Сад каменных снов

Теплый, уютный свет ламп в гриффиндорской спальне казался теперь насмешкой. Гермиона стояла, все еще ощущая на ладони призрачный жар сгоревшей записки, а в ушах — гул собственной крови. Джинни, сидя на краю своей кровати, склонила голову набок, ее рыжие волосы пылали в свете. — Ну, ты будто дементора увидела, — сказала она, но в ее голосе не было обычной легкости. Была настороженность. — Что с тобой? Гермиона медленно, будто сквозь вату, осознала вопрос. Могла ли она говорить? "Ты в проекте… не стоит копать". Слова жгли изнутри. Но это же Джинни. Ее лучшая подруга здесь. Она опустилась на свою кровать напротив, пружины жалобно скрипнули под ней. Джинни не отводила пристального взгляда. — Ладно, — продолжила она, немного меняя тактику, но тон оставался острым. — Как у вас с Блэк? Вопрос ударил, как пощечина. Гермиона вздрогнула, глаза непроизвольно расширились. — Что? У нас с ней ничего нет, — выпалила она слишком быстро, слишком резко. Голос звучал фальшиво даже в ее собственных ушах. Джинни усмехнулась. Но это была не ее солнечная, открытая улыбка. Это была странная, знающая, почти язвительная гримаса. — Да? — протянула она, играя с кисточкой на своем поясе. — А как же дополнительные уроки… Или ты про что? — Она медленно, многозначительно приподняла бровь. Взгляд ее стал пронзительным, сканирующим. "Черт. Гермиона, соберись." Внутри все сжалось в тугой комок паники и раздражения. Она заставила себя сделать глубокий вдох. — А! Голова кружилась, она позвала Крама после… ну, ты знаешь, — сказала она, делая вид, что поправляет складки на халате. — Просто плохо стало. Все. Джинни тяжело вздохнула. Ее лицо смягчилось, но в глазах осталась тень грусти и… разочарования? — Мне кажется, или ты стала скрытной? И что-то постоянно недоговариваешь, — произнесла она уже тише, почти с сожалением. Она откинулась на подушки, глядя в потолок. — Ты же понимаешь… ты можешь мне доверять. Даже если это что-то… безумное. Этот тихий, искренний тон пробил броню лучше любого допроса. Напряжение, сжимавшее горло Гермионы, слегка ослабло. Она закрыла глаза на секунду, чувствуя, как накатывает усталость и та самая, запретная потребность поделиться грузом. — Я… — ее голос сорвался. Она снова вздохнула, глубже, и слова полились сами, тихим, сдавленным потоком: — Я только что получила угрозу. И пуговицу. Буквально перед тем, как ты вошла. На моей кровати. И… и там было сказано, что раз я сую нос туда, куда не надо, то они взяли меня на свой крючок. И это все… исчезло. Записка сгорела у меня в руках. Пуговица испарилась. Она рискнула взглянуть на Джинни. Та сидела, застыв, вся внимание. Ни тени недоверия, только сосредоточенный, острый шок, быстро сменяющийся холодной аналитичностью. Ее глаза сузились. — Ты что-то выяснила. От Луны? Ты же с ней говорила. Она что-то знает…? Гермиона безнадежно покачала головой, разводя руками. — Ничего дельного. Ровно то, что это миф. "Когти Морфея". Что они охотятся на потерявших надежду. Джинни вскочила и начала медленно прохаживаться по небольшому пространству между кроватями, закусив губу. — И что ты собираешься делать? — спросила она, не глядя на Гермиону. — Это уже немного более чем записка, раз тебе сказали "на крючке"… ? То есть ты… следующая? — Не знаю, — прошептала Гермиона, снова чувствуют леденящий страх у себя под ложечкой. — Но мне нужна мантия. Я пойду сегодня в библиотеку. После отбоя. Нужно понять, что это за миф. Что за "когти". Джинни остановилась и обернулась. Ее лицо было серьезным. — Люди не особо верят в такое, Гермиона... Даже в волшебном мире, знаешь ли, есть правила. Нельзя, например, менять прошлое навсегда — только петли, и то это опасно. Мифов — тьма. И "когти Морфея"… — она задумчиво покачала головой, рыжие пряди коснулись щек. Гермиона опустила голову на колени, ухватившись пальцами за влажные еще волосы. Озадаченность, давящая и тяжелая, охватила ее. Но страх, острый и жгучий, начал медленно превращаться в нечто иное — в упрямое, знакомое всем по прошлым годам жжение в груди. Если ей угрожают, прятаться она точно не будет. По крайней мере, она должна знать, с чем или с кем имеет дело. Она резко подняла голову. — А где Гарри? Ты видела его? Джинни на мгновение сбилась с толку, затем фыркнула. — Нет, я чё, за ним слежу? — Джинни! — в голосе Гермионы прозвучало нетерпение, граничащее с отчаянием. — Ладно, ладно! — Джинни подняла руки в умиротворяющем жесте. — Вроде в спальне уже. С Роном что-то строили из волшебных Lego, последний раз видела. Отлично, — промелькнуло в голове Гермионы, уже строящей план. Тогда после отбоя. Библиотека. Должно быть что-то. Не говоря больше ни слова, она подошла к своему шкафу и начала рыться в нем, отыскивая темную, удобную одежду. Движения ее были резкими, целеустремленными. Страх никуда не делся, он сидел холодным камнем в желудке, но поверх него уже нарастал слой решимости, твердый и хрупкий, как лед. Она поймала отражение своего лица в зеркале на дверце шкафа — бледное, с темными кругами под глазами, но с плотно сжатыми губами и взглядом, в котором снова зажегся знакомый огонек. Джинни, наблюдая за ней с кровати, тихо спросила: — Тебе помочь? Я могу пойти с тобой. Или стоять на шухере... Гермиона обернулась, встретив ее взгляд. Впервые за этот вечер на ее губах дрогнуло подобие улыбки — невеселой, но благодарной. — Шухер из тебя так себе, мы уже выяснили, — сказала она. — Но, спасибо, Джин.

***

Огонь в камине плясал, Беллатриса сидела в глубоком кресле, уставившись на пламя, но не видя его. В ушах стоял назойливый, мерный звук — шаги. Рабастан Лестрейндж наматывал круги по ее ковру, от камина к книжным полкам, от полок к запертому сундуку, и снова. — Ну, не нервируй меня еще больше этого, — наконец выдохнула она, не поворачивая головы. Голос был низким, усталым, с оттенком раздражения, которое она даже не пыталась скрыть. — А что, я должен спать спокойно, как ты? — огрызнулся Рабастан, не останавливаясь. Его движения были резкими, беспокойными. — И вообще, у меня чертово дежурство через пять минут, патруль. — Ну так и иди дежурь, — Беллатриса наконец бросила на него взгляд, полный ледяного презрения. — Че ты путаешься тут под ногами и ноешь? Рабастан резко развернулся к ней. — Ты просто не хочешь в это верить, да? Поэтому закрываешь глаза. Беллатриса фыркнула, откинувшись на спинку кресла. — И с чего бы мне не хотеть верить? Это же моя работа — не верить в глупости. А то, что ты несёшь — чистые, неразбавленные глупости. — Не знаю… — Рабастан заломил руки, его лицо исказила досада. — Из-за нее, например. В комнате повисло напряженное молчание. Огонь затрещал, бросив в их сторону сноп искр. — Слушай, — Беллатриса произнесла слова медленно, отчеканивая каждое, будто вбивая гвозди. — У меня за все эти годы было дофига таких, как она. Любопытных, настырных, слишком умных для своего же блага. И если бы хоть одна из них совершила нечто подобное… я бы без малейшего зазрения совести отправила ее прямиком в Азкабан. Моя репутация стоит дороже любой мимолетной… симпатии. Плюс, я всё же отталкиваюсь от фактов. Цисси. Я знаю, что женщина своего чадо будет защищать до последнего. А тут — буквально было покушение на друга Поттера. Это кто-то другой. Рабастан перебил ее, шагнув ближе, его глаза горели в полумраке. — Были, да. Но ты не влюблялась, больше. Беллатриса замерла. Затем её губы растянулись в холодной, безрадостной усмешке. — Влюблялась, — бросила она ему в лицо, и в этом слове был вызов и что-то острое, давно похороненное. — Ладно, влюблялась, — не отступил Рабастан, — но ты не сходила с ума, как тогда. А сейчас… ты готова делать вид, что не видишь очевидного. — Всё, — Беллатриса резко подняла руку, словно отсекая речь. — Не хочу слушать даже. Ты уже подозреваешь всех подряд. Может, это вообще… Том? А? — Она бросила это имя, как бомбу, наблюдая за его реакцией. Рабастан закатил глаза с таким драматизмом, будто играл в плохом театре. — Это не Том. Даже не начинай. Беллатриса усмехнулась уже по-настоящему, злорадно. — А что так? Может, это то, что ты влюблен в него… поэтому не видишь ничего дальше его идеального профиля. Рабастан вспыхнул, будто его ошпарили. Его лицо исказила смесь ярости, смущения и боли. — Ну спасибо! Не ожидал таких подколов на ночь глядя! — Он резко развернулся, схватил с кресла свою мантию и набросил ее на плечи. — Рабас, — позвала она его уже другим тоном — ровным, деловым. — Оставь мне карту на ночь. Я прослежу за ними, а ты спокойно дежурь. Без истерик... Он замер у двери, не оборачиваясь. Потом, резким, злым движением швырнул на стол сложенный квадратик пергамента. Дверь захлопнулась за ним с таким грохотом, что задребезжали флаконы на туалетном столике. Беллатриса вздохнула и провела рукой по лицу. "Какие все вокруг сентиментальные и невыносимые", — подумала она с раздражением. Потом её взгляд упал на карту. Она щелкнула по ней палочкой. Пергамент ожил, расползаясь чернильными линиями. Она нашла нужные точки. Лили Поттер и Джеймс Поттер — мирно сидели в своей гостиной. Маленькая точка с именем "Гарри Поттер" спала спальне . Ну вот и отлично. Затем она проследила за точкой с надписью "Рабастан Лестрейндж". Он метался по территории замка, выписывая зигзаги у оранжерей, явно вымещая злость на несчастных кактусах. Она усмехнулась. "Сто процентов, злой до чертиков. Носится, как сумасшедший." И тут её взгляд зацепился за другое. Прямо перед его носом, буквально в паре футов, по коридору на третьем этаже двигалась крошечная надпись: "Гермиона Грейнджер". Рабастан прошёл мимо. Совершенно не отреагировав. "Он что действительно, ослеп там?" — мелькнула первая мысль. А потом её осенило. "Или она в мантии…" Чувство, похожее на яростное торжество, смешанное с диким раздражением, ударило в грудь. — Ну, чертова девчонка, — прошептала Беллатриса, и на её губах заиграла опасная, хищная улыбка. — Не живется тебе спокойно. Совсем.. Она вскинула мантию себе на плечи, взяла карту, крепко сжав её в руке, и бесшумно выскользнула из комнаты. На карте точка "Гермиона Грейнджер" упорно двигалась в сторону библиотеки. Беллатриса Блэк, не сводя с неё глаз, последовала за ней, растворяясь в темноте. Её шаги были совершенно бесшумны, а в глазах горел холодный, неотрывный интерес.

***

Тяжелая ткань мантии-невидимки лежала на плечах невидимым грузом. Гермиона, крадучись, спустилась в общую гостиную Гриффиндора лишь глубокой ночью, когда даже угли в камине потухли, а портрет Толстой Дамы похрапывал, слегка посапывая. Она попросила мантию у Гарри , под каким-то нервным предлогом перед его сном. Он отдал, не задавая лишних вопросов, но в его взгляде читалась привычная озадаченность ее поведением. Коридоры Хогвартса после отбоя — это другая вселенная. Не та, что днем, наполненная смехом и звоном колокольчиков. Это царство теней, скрипа старых балок и далеких, необъяснимых шорохов. Она шла, прижимаясь к стенам, каждый нерв натянут как струна. Пару раз натыкалась на патрули Авроров. Одни проходили мимо с сосредоточенными лицами, тщательно обследуя каждую нишу взглядом — искренне выполняли свою работу. Другие же, слоняясь будто на прогулке, лениво перебрасывались фразами о скуке, о жалованье, о девушках в "Трех метлах". А в одной из ниш, задрапированной гобеленом, она заметила и вовсе спящего, прислонившегося к копью и тихо похрапывающего, молодого аврорского стажера. За одним из резких поворотов у оранжерей она едва не врезалась в него. Рабастан Лестрейндж стоял, прислонившись к холодному камню окна, и курил скрутку с таким видом, будто хотел отравиться дымом. Его лицо, освещенное бледным лунным светом, было искажено чистым, немым бешенством. Он что-то бормотал себе под нос, резким движением отряхивая пепел. "Почему он все время злой?" — пронеслось в голове Гермионы. "Или он злой на Блэк? Ведь ее не было за ужином… Может, он тоже ее ревнует? К Тому? К кому-то еще?" Мысль была неприятной и липкой. Она затаила дыхание и проскользнула мимо, ощущая, как мурашки бегут по спине от его ледяной, невидящей ярости. Библиотека. Массивные двери были приоткрыты, внутри — мрак, пахнущий старой бумагой и пылью. Она просочилась внутрь. И тут, на пороге, ее охватило острое, животное чувство. Чувство взгляда на затылке. Она резко обернулась, вглядываясь в темноту коридора. Никого. Только длинные, пляшущие от ее движения тени. "Нет, не может быть. Я же под мантией. Просто тени этого замка, нервы". Она двинулась вглубь, прямо к знакомой резной решетке, отделявшей Ограниченную зону. Замок поддался после третьего незаметного взмаха палочки и тихого шепота «Алохомора». Она вошла в святая святых. Тишина здесь была абсолютной, давящей. Полки, уходящие ввысь, были забиты мрачными томами в потрескавшейся коже. "Так… с чего начать? Культы сна? Когти Морфея? Что это вообще может быть, и будет ли оно здесь?" Она с тоской подумала о частных библиотеках старых чистокровных семей." У Малфоев. Или… у Блэк. Конечно, у Блэк. Там наверняка были бы ответы. Снова думаешь о ней. Сосредоточься, Грейнджер". Она начала методично просматривать корешки, шепча заклинание слабого света на кончик палочки. "Сонники пророческие"… "Летаргия и магия"… "Морфей: бог или демон?"… И тут ее плечи снова напряглись. Ощущение стало невыносимым. Будто в этом темном, безвоздушном пространстве есть еще кто-то. Дышит. Слушает. Она замерла, прислушиваясь. Ни звука, кроме биения собственного сердца. "Страх. Это все страх. Тебе уже везде мерещатся наблюдатели". И тогда она увидела его. Небольшой, тонкий том в углу нижней полки. Кожа темно-синего, почти черного цвета, без названия на корешке, но с едва видимым тиснением. Она потянулась. Но книга не коснулась ее пальцев. Другая рука, длинная, бледная, с безупречными ногтями, перехватила ее в воздухе, аккуратно вынув из ряда. Гермиона вздрогнула так сильно, что не удержала палочку. Она выскользнула из онемевших пальцев и с глухим, невероятно громким в этой тишине стуком упала на каменный пол, покатившись куда-то под стеллаж. Рядом, материализовавшись из самой тени, стояла Беллатриса Блэк. Она не была невидимой. Она просто была здесь, как будто всегда тут стояла. В ее руках лежала та самая книга. А на губах играла медленная, опасная ухмылка, освещенная слабым светом от упавшей палочки Гермионы. — Доброй ночи, — произнесла Блэк. Ее голос был тихим, бархатным и от этого в сто раз более леденящим. Гермиона отшатнулась, наткнувшись на полку за спиной. Звонко загремели корешки соседних фолиантов. Она была обнажена, беззащитна, поймана с поличным, и от этого в голове на мгновение воцарилась паническая, белая пустота. Беллатриса, не отрывая от нее взгляда, закатила глаза с выражением глубочайшего, почти театрального раздражения. Затем она подняла книгу, которую перехватила, и пристально посмотрела на тиснение, потом — на Гермиону. Одна идеальная бровь поползла вверх. — Что вы здесь делаете? — наконец прошептала Гермиона, голос ее предательски дрогнул. — У меня к тебе тот же вопрос, — парировала Блэк, все так же мягко, но каждое слово было как удар хлыста. — И, что куда интереснее… зачем тебе это? Тем более — ночью. Вопреки всем правилам. Под мантией. Гермиона сжала кулаки, пытаясь совладать с дрожью в коленях. Разум лихорадочно искал лазейку, отговорку. Но все, что она находила — тупик. И тогда, к собственному ужасу, она почувствовала не логическое решение, а порыв. Резкое, иррациональное желание не лгать. Не выдумывать. Сказать правду. Даже если это будет последнее, что она скажет. Она закусила губу, опустила глаза, не в силах выдержать тот пронзительный взгляд. — Но вы же не поверите, да? Если я скажу. Вы не поверите, — ее голос прозвучал тихо, виновато, по-детски. Беллатриса на секунду замерла. Потом ее губы сжались. — Я не люблю, когда за меня уже все решили. Говори. Она скрестила руки на груди, зажимая ту самую книгу между локтем и телом. Поза была закрытой, но в ее внимании не было и тени насмешки. Была только острая, холодная концентрация. И Гермиона заговорила. Сначала сбивчиво, потом все быстрее, будто прорвало плотину. Про угрозу, про шаги в пустой спальне, про пуговицу на своей кровати, которая казалась такой… узнаваемой. Про записку, которая сгорела, про слова "ты в проекте". Про то, как ей стало жутко до тошноты. Она говорила, не поднимая глаз, кусая губы до боли, чувствуя, как это дикое, щемящее желание быть услышанной наконец находит выход. Закончив, она рискнула поднять взгляд. Беллатриса смотрела на нее. Ее глаза, обычно такие насмешливые или равнодушные, были сужены, взгляд стал острым, аналитическим, будто она разбирала сложнейшее уравнение. Гермиона впервые видела ее такой — не мгновенно готовой дать язвительный ответ, а явно обрабатывающей информацию, переваривающей ее. В этой растерянности, в этой паузе, было что-то пугающе человечное. — Хорошо, — наконец произнесла Блэк, и ее голос был непривычно ровным, без интонаций. — А здесь ты зачем? Гермиона глубоко вдохнула. Ну, раз уж начала… Если бы она хотела меня убить или сдать, наверное, уже сделала бы. — Когти Морфея. Что вы знаете о них? Реакция была мгновенной и яркой. Беллатриса резко приподняла ту же бровь, а глаза сузились еще больше, в них вспыхнул холодный огонек… не гнева, а скорее тревожного интереса. — А ты откуда о них знаешь? — спросила она, не отвечая на вопрос. Она подняла книгу в руках, показывая ее Гермионе. — Если ты за этим пришла сюда, то зря старалась. Ты ничего не найдешь о них в школьной библиотеке. Даже в этой секции. Здесь только упоминания в контексте мифов. Искаженные, причесанные. — Но вы знаете о них? — настаивала Гермиона, чувствуя, как в груди замирает надежда. Беллатриса изучающе посмотрела на нее, и теперь в ее взгляде не осталось и следа первоначальной язвительной ухмылки. Была только сосредоточенная, тяжелая обеспокоенность. — Начнем с того, что это темная магия. Очень старая и очень… изысканная в своей жестокости. Не кричащая, как проклятия, а тихая, как удушье. — Она помедлила, выбирая слова. — Я могу привести тебе пример. Представь: твой самый близкий, самый любимый человек медленно угасает от болезни. До каких пор ты будешь надеяться и верить, что все будет хорошо? Гермиона, сбитая с толку этим вопросом, пожала плечами. — Эм… Не знаю. Думаю, я буду надеяться всегда. До самого конца. — Надежда как таковая редко покидает человеческую душу полностью, — кивнула Блэк, и в ее голосе прозвучала какая-то странная, отстраненная горечь. — Но в один момент, в самую темную минуту, наступает пик отчаяния. Мгновение полного, абсолютного бессилия, когда ты понимаешь, что не можешь ничего изменить. Надежда еще там, но она разбита, она истекает, как кровь из раны. — Она сделала паузу, ее пальцы сжали переплет книги. — "Когти Морфея" находят человека именно в этот момент. Они находят отчаявшихся. И забирают у них эту последнюю, разбитую надежду, усыпляя их истинным сном. Не смертью. Сном. Человек, который спит, видит в грезах свою лучшую, идеальную жизнь — ту, о которой отчаялся. А тот, кто его усыпил… питается украденной надеждой. Либо, что бывает чаще и куда меркантильнее, собирает ее, консервирует. Для очень специфических, очень темных зелий. Но это… это уже совсем другая, слишком мрачная история. Гермиона слушала, завороженная и в ужасе. Ее глаза были широко раскрыты. Она смотрела на Беллатрису, которая теперь медленно, почти не глядя, листала ту самую книгу, которую хотела взять Гермиона. — То есть… это происходит? Прямо сейчас? Кто-то в школе… ищет отчаявшихся? — ее голос звучал глухо, как эхо. Беллатриса резко захлопнула книгу. Звук был подобен выстрелу в тишине. — Думаю, тебе пора в постель, мисс Грейнджер, — сказала она уже своим обычным, безапелляционным тоном, но в нем слышалось напряжение. — И, в связи с тем, что ты мне… поведала, придется тебя проводить лично. Чтобы по пути ты не наткнулась на что-то еще более несоразмерное твоей… любознательности. "Ну да", — горько подумала Гермиона, поднимая с пола свою палочку. "Слишком много слов. Теперь, конечно, она захочет поскорее избавиться от этой проблемы. От меня". Они вышли из библиотеки. Гермиона снова накинула мантию, растворившись в воздухе. Беллатриса шла в нескольких шагах впереди, ее силуэт — прямой и неумолимый — вел их через спящий замок. Они снова проходили мимо Авроров. Те кивали Блэк, и снова никто не видел невидимую ученицу в дюйме от них. И снова, у оранжерей, им повстречался Рабастан. Увидев Беллатрису, он замер, и на его лице расцвело такое искреннее, неподдельное изумление и раздражение, что даже под мантией Гермиона почувствовала его силу. — Белла, черт побери, ты чего не спишь?! — Рабас, позже! — бросила она через плечо, даже не оборачиваясь, и продолжила идти. Он скривил лицо, будто съел лимон, и остался смотреть ей вслед, его фигура в темноте излучала почти осязаемую волну обиды и злости. Наконец, гриффиндорская гостиная. Живой портрет. Гермиона сняла мантию, появившись перед входом. Она чувствовала себя невероятно усталой и оголенной. Беллатриса повернулась к ней. Ее лицо в свете факелов было каменной маской. — Ну, все. Доброй ночи, мисс Грейнджер, — произнесла она четко, ставя точку. — И… считайте, вам повезло. Я могла бы конфисковать не принадлежащую вам вещь. И доложить. Скажите спасибо, что я этого не сделала. И, не дожидаясь ни ответа, ни реакции, она резко развернулась и исчезла в темноте коридора, словно ее и не было. Гермиона пролезла в отверстие и почти повалилась в объятия знакомой, мягкой тишины гостиной. Она стояла, прислонившись к стене, пытаясь перевести дух. В голове крутились обрывки: "темная магия", "питаются надеждой", "забирают", "усыпляют". Теперь у нее было хоть какое-то понятие. С кем или с чем она имеет дело. Но больше, чем эта страшная информация, ее захлестывало другое. Совершенно неожиданное, идущее из самой глубины. Она открылась. Ей. Выложила свой страх, свою паранойю, свою уязвимость. И не была осмеяна. Не была отвергнута. Ее выслушали. И, что еще невероятнее, — защитили. Провели через весь замок, как ценную, хрупкую тайну. В присутствии этой женщины, со всей ее холодной опасностью и непредсказуемостью, Гермиона ощутила такую парадоксальную, всепоглощающую безопасность, какой не знала никогда. Это был не уют. Это было глубинное, тихое спокойствие, как если бы тебя вели через минное поле, и ты знал, что твой проводник не оступится. От этого осознания голова кружилась сильнее, чем от самого сильного волшебства. Закрывая глаза, готовясь наконец подняться в спальню, она видела не пугающие образы жертв, а ее глаза. Те самые, что смотрели на нее в полумраке. Не колючие, не насмешливые. Понимающие. Внимательные. И в них, сквозь всю сталь и уверенность, ясно читалось нечто еще: легкая озадаченность. И самое настоящее, глубокое беспокойство. Беспокойство, явно вызванное ее рассказом. Ею самой. И этот последний, тревожный и бесконечно согревающий образ, унес ее в сон, который, вопреки всему, был бездонным и спокойным.

***

Сознание возвращалось медленно, пробиваясь сквозь ватную толщу сна. Первым пришел звук. Не птицы за окном, а быстрый, нервный топот босых ног по деревянному полу, резкие вздохи, шелест ткани. Гермиона открыла глаза, щурясь от полоски серого утреннего света, пробивавшейся между тяжелых занавесей. В центре комнаты Джинни Уизли носилась, будто за ней гнались дементоры, запряженные в метлу Гарри. Она была воплощением хаотичного урагана в пижаме с совятами: одной ногой в штанине, другой ища опору, она на ходу натягивала тренировочную футболку, которая на мгновение застряла у нее на голове, скрыв рыжий хвост. От этого шума с недовольным стоном проснулась и Лаванда Браун на соседней кровати. Она приподнялась на локте, потирая глаза, и уставилась на метушущуюся фигуру с выражением глубочайшей, еще сонной обиды. Рядом, Патил, не открывая глаз, просто натянула одеяло на голову с решимостью осажденного солдата. — Джинни, — голос Гермионы прозвучал хрипло от сна. — Ты чего так рано? Еще даже солнце нормально не встало. Джинни, наконец вырвавшись из плена футболки, встряхнула головой, распушив и без того взъерошенные волосы. — Так тренировка же! Перед занятиями! — выпалила она, запыхавшись, и принялась скакать на одной ноге, пытаясь надеть кроссовок, который явно сопротивлялся. Она походила на заводную игрушку, которую завели слишком туго. Каждое движение было резким, целеуобразным, но общая картина напоминала комедийный этюд: она роняла напульсник, ловила его на лету, не прекращая прыжков, одной рукой пыталась собрать волосы в хвост, а другой искала щитки для голеней под кроватью. Гермиона смотрела на это, испытывая смесь восхищения и острого желания заснуть еще на десять лет. Она закатила глаза и с глухим стоном рухнула обратно на подушку, натянув одеяло с головой. Из-под горы ткани донесся ее приглушенный голос: — Так и после уроков можно же… Че в такую рань? Мы же не петухи. Джинни, наконец обутая и частично экипированная, плюхнулась на край своей кровати, чтобы завязать шнурки. — Ну, учитывая, что этот матч против Слизерина решит, кто будет представлять нашу школу на межшкольном, — она говорила, запыхавшись, но с огнем в глазах, — я готова не спать вообще и тренироваться до потери пульса, пусть даже он выпрыгнет у меня через ухо и улетит искать себе другого, менее одержимого хозяина! Гермиона только мысленно пожалела этот гипотетический пульс. Джинни провозилась еще пару минут, собирая остатки снаряжения и напевая под нос боевой марш, а затем выскочила за дверь, оставив за собой шлейф из разбросанных носков и напряженной энергии. Комната погрузилась в блаженную, сонную тишину, нарушаемую лишь размеренным дыханием Лаванды и легким храпом Патил. Гермиона утонула в подушке, пытаясь поймать ускользающие остатки сна, но в ушах уже звенела суматоха начинающегося дня.

***

Пятница проходила в каком-то особенном, наэлектризованном ритме. Весь Хогвартс, казалось, выдохнул и вдохнул заново — воздухом предвкушения. Большинство учеников ходили с рассеянными взглядами, но оживленными лицами, обсуждая не уроки, а единственный вопрос:" кто же выиграет в эту пятницу? Слизеринцы с их холодной, мрачной уверенностью, или Гриффиндор с его отчаянной, огненной яростью? И, главное, кто будет представлять школу на все-школьном турнире"? Фред и Джордж Уизли, словно два алых прапорщика азарта, курсировали по коридорам, заглядывая в лицо каждому встречному. — Ставки, господа, ставки! — голос Фреда гремел у входа в Большой зал. — За Гриффиндор — два к одному! За Слизерин — полтора к одному! Шанс на ничью с последующим перелетом всей команды через озеро — десять к одному! Действуйте, пока не кончилась вера в чудо! Джордж в это время деловито обходил стол Когтеврана, принимая серебряные сикли и записывая что-то в потрепанную книжицу, подмигивая серьезным семикурсникам. Гермиона протиснулась к столу Гриффиндора. Ее взгляд сразу нашел цель: за учительским столом, чуть в стороне, сидела Беллатриса Блэк. Рядом с ней, склонившись, был Рабастан Лестрейндж. Они о чем-то оживленно беседовали, вернее, это больше говорила Беллатриса, жестикулируя изящной рукой с бокалом, а Рабастан слушал с редкой для него не насмешливой, а сосредоточенной серьезностью. Она, казалось, не замечала ничего вокруг — ни гвалта, ни пролетающих над столами бумажных самолетиков в цветах факультетов. Она плюхнулась на скамью рядом с Невиллом, который, в свою очередь, уткнулся носом в "Тысячу магических трав и грибов", явно пытаясь абстрагироваться от всеобщего безумия. Джинни и Гарри, конечно, уже были на поле — финальные настройки, последние напутствия. Рон сидел неподалеку и уплетал третий кусок яблочного пирога с таким видом, будто готовился не играть, а пересекать пустыню на верблюде. Рядом с ним, щебетала что-то Лаванда Браун, но Рон, кажется, слышал только звон собственной тарелки. " Как можно столько есть перед игрой?" Гермиона машинально открыла книгу по легилименции, но слова прыгали перед глазами. Ей бы хотелось… нет, она почти желала, чтобы Блэк предложила попробовать пробить и ее защиты. Чтобы это был обмен. Диалог. Но пока, судя по всему, они будут ковыряться только в ее, Гермионы, памяти. Блэк наверняка не разрешит. "Да и зачем ей это?" — язвительно подумала она. — "Подставиться перед ученицей? Смешно." Она украдкой снова взглянула на преподавательский стол. Беллатриса подняла бокал. Солнечный луч, пробивавшийся с высокого окна, сыграл в темно-рубиновой жидкости. "Вино. Серьезно? В двенадцать дня?" Мысль пронзила ее, острая и обидная. "Ну конечно. Занятия не будет. Если Гриффиндор победит, она как декан Слизерина будет зла как черт. Если проиграет… то что, напьется в стельку, раз уж уже начала?" Ее размышления прервал шум: группа первокурсников с алыми и золотыми флажками носилась между столами, выкрикивая что-то невнятное и боевое. Хлопушка взорвалась где-то над столом Когтеврана, осыпая всех золотым блеском. И тут к ней подошел Виктор Крам. Стоял, перекрывая собой пол-зала, с той своей спокойной, немного тяжеловесной уверенностью. — Привет, Гермиона! — Привет, — выдавила она, чувствуя, как Невилл рядом замер, будко превратился в столб соли с открытым ртом. — Я хотел сказать, — продолжил Виктор, слегка наклонившись, чтобы перекрыть гам, — что не смотря на следующую игру, даже если будет твой факультет играть с нами… сейчас я болею за вас. Могу присоединиться к тебе? Посмотреть матч вместе? "Нет, Мерлин, нет." Внутренний стон был почти физическим. Она совсем не хотела провести следующие несколько часов, слушая его подробнейшие профессиональные разборы каждого игрока и проклятия в адрес судьи. Она бросила взгляд на Невилла. Тот смотрел на Виктора снизу вверх с таким благоговейным ужасом, будто перед ним материализовался не квиддич-звезда, а горная гряда, внезапно заговорившая на человеческом языке. Это было так нелепо, что Гермиону едва не пробрала истерическая смешинка. Пришлось выдавить из себя нечто, отдаленно напоминающее улыбку. — Эм… ну, да. Да, наверное… Встретимся на входе на поле? — предложила она, надеясь, что до встречи случится какое-нибудь стихийное бедствие вроде нашествия пикси. Виктор кивнул с серьезностью дипломата, заключающего договор, и отбыл к своему столу. Гермиона проводила его взглядом и… замерла. В той же линии обзора сидела Беллатриса. Она как раз отпивала из бокала, и ее темные глаза, казалось, скользнули с удаляющейся широкой спины Крама прямо на Гермиону. Взгляд был тяжелым, оценивающим, неспешным. Гермиона сглотнула. "Она… она смотрела на меня? До этого? Или после? Неважно. Надо было ловить момент." В этот момент Беллатриса встала. Неспешно, с грацией большой кошки, она направилась не к выходу, а к столу Слизерина. Прошла совсем рядом с гриффиндорским столом. Гермиона затаила дыхание. Блэк подошла к Пэнси Паркинсон, сидевшей в окружении подружек. Ее рука — та самая, что держала бокал, — легла Пэнси на спину в непринужденном, почти дружеском жесте. Она наклонилась, и ее губы почти коснулись уха девушки. Что-то прошептала. Очень близко. Очень доверительно. Пэнси заулыбалась своим ядовито-сладкой улыбкой и кивнула. Какая-то струна внутри Гермионы дико, пронзительно скрипнула. Ревность. Горячая, иррациональная, унизительная. "Почему с ней так просто она может?" Не дожидаясь, пока эта мысль ее окончательно доконает, Гермиона увидела, что Блэк, закончив шептаться, движется к выходу. Решение пришло мгновенно. Она схватила свою сумку и рванула наперерез, догнав профессора уже в проходе между столами, буквально в двух шагах от высоких дверей. — Профессор Блэк! Можно вас на секунду? Беллатриса обернулась. На ее губах играла легкая, рассеянная улыбка. Глаза блестели чуть ярче обычного, а в уголках губ таилась та самая расслабленность, что бывает после первого, удачно взятого глотка. Она явно была навеселе. Легко, но ощутимо. Гермиона стояла к ней лицом, спиной к залу. Беллатриса же видела все пространство позади нее. — Я хотела спросить, — начала Гермиона, стараясь, чтобы голос не дрожал от непонятного ей самой возмущения, — будут ли сегодня у нас занятия? Пятница же. И сегодня последний урок уже был… после квиддича? Или как? Беллатриса медленно моргнула, будто вспоминая что-то очень далекое. — Мисс Грейнджер… совершенно вылетело из головы… Она не закончила. Ее взгляд скользнул за спину Гермионы, и в нем вспыхнуло что-то оживленное, почти игривое. — Рабас! Дорогой! — ее голос прозвучал громче, звонко, привлекая внимание. — Пошли, переоденемся! И надо на поле, нас уже ждут! К ним, нахмуренный и серьезный, подошел Рабастан. Уловив ситуацию, он бросил на Гермиону короткий, ничего не выражающий взгляд. Лицо Гермионы исказилось. Она чувствовала, как тепло приливает к щекам. Беллатриса же, все с той же светской, немного пьяной улыбкой, парировала, глядя уже на нее: — Да, мисс Грейнджер, конечно. Подходите после ужина. В кабинет. Она произнесла это так, будто назначала время для выдачи справки о потерянных перчатках. Затем, не дав опомниться, взяла Рабастана под руку — под руку! — и потянула за собой, уходя в сторону от зала, вероятно, к внутренним переходам. "Дорогой." Слово повисло в воздухе вокруг Гермионы, раскаленное и обжигающее. "Дорогой???" У нее чуть пар из ушей не пошел. "Как она может быть в библиотеке такой… понимающей? Немного даже… мягкой? А сейчас относиться так, будто я пустое место? Мешающее пятно на дороге к ее "дорогому" Рабастану и квиддичу?" Она стиснула зубы так, что заболела челюсть. Ревность — густая, кислая обволокла ее со всех сторон, делая воздух в шумном, праздничном зале вдруг удушающим и невыносимым.