего этого… невежества, этой всеобщей слабости. Он презирал ее. В себе — за малейший проблеск непрошеного чувства, в других — за саму их природу, довольствующуюся малым. Его пальцы, длинные и бледные, осторожно перевернули страницу. Книга, которую он отыскал в заброшенном отделе "Спорные трактаты после XVII века", стоила того. "Песчаные Часы Немезиды: о манипуляции временными нитями в контексте посттравматических петель". Не детские сказки о временипревратителях, а сложная, почти еретическая теория о том, как сильная воля может не просто повернуть время вспять, но вытянуть из момента боли саму его суть — и использовать ее как оружие. Это было достойно. Это было сильно. Он был так поглощен схемами визуализации "узлов скорби", что почти физически ощущал, как его собственное сознание расширяется, жадно впитывая формулы. На противоположный край его стола, осторожно, почти неслышно, легла потрепанная сумка, а рядом — несколько пергаментов с каллиграфическим почерком. Том поднял глаза. Рабастан Лестрейндж устраивался напротив, пытаясь поймать его взгляд. Том встретился с ним глазами на долю секунды — взгляд был плоским, как поверхность черного озера в безветрие, — и сразу же вернулся к книге. Интереса ноль. Чуть позже, слева от него, сдвинулся стул. Кто-то сел, не спрашивая разрешения. Том даже не повернул голову. Он знал эту манеру движения — тихую, уверенную, с легким шуршанием дорогих тканей. — Тебя не было все воскресенье, и на первом уроке в понедельник, — произнес он ровным, негромким голосом, продолжая водить пальцем по сложной диаграмме. В его тоне не было вопроса. Была констатация. И за ней — тихий, неотвратимый нажим. Беллатриса Блэк, откинувшись на спинку стула, лишь пожала плечом, ее взгляд блуждал где-то за пределами книжных стеллажей. — Ладно, — бросила она, и в этом слове звучала не просто незаинтересованность, а легкое раздражение, будто он отвлекал ее от куда более важных мыслей. Том медленно, наконец, оторвался от книги и повернул к ней лицо. Его черные глаза были лишены тепла, но в них горел холодный, аналитический огонь. — Ты же знаешь, что я выясню, где ты пропадаешь. Если ты что-то задумала и не хочешь меня в это просвещать… — он не договорил. Угроза висела в воздухе прозрачным, острым лезвием. Не страх, а предупреждение о последствиях. О том, что его исключат из плана, сочтут ненадежной. Или хуже. Беллатриса фыркнула, на ее губах играла дерзкая, вызывающая полуулыбка. — То, что? Может, у меня есть личная жизнь. Тебе тоже советую — это вдохновляет, наверное, — она снова кивнула плечами, играя с пером в руках. Рабастан, чувствуя напряжение и желая его как-то разрядить, встрял с наигранной легкостью: — С кем? С Руди? Но мы же вместе были в воскресенье, в Хогсмиде. Беллатриса бросила на него взгляд, полный ледяного презрения. — Ну да, мир ведь на нем зациклен, — язвительно бросила она. Том не отводил своего пронзительного взгляда от Беллатрисы. Он игнорировал реплику Рабастана, как игнорируют фоновый шум. — Почему ты нам не говоришь? Это кто-то… не из Слизерина? — он мягко уточнил. Беллатриса замялась. Она взяла первую попавшуюся книгу с края стола и принялась листать ее, делая вид, что занята. Ее пальцы, обычно такие уверенные, слегка подрагивали. — Нет. Просто… старше, — выдохнула она, не глядя на него. Мозг Тома работал с молниеносной скоростью, отфильтровывая варианты. Он наблюдал за ней — за легким напряжением в ее плечах, за тем, как она избегала прямого взгляда. — То есть… грязнокровен? — спросил он тихо, безо всякого отвращения в голосе, лишь с холодным любопытством хирурга, делающего надрез. Руки Беллатрисы, лежавшие на книге, резко напряглись, пальцы впились в переплет. Он увидел эту мгновенную реакцию и понял, что попал в точку. Реакция была. Она замялась иным, более глубоким образом. Беллатриса медленно подняла на него глаза. Она приподняла одну идеальную, темную бровь. В ее взгляде было нечто сложное: вызов, предостережение и тень чего-то, что она не собиралась озвучивать. Но он прочел это, как открытую книгу. — А почему у тебя нет мысли, что этот "старше" может быть кто-то из преподавателей? — ее голос прозвучал низко и нарочито медленно. Том на секунду задумался, его взгляд стал отрешенным, будто он заглянул внутрь себя. — Не знаю. Интуиция, — отрезал он, и это прозвучало как окончательный вердикт. Его интуиции он доверял больше, чем любым фактам. Рабастан, снова пытаясь вернуть беседу в привычное, светское русло, вздохнул: — А я на уроке постриг кончики волос Люциусу. Он был в бешенстве. Говорит, теперь нарушена гармония. Том усмехнулся уголком рта, бросив на Рабастана короткий, оценивающий взгляд. Беллатриса же даже не шелохнулась, уставившись в книгу, будто пытаясь прожечь в ней дыру силой своего раздражения. Том вернулся к ней, как охотник, не желающий упускать добычу. — Но этот "кто-то"… не на нашем курсе. И старше.... Это уже не был вопрос. Это была выложенная им на стол схема, собранная из обрывков ее реакций. Беллатриса сжала губы. Ее щеки слегка вспыхнули — не от стыда, а от ярости из-за того, что ее вычислили. — Если тебе от этого легче… то да, — сквозь зубы выдавила она. — Зачем тебе это? Том откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. Его поза была открытой, но в ней не было ни капли расслабленности. — Я твой друг, — произнес он. — И мне не очень, когда мои друзья от меня что-то скрывают. В этой фразе не было ни искренней теплоты, ни обиды. Была констатация нарушения некоего договора, правил игры, которые установил он сам. Беллатриса резко встала, отодвинув стул с громким скрежетом, нарушив священную тишину библиотеки. — Слушай, мне пора. Я все равно не скажу. — Ну, а я узнаю. Так или иначе, — его голос догнал ее, тихий, но абсолютно неотвратимый, как приговор. Беллатриса демонстративно, с преувеличенным презрением закатила глаза — жест, полный юношеской бравады, — и ушла, ее черные волосы развевались за ней как гневный шлейф. Том проводил ее взглядом, в котором не было ни злости, ни досады. Лишь холодный, живой интерес к новой загадке. Затем он безмятежно вернулся к "Песочным Часам Немезиды". Но теперь его периферийное зрение уловило нечто еще. На него смотрели. Те самые взгляды, которые он ловил так часто: робкие, полные смеси страха, обожания и болезненного любопытства. Они скользили по его профилю, по рукам, перелистывающим страницы, и быстро отводились, стоило ему чуть повернуть голову. Рабастан, нервно теребя край пергамента, пробормотал: — Зачем ты ее выводишь? Не хочет — пусть не говорит. Том медленно повернул к нему лицо. На его губах расцвела не просто улыбка, а загадочная, многослойная гримаса. Он прищурил свои темные глаза, и в них на мгновение вспыхнул странный, гипнотический свет. Рабастан встретился с этим взглядом, дрогнул и быстро, смущенно отвел глаза вниз, к своим рукам, на которых выступили легкие пятна румянца. "Интересно," — подумал Том, возвращаясь к чтению, внутренне улыбаясь. "Этот младший брат Руди… явно пока не осознает, что влюблен в меня". Мысль была отмечена тем же холодным любопытством, с каким он изучал древний фолиант. Еще один факт, еще один кусочек влияния, еще одна слабость, зафиксированная в бездонных архивах его сознания. И он продолжил читать, окруженный тишиной, пылью и тяжестью чужих, ничего не значащих для него взглядов.

***

Теплый свет ламп в гриффиндорской спальне казался неестественно ярким после кромешной тьмы за окнами. За стеклом, о которое бились тяжелые капли, бушевал осенний дождь. Гермиона остановилась посреди комнаты, прислушиваясь к его ритму. Она любила дождь. Он смывал все следы, заглушал голоса, превращал мир за стенами Хогвартса в размытую, необязательную акварель. Сегодня ей особенно нужно было, чтобы он что-то смыл. Весь этот день прилип к коже липкой пленкой раздражения. Виктор. Его настойчивое, давящее внимание, которое уже не казалось лестным, а стало похоже на тюремную повязку. Его рука на ее талии, его уверенная улыбка — от одного воспоминания по спине пробегала дрожь, похожая на омерзение. И другое отсутствие. Пустой стул за учительским столом. "Где она была? Где ты пропадаешь?" И это… "Когти Морфея". Слова Луны висели в сознании, как ядовитый паутинный налет. Кто? Что? Не клуб, не общество — что-то иное. Что-то, что охотится на отчаяние. "Смыть. Смыть все это." Она собрала полотенце и мыло, шагнула в небольшую, облицованную кафелем ванную комнату, отделенную от спальни тяжелой дубовой дверью. Пар от горячей воды быстро заполнил пространство, скрыв зеркало, растворив очертания. Гермиона стояла под почти обжигающими струями, закрыв глаза, пытаясь отпустить мысли. Но они, упрямые, кружились как осенние листья в вихре: "Виктор, пустой стул, шепот в коридорах, бледное лицо Луны…" И тут — звук. Четкий, не принадлежащий шуму воды. Щелчок замка. Приглушенные шаги по половицам общей спальни. Сердце екнуло. Джинни. Конечно. Они же договорились поговорить. Девочка, наверное, заждалась. Гермиона выкрутила краны. Внезапная тишина после гула воды оглушила. Пар рассеивался. — Джин? — позвала она, накидывая на себя полотенце. — Я сейчас. Ответа не последовало. Она вытерлась наспех, завернулась в халат, еще влажные волосы прилипли к шее. Осторожно приоткрыла дверь. Спальня была пуста. Теплый свет ламп мирно освещал пухлые одеяла, разбросанные на кроватях книги, знакомый беспорядок Лаванды Браун у туалетного столика. Ни души. Гермиона нахмурилась. "Лаванда", — с облегчением подумала она. "У нее есть привычка переодеваться по сто раз в день. Будто Рон дальше своего носа что-то видит". Она могла забежать, что-то схватить и выскочить обратно, даже не заметив шума из ванной. С легким вздохом она направилась к своей кровати у окна. Хотела достать сухую одежду. И замерла. На темно-бордовом одеяле, точно на мишени, лежала пуговица. Не простая. Крупная, из матового оникса или чем-то похожего темного камня. С тыльной стороны — острый, чуть потускневший металлический шпенек.Узнаваемая. Слишком узнаваемая. Нет. Только не это. Воздух выдохнулся из легких разом. Она отшатнулась, будто от открытого огня. Не прикасаться. Руки сами сжались в кулаки, спрятавшись в складках халата. Это… это было невозможно. Это было ловушкой. Подстроенной сценой. Доказательством… чего? Ее мыслей? Ее безумия? Паника, холодная и рациональная, ударила в виски. "Нужно звать кого-то. Кого угодно. Сейчас же." Она резко развернулась, чтобы бежать к двери, позвать дежурного преподавателя, предупредить Дамблдора, кого угодно — но, сделав шаг, ее босую ногу коснулся не паркет, а что-то хрустящее и легкое. Гермиона посмотрела вниз. На полу, прямо перед порогом ее собственного "уголка", лежал сложенный пополам клочок пергамента. Бледно-кремовый, грубой выделки. Он явно упал, когда она отпрянула от кровати. Дрожащей рукой (теперь уже было не до осторожности) она подняла его. Почерк был угловатым, неровным, будто писали левой рукой или специально искажали. Чернила — густые, черные, как деготь. "Не переживай. Это всего лишь пустышка… но ты в проекте. Ведь ты не понимаешь, что не стоит копать." Слова ударили в сознание с физической силой. "Пустышка. Проект. Копать. А что если НЕ "пустышка"?!" — крикнул внутри нее голос чистого, животного ужаса. Что если это заклятие? Проклятие? Прицел? Что если она уже тронута, отмечена, связана? Разум, наперекор панике, лихорадочно работал: "Сообщить. Немедленно. Даже если это ложь, даже если провокация — кто-то был здесь. Кто-то проник в гриффиндорскую башню." Она судорожно сжала записку в кулаке, уже поворачиваясь к двери, — и в ту же секунду почувствовала жар. Резкий, сухой, исходящий из ее собственной руки. Она вскрикнула от неожиданности и разжала пальцы. На ладони лежал сморщенный, обугленный клочок. Язычки холодного, неестественно зеленоватого пламени лизали края пергамента, пожирая его с тихим шипением. За мгновение от послания не осталось ничего, кроме щепотки пепла, осевшей на ее кожу и на пол. Гермиона, задыхаясь, метнулась взглядом к кровати. Там, на бордовом одеяле, где секунду назад лежал черный камень, была лишь гладкая ткань.Пуговица исчезла."Ну конечно… "— мысль прозвучала с горьким, почти истерическим сарказмом." Что ты теперь сообщишь? О чем? О том, что тебе показалось? О пепле на полу?" Она медленно опустилась на край своей кровати, ощущая, как подкашиваются ноги. Халат промок от влажных волос, стало зябко. Но холод шел изнутри. Глубокий, проникающий в кости." Кто-то был здесь. Прямо в комнате. Положил это. Убрал это. Все видел. Все знал. Ты в проекте". За ней наблюдают. Не просто сплетничают — следят целенаправленно. И предупредили. Не угрозой, а констатацией: "не копай." Стало страшно. По-настоящему, до тошноты жутко. Не от призраков или темноты, а от этой абсолютной, беспомощной уязвимости. От понимания, что стены, мантии, заклинания — ничего не значит, если кто-то может вот так просто войти и оставить на твоей кровати… что угодно. И забрать. И сжечь следы у тебя на глазах. Она сглотнула комок, вставший в горле. Звук был громким в тишине. В этот момент дверь в спальню с шумом распахнулась. — О, вот ты где! — звонкий, беззаботный голос разрезал гнетущую атмосферу, как нож масло. В комнату впорхнула Джинни Уизли, вся розовая от быстрой ходьбы, с сияющими глазами. — Я тебя везде искала! — Она, не снимая мантии, плюхнулась на кровать напротив, сверкая улыбкой, абсолютно расслабленная, живая, настоящая. Гермиона смотрела на нее, на это воплощение обыденности и безопасности, и не могла вымолвить ни слова. Пепла на полу уже не было видно. На одеяле — только складки. А в ушах все еще звучал тихий шелест сгорающей бумаги и отдавалось эхо чужих, невидимых шагов по ее комнате.

***

Воздух на площади Гриммо 12 был неподвижным и густым, как бульон. Беллатриса Блэк материализовалась в тени, отброшенной уродливым фасадом дома номер 12, с лицом, выражавшим глубочайшее отвращение. Не к дому — к необходимости быть здесь. Сириус неделями слал навязчивые совиные послания: "Надо поговорить". Будто у нее есть время на его душевные терзания и сантименты. Но ладно. Так и быть. Пусть это будет похоже на выдергивание зуба — быстро и с окончательным хрустом. Она вошла без стука. "К чему церемонии? Он сам звал." Войдя в прихожую, она чуть не поморщилась. Лето. Солнечный свет, дерзкий и наглый, лился через окна, отражаясь от полированных поверхностей. В воздухе пахло пылью, теплым деревом и слабым, но упрямым ароматом дешевого виски. "Как он только живет в этой... солнечной консервной банке?" Ужасная жара. Погода, от которой хотелось вырвать небо когтями. Она медленно сняла перчатки, бегло осматриваясь. "Ну, сойдет. Не свинарник. Кто-то, видимо, пытался придать месту вид жилища порядочного человека. Книги на полках, не разбросаны. Ковер почищен. Жалкие попытки." Внезапно из-за угла с визгом вынесся маленький ураган в очках. Мальчишка лет пяти. Всклокоченные черные волосы, очки, которые вот-вот свалятся с носа. Он замер, уставившись на нее огромными, ярко-зелеными глазами. Время на миг споткнулось. Возраст Драко, точно. Но эти черты… острый подбородок, линия бровей. Это было лицо Поттера. А глаза… глаза были точь-в-точь как у Лили. Прошло не так уж много лет, но она стерла образ этой назойливой, пламенеющей девчонки из памяти. И все же что-то внутри сжалось — не боль, а скорее резкое, неприятное напряжение, будто наступила на острый камень. Она резко отодвинула эту мысль, как отстраняют грязную тряпку. — Гарри, сколько можно! Прекращай носиться! — Сириус появился вслед за ребенком, его голос был хриплым от крика. Увидев ее, он замер. На его лице промелькнуло что-то сложное — усталость, раздражение, и то самое навязчивое желание "поговорить". — О. Ты. Могла бы хоть звук подать, что ты здесь. Беллатриса не сдвинулась с места. — Это ты позвал. Ну, вот я. Что тебе? — ее голос был плоским, как лезвие. Сириус провел рукой по лицу, затем грубо, но не без нежности, подтолкнул мальчишку в сторону кухни. — Иди, найди Кричер, пусть даст тебе печенье. Ребенок, не сводя с Беллатрисы широких глаз, послушно шмыгнул в дверь. — А как же "привет", "я скучала"? — Сириус усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Мы, кажется, не виделись со свадьбы Цисси. — Для тебя — Нарциссы, — поправила его Белла, холодно скользнув взглядом вслед исчезнувшему ребенку. Она выбрала кресло подальше от того места, где тот стоял, и опустилась в него, как садятся на суд — прямая, отстраненная, оценивающая. — Думаю, ты узнала черты? — Сириус не отводил от нее взгляда, пристального и мутного. — Невероятно, как он похож на них обоих, да? — Ты позвал мне ребенка показать? Или что? — Поверь, это не то, чем можно меня растрогать. — Не-е-ет, — протянул он, и она наконец уловила источник его странной, взвинченной смелости. От него пахло алкогольным перегаром, густым и кислым. Не просто вечерним — это было утреннее, затхлое пьянство. Он подошел ближе, упершись руками в спинку противоположного кресла. — Я позвал тебя потому, что знаю, что ты сделала. И ты, чертова психопатка… Беллатриса лишь приподняла бровь, будто он сообщил о дожде за окном. А там, солнце. — Не притворяйся, моя безумная кузина! — его голос сорвался на хриплый шепот, полный ярости. — Клянусь, я уверен — это твоих рук дело. Ты не просто свела отца с ума. Ты методично лишала его рассудка. Ты сумасшедшая. И годами наслаждалась спектаклем, приходя домой и оплакивая, причитая, как тебе жаль, что это произошло… — он склонился над ней, и его дыхание с запахом виски окутало ее лицо. — Что он узнал о тебе, а? Что такого он узнал, что ты решилась на это? Беллатриса не моргнула. Ее лицо было маской холодного, почти скучающего недоумения. — Понятия не имею, о чем ты. — А я имею! — он выпрямился, раздраженно махнув рукой. — Ты еще со школы была… изобретательная. Скорее всего, ты создала яд, да? Медленный. Который породил эту болезнь, этот распад разума… который свел с ума. — Тебе пора прекращать пить с утра, — холодно отрезала она, делая вид, что разглядывает узор на обоях. — Я не буду слушать этот бред. — Видишь ли, — Сириус говорил теперь тихо, с какой-то пьяной, но страшной убежденностью, — в тот вечер, на помолвке Цисси… я практически уверен, что ты подлила ему в бренди что-то свое. И если начнется расследование… если я заговорю… — он замер, глядя на нее в упор. — Ты психопатка. И ты сядешь в Азкабан. Надолго. Там не будет тебе ни высоких покровителей, ни фамильного золота. Только дементоры. В уголке рта Беллатрисы дрогнула мышца. Потом губы медленно растянулись в улыбку. Но это не была улыбка радости или умиления. Это был оскал. Злобный, хищный, полный ледяного презрения. — Что тебе надо от меня? — спросила она мягко, почти ласково. Сириус на мгновение опешил, затем в его глазах вспыхнул огонек триумфа. — То есть… ты признаешься? — То есть я не хочу шума, — поправила она его, все так же мягко. — Это испортит как минимум мою репутацию, будь это правдой или нет. А ты… — она медленно обвела взглядом комнату, — я знаю, можешь навести столько дерьма, что не расхлебать. Так что давай к сути. Что ты хочешь? Сириус тяжело вздохнул, отступил на шаг. Пьяная бравада слегка схлынула, обнажив усталость и что-то похожее на отчаяние. — Всего лишь… незначительную сумму. Раз в месяц. Думаю, тебе это не стоит ничего, — он бросил на нее колкий взгляд, — с твоим-то нынешним наследством. После смерти Сигнуса и Друэллы. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь далеким смешком ребенка с кухни. Беллатриса медленно поднялась. Она отряхнула несуществующую пылинку с рукава, будто только что сидела в грязи. — Я подумаю. И да, мне некогда навещать тебя. Я отвечу тебе. Жди сову. Она не дала ему сказать ни слова. С высокомерием королевы, снизошедшей до визита в лачугу, она повернулась к камину. Ее взгляд скользнул по солнечному пятну на полу, по детской игрушке, валявшейся в углу, — и в ней промелькнуло окончательное, бесповоротное презрение ко всему этому: к свету, к семейному уюту, к слабости, к шантажу, к самому Сириусу в его жалкой попытке играть в грозного мстителя. Беззвучное шевеление губ, резкое движение — и зелено-черное пламя камина поглотило ее, не оставив ни пепла, ни запаха, лишь легкое колебание горячего летнего воздуха.