Сад каменных снов

Воздух в Большом зале был густым, как бульон, и таким же наваристым — смесью запахов жареного мяса, пота от предматчевого волнения и всеобщего ажиотажа. Беллатриса сидела рядом с Рабастаном, разделяя с ним островок напряженного молчалия в самом центре этого шторма. Они не разговаривали. Рабастан, успевший поспать пару часов после ночного дежурства, выглядел не выспавшимся, а вымороженным. Он методично резал ростбиф, и каждый удар ножа отдавался мелкой вибрацией по столу. Беллатриса наблюдала за ним искоса, через край своего бокала. "И чего он дуется? На правду обиделся? Я что, обижаюсь, когда он меня подкалывает насчет… всякого?" Внутренний голос звучал раздраженно. "И я не виновата, что он годами тайно влюблен в Тома. Сто раз мог бы уже найти себе кого-нибудь другого, чтобы выбить эту дурь из головы". — И что ты делала вчера ночью? — голос Рабастана прозвучал резко, нарушая негласное перемирие. Он не смотрел на нее, уставившись в свою тарелку. Беллатриса медленно повернула к нему голову. — О, мы умеем говорить? — ее тон был гладким, как лед. — Белла, ну вот не начинай, — он отложил нож с грохотом. — Могла бы просто извиниться. Или вести себя, как ни в чем не бывало. Без этой твоей… "королевской милости". Она резко развернулась на стуле к нему, и темные глаза вспыхнули. — Ладно! Без этой моей… — она сделала паузу, с силой выдыхая. — Я следила за Поттерами, как и планировалось. И за тобой. А ты, между прочим, перед самым носом не увидел Грейнджер, которая пробиралась в библиотеку. Эффект был мгновенным. Рабастан опешил, его надменность дала трещину. — Что? Быть не может. Я бы заметил. — Она была в мантии-невидимке, — парировала Беллатриса, наслаждаясь моментом. — А, ну это как бы меняет дело, — он фыркнул, но в его глазах промелькнуло досадливое признание ошибки. — А еще, к слову о ней, — Беллатриса заметила, как в дверях зала появилась сама Гермиона Грейнджер, огляделась и направилась к столу Гриффиндора. — Налей-ка вина. Так вот… ей угрожали. И, возможно, она сейчас наша лучшая зацепка. Если будем следить за ней, можем выйти на того, кто тоже следит за ней, а это уже возможно тот кто нам нужен. Рабастан налил ей вина, его движения стали собраннее, профессиональный интерес взял верх над обидой. — Да кому она нужна, эта зубрилка? С чего ты взяла, что она не наврала про угрозы? Может, фантазии разыгрались? — Я могу отличить ложь, — холодно отрезала Беллатриса, принимая бокал. — Хоть в голову к ней пока и не могу залезть. Она была напугана. Это факт. — Ну, значит, он здесь. Возможно. — Возможно. — Что думаешь делать? Беллатриса отпила вина, и ее взгляд скользнул по залу. Он зацепился за крупную фигуру Виктора Крама, который как раз направлялся от стола Дурмстранга к гриффиндорскому. К ней. Она залезла к Рабастану в голову резко. -Думаю, что сейчас этот… свинтус накачанный, — мысленно окрестила она Крама, — отойдет от нее. Я встану первой. Она меня догонит. Вообще, я сама должна ей сообщить о занятии, но… не буду. Пусть сама проявит инициативу. А когда она встанет и пойдет, ты, — она мысленно обратилась к Рабастану, — проследи, кто еще сдвинется в зале, кто будет следить за ней глазами. А я остановлюсь или замедлюсь у дверей и осмотрю зал. Может, наш наблюдатель выдаст себя. — С чего ты взяла, что она за тобой пойдет? — спросил Рабастан вслух. — Просто знаю, — она отпила вина, не сводя глаз с той части зала, где сидела Гермиона. Крам как раз отходил, получив какой-то ответ. Беллатриса встретилась взглядом с Грейнджер через весь шумный зал. Та быстро отвела глаза, но было уже поздно — контакт состоялся. "Интересно", — подумала Беллатриса, отпивая вина. — "Неужели ты с этим… "атлетом" встречаешься, но при этом смотришь на меня так, будто я тебе что-то должна"? Мысль была колкой, неприятной. "Так… Мне это не интересно". — Все, я выдвигаюсь, — заявила она вслух, отставляя бокал. Она встала и пошла, чувствуя пристальный взгляд. "Ну да, конечно. Куда ты денешься"? Она сделала небольшой крюк, подойдя к своему столу, где уже вовсю готовились к выходу на трибуны. Пэнси Паркинсон замерла в ожидании. — Пэнси, дорогая, — голос Беллатрисы стал сладким и деловым одновременно. — Возьми, пожалуйста, на себя всех первокурсников. Веди на поле дисциплинированно. И проследи, чтобы мой племянник Драко не вздумал где-то задержаться. Он, кажется, уже на поле, вздыхает у метел. Пэнси, польщенная до глубины души, закивала с таким рвением, будто ей поручили охранять королевские регалии. Беллатриса кивнула и пошла дальше, к выходу. Шаги за ее спиной участились. Она почти улыбнулась. — Профессор Блэк! Можно вас на секунду? Она обернулась. На ее губах играла улыбка — не от вина (она была не настолько пьяна), а от чистейшего, почти детского удовольствия. Удовольствия от того, что ее расчет оказался точным. От собственной правоты. И, может быть, от чего-то еще, чего она не хотела признавать. Гермиона Грейнджер стояла перед ней, слегка запыхавшись, со смесью решимости и смущения на лице. Беллатриса видела весь зал у нее за спиной. "Ну, давай, спроси". И та спросила. Про занятия. Беллатриса сделала вид, что забыла, позволив себе на секунду растерянность. И в этот момент ее взгляд, скользнув за спину Грейнджер, поймал Виктора Крама. Тот наблюдал за ними. "Опа. Ну, это не факт, что он… Они же вроде как пара"? Мысль кольнула снова, острее. И тут, как по расписанию, появился Рабастан. "Идеально". — Рабас, дорогой! — ее голос прозвучал чуть громче, чуть слаще, чем нужно. — Пошли, переоденемся! И надо на поле, нас уже ждут! Она перевела взгляд на Гермиону. Та стояла, и на ее лице было написано столько возмущения и обиды, что Беллатрисе чуть не стало жаль ее. Чуть. "Столько дел после квиддича… Занятие? Пусть будет перед сном. Сегодня. Так даже… интереснее". — Да, мисс Грейнджер, конечно. Подходите после ужина. В кабинет. Взяв Рабастана под руку чуть быстрее и теснее, чем того требовала ситуация, она почти потащила его за собой в коридор. — Ну, что? Кто? — тут же спросила она, сбрасывая маску легкомыслия. — Крам, — начал Рабастан, оглядываясь. — Слизнорт, пара первокурсников с ее же факультета… и твоя Пэнси Паркинсон. — С чего это моя? — огрызнулась Беллатриса, но без злобы. — А что это были за интимные жесты? Шёпот.. Она закатила глаза с преувеличенным драматизмом. — Ну, я же должна была привлечь ее внимание. Элемент внезапности. Они переглянулись — и оба рассмеялись. Коротко, тихо, но искренне. Это был смех соучастников, понимающих абсурдность всей этой кутерьмы и свою роль в ней. Потом, без лишних слов, разбежались по своим комнатам переодеваться. Охота продолжалась, но теперь у них был живой, непредсказуемый зверь в качестве приманки. И Беллатрисе это начало нравиться куда больше, чем она готова была признаться.

***

Кожа на тыльной стороне ладони горела там, где случайно касалась его. Гермиона шла рядом с Виктором к трибунам, и каждый раз, когда его крупная, теплая рука приближалась, будто невзначай, чтобы взять ее, все ее существо неосознанно сжималось, отстранялось на сантиметр. Он этого, кажется, не замечал или делал вид, что не замечает. Они поднялись на гриффиндорский сектор под десятки взглядов — любопытных, завистливых, одобрительных. Шепоток, будто стайка воробьев, взметнулся за их спинами. Гермиона села, стараясь занять как можно меньше места. — Я взял и тебе бинокль, — сказал Виктор, протягивая ей тяжелый, изящный прибор. — Чтобы ты не пропустила важные моменты. Технические. Гермиона подумала, что это на самом деле мило. И от этого стало еще досаднее. — Спасибо, Виктор, — она выдавила улыбку, взяв бинокль. Он был прохладным и удивительно тяжелым в руках. "Спасибо, что напомнил, что я здесь ради самой игры", — пронеслось у нее в голове. Сама же она думала о другом. О том, как Беллатриса назвала Рабастана "дорогим". Как взяла его под руку — уверенно, почти по-хозяйски. Внезапно ей стало душно и жарко, хотя над полем повисло низкое, пепельное небо, и резкий, порывистый ветер рвал на трибунах флаги и прически. Виктор, к счастью, переключился на Симуса Финнигана, начав обсуждать с ним статистику бросков Слизерина в текущем сезоне. Гермиона с облегчением выдохнула. Пусть говорит. Пусть говорит с кем угодно. Лишь бы не с ней. Не о "них". Потому что кто "они" — она и сама не знала. Она подняла бинокль, отрегулировала резкость. Объектив пополз по преподавательской ложе — высокой, покрытой резным навесом, где восседали спонсоры, почетные гости и само начальство. Вот Джеймс Поттер, весь — воплощенное нетерпение. Он переминался с ноги на ногу, жестикулировал, что-то горячо говорил своему соседу. Для отца Гарри, как и для самого Гарри, это была не просто игра. Это был пропуск в большую историю школы. Рядом Лили Поттер стояла, слегка съежившись от ветра, натягивая на плечи легкий плащ. Ее лицо было сосредоточенным, взгляд прикован к полю, но в уголках губ читалась легкая, материнская тревога. Чуть выше них — Люциус и Нарцисса Малфой. Нарцисса, в изысканном платье цвета морозного утра, медленно водила по трибунам взглядом ледяной, оценивающей госпожи. Но чаще ее взгляд застревал на профиле Лили, который открывался с ее ракурса особенно выигрышно — ясный, одухотворенный, абсолютно не обращающий на нее внимания. Люциус же, будто отчаянно отмахиваясь от невидимых мух (или, что вероятнее, от навязчивого ветра, трепавшего его белоснежные волосы), все время поправлял непослушную прядь, спадавшую на высокий лоб. Рядом с ними, неподвижный, как темная колонна, стоял Том Реддл. Его голова не поворачивалась, но глаза — острые, всевидящие — метались по трибунам, сканируя лица, улавливая жесты, словно считывая невидимые нити настроений. И в этот момент в объектив Гермионы вошла Беллатриса. Она подошла к Тому и тыкнула в него пальцем, указывая куда-то в сторону поля. Реддл лишь медленно повернул к ней голову и закатил глаза с таким неподдельным, почти братским раздражением, что Гермиону кольнула мысль: "У них манера реагирования на абсурд одинаковая. Может, они и правда…" И тут она ее рассмотрела. И забыла о чем думала. Беллатриса была одета… совсем не по погоде. Это было нечто среднее между вечерним платьем и стилизованным под старину охотничьим костюмом. Темно-бордовый бархат, обтягивающий до безумия узкий корсет, который вздымал грудь и делал талию осиной. Декольте — открытое, дерзкое. Длинные перчатки выше локтя из тончайшей кожи. Она дышала часто, и грудь поднималась и опускалась в такт этому дыханию, будто она только что пробежала дистанцию. Том что-то сказал ей на ухо, склонившись. Беллатриса поморщилась, будто услышала плохую шутку, и кивнула. Затем Реддл, снял с себя свою тяжелую, дорогую мантию и набросил ей на плечи. Теперь она утопала в черной ткани, из-под которой выбивалось только красное пятно платья и бледное лицо. К ним тут же подскочил Рабастан. Том взглянул на него — взглядом быстрым, ничего не выражающим — и отошел к Поттерам, начав что-то оживленно обсуждать с Джеймсом. На передних рядах ложи, чуть ниже, восседала профессор МакГонагалл. Она сидела с таким видом, будто ее спину заменили на стальную балку, а лицо высекли из шотландского гранита, но в уголках глаз таилась едва заметная, лихорадочная искорка. Рядом Дамблдор что-то жевал с видом абсолютного, блаженного отрешения, будто наблюдал не за спортивным поединком, а за танцем солнечных зайчиков. Профессор Слизнорт же, развалившись, пытался одновременно помахать и гриффиндорскому, и слизеринскому флажкам, видимо, не желая обидеть будущих потенциальных "звездочек" с любого факультета. Чуть поодаль, как два нелепых аксессуара, прилепленных ложи, сидели Долорес Амбридж и Игорь Каркаров. Амбридж, закутанная в свое невыносимо розовое пальто-пончо, сжала перед собой сумочку, украшенную бантиками. Рядом с ней Каркаров, нервно перебирал пальцами рукав и пытался наладить хоть какой-то контакт. Он склонился к ней, что-то прошептал, и на его лице расползлась широкая, вымученная улыбка, в которой было больше паники, чем радости. Амбридж медленно, будто скрипя шеей, повернула к нему голову. Ее взгляд — маленькие, свиные глазки — скользнул по его лицу с таким выражением, будто от него пахло не дорогим табаком и пряностями, а тухлой селедкой и отчаянием. Она едва заметно, но очень отчетливо сморщила нос и тут же отвернулась, сделав вид, что ее чрезвычайно заинтересовал узор на перчатке. — Гермиона, а ты не видела Луну? — голос Невилла вырвал ее из наблюдений. Он стоял рядом, беспокойно переминаясь. — Нет, — опустила бинокль Гермиона. — Но после квиддича мы должны поговорить. Так что она где-то тут должна быть. Может, в башне своего факультета? — Я был там. Ее нет, — пробормотал Невилл, садясь рядом с потерянным видом. Гермиона пожала плечами, и в этот момент рев толпы возвестил о начале матча. Игра началась нервно, с обоюдных ошибок. Рон на воротах напоминал не стражу гриффиндорской славы, а человека, которого случайно посадили на метлу и вытолкнули в небо. Он едва удерживался, лицо его было бледно-зеленым. "Последнее время он ест больше, чем дышит", — с досадой подумала Гермиона. — "Неудивительно, если он сейчас свалится от тяжести собственного обеда". Рядом Лаванда и Патил захлебывались в восторженных визгах и аплодировали каждому взмаху метлы, даже если это был просто порыв ветра. Первыми забил Слизерин. Точный, жестокий бросок, от которого Рон лишь беспомощно дрыгнул ногой. Зеленый сектор взорвался. Казалось, сама трибуна подпрыгнула от дикого рева. Гермиона закатила глаза так, что стало больно. — Это всего лишь первый, — сказал рядом Виктор, его профессиональный тон звучал почти утешительно. — Не переживай. Тактика. Гермиона потерла переносицу, чувствуя начинающуюся головную боль, и снова подняла бинокль. Теперь ее цель была одна — преподавательская ложа. Беллатриса стояла, закутанная в мантию Тома, рядом с Нарциссой. Они о чем-то шептались, склонив головы друг к другу. Люциус, стоящий чуть поодаль, бросал косые, неодобрительные взгляды, будто та портила вид своим присутствием. Джеймс Поттер, как тренер-невидимка, в ярости стучал кулаком по перилам, а Лили с тихой, но явной тревогой смотрела то на него, то на сына в небе. Потом произошло странное. Беллатриса, слушая что-то, вдруг рассмеялась — не своей обычной язвительной усмешкой, а по-настоящему весело, с легким, откинутым назад движением головы. Она что-то быстро сказала Нарциссе, кивнув в сторону Поттеров, и та, сжав губы, тоже улыбнулась — улыбкой холодной и понимающей. "Они потешаются над ними"? Внезапный толчок в спину заставил Гермиону сместить бинокль. Объектив поймал Тома Реддла. Он стоял в изящном темно-сером костюме, оставшись без мантии, а рядом с ним — Рабастан. И вот что было по-настоящему странно: выражение лица Лестрейнджа. Обычная злоба, насмешка, высокомерие — все куда-то испарилось. Он смотрел на Тома… нет, не с обожанием. С жалостью. С той щемящей, безнадежной нежностью, с какой смотрят на раненого, но гордого зверя. Как щенок на своего хозяина, который вот-вот шагнет в пропасть. "Хм. Странно". Она резко отвела взгляд, вернувшись к игре. "Хорошо, что Виктор принес бинокль. Можно делать вид, что следишь за игрой, а на самом деле…" Но тут игра захватила ее по-настоящему. Джинни Уизли, отбившись от двух здоровенных слизеринских загонов, врезала по квоффлу с такой чудовищной силой, что мяч, со свистом рассекая воздух, не просто влетел в кольцо, а в буквальном смысле пригвоздил к нему вратаря. Тот, с выражением глубочайшего недоумения, повис на кольце, все еще сжимая в онемевшей руке метлу. — ВОТ ЭТО СИЛА! — грохнул Виктор, вскакивая на ноги, и его обычно сдержанное лицо озарилось искренним, профессиональным восторгом. — МОЩНО! Трибуна Гриффиндора взревела, заглушая все на свете. Гермиона, забыв обо всем, вскочила вместе со всеми, захлебываясь криками, хлопая в ладоши до боли. Гордость, горячая и сладкая, растопила лед внутри. Игра превратилась в безумный, захватывающий хаос. Гермиона нашла в бинокль Гарри. Он парил высоко, глаза бегали по полю в поисках снитча. И, как тень, за ним следовал Драко Малфой. Его тактика была примитивна и навязчива, как насморк: где Гарри — там и он. Но в этот раз у Гарри была новая, стремительная метла "Молния", и Малфой на своей "Нимбус 2001" выглядел, как телега за спортивной каретой. И тут что-то замерцало у самой земли. Снитч! Гарри рванул вниз, как камень. Малфой — за ним, отставая, но не сдаваясь. Гарри вытянул руку, пальцы вот-вот сомкнутся над золотым крылышком… и в этот момент Малфой, отчаянно догоняя, резко дернул , и его метла чиркнула по хвосту "Молнии". Гарри потерял равновесие. Он кувыркнулся в воздухе, сорвался с метлы и полетел вниз. Крик застрял в горле у всей толпы. Но быстрее, чем кто-либо успел понять что-либо, из преподавательской ложи метнулась тонкая, алая вспышка чар. Невидимая сила мягко, но уверенно подхватила падающего Гарри, замедлила его падение и аккуратно поставила на траву. Метла описав дугу, упала рядом. В руке Гарри оказался снитч, он задел его животом, и летя вниз присвоил. На поле воцарилась секундная тишина, а затем судья, ошарашенно глянув на Лили Поттер та стояла, опустив руку с палочкой, с абсолютно каменным лицом, протрубил: "Гарри Поттер поймал снитч! Игра окончена! ГРИФФИНДОР ПОБЕЖДАЕТ!" Взрыв. Абсолютный, оглушительный, сокрушительный. Алые клочья дыма, вопли, объятия, слезы. Гриффиндор выходил в финал турнира! Гермиона, захлебываясь смехом и криками, инстинктивно подняла бинокль к преподавательской ложе. Ее взгляд нашел Беллатрису. Та не смотрела на поле, не смотрела на ликующих гриффиндорцев. Она смотрела на Лили Поттер. И взгляд ее был тяжелым, острым, лишенным и тени той веселой язвительности, что была минуту назад. В нем читалось что-то сложное: досада, холодное признание, и… что-то еще, чего Гермиона не могла понять. Будто Лили не просто спасла сына, а лично выиграла этот матч, и теперь вот стоит, вся такая совершенная, и этим своим совершенством без слов бросает вызов. Но это уже не важно. Потому что ветер теперь нес только один крик: "ГРИФФИНДОР! ГРИФФИНДОР! ГРИФФИНДОР!" И Гермиона, утопая в этом гуле, на секунду позволила себе просто быть счастливой. Даже если это счастье было хрупким и странно смешанным с горечью от чужого взгляда, полного непонятной, старой вражды.

***

Трибуны все еще гудели, как гигантский растревоженный улей, но теперь в этом гуле была чистая, сладкая нота победы. Дамблдор поднялся, и его голос, усиленный заклинанием, мягко, но властно накрыл этот гам. Он говорил о великолепной игре, о чести представлять школу, о том, что через две недели Гриффиндору предстоит сразиться с Дурмстрангом. А в честь сегодняшнего триумфа — для всех с четвертого курса и старше — в Большом зале с девяти до одиннадцати будет дискотека. Он поблагодарил гостей, напомнил об осторожности и, улыбнувшись своей самой загадочной улыбкой, закончил речь. Реакция была предсказуемой. Старшекурсники взревели от восторга, кто-то начал тут же планировать, с кем пойти. Младшие ученики, особенно второкурсники, зашушукались с обиженным видом: "Почему не с второго? Это несправедливо!" Гермиона, как и остальные зрители, спускалась с трибун, вливаясь в пеструю, шумную реку, стекавшую на поле. В центре всеобщего внимания была команда. Гарри, все еще бледный от адреналина и недавнего падения, крепко сжимал в ладони золотой снитч, будто боялся, что он упорхнет. Джинни спускалась с неба последней, аккуратно поставив метлу на траву рядом с братьями-близнецами, которые уже что-то кричали ей, размахивая бутафорскими кубками. Гермиона пробиралась к ним сквозь толпу. Она увидела, как Гарри, оторвавшись от похлопываний по спине, взглянул на Джинни. Взгляд был прямым, ясным, полным того, что давно копилось, но не находило выхода. Он сделал шаг к ней, оттесняя шум праздника на второй план. — Я… я рад. Ты… ты забила просто… мощный гол, — его голос сорвался, он нервно провел рукой по взъерошенным волосам. — Это было… вау. Джинни не сказала ни слова. Ее лицо, залитое румянцем от ветра и напряжения, вдруг стало очень серьезным. Она смотрела на него пару секунд, а потом просто кинулась ему на шею, обхватив так крепко, будто хотела убедиться, что он цел, что он здесь, что они победили. Гарри замер от неожиданности, его руки повисли в воздухе. Потом, медленно, будто просыпаясь, он обнял ее в ответ. Сначала неуверенно, потом все крепче, прижимая к себе, спрятав лицо в ее рыжих волосах. И в этот момент вокруг них как будто возник невидимый пузырь, отсекающий все крики, смех, музыку, начинающую играть где-то у замка. Гермиона остановилась в паре шагов, и на ее губах расцвела самая широкая, самая искренняя улыбка за последние несколько недель. "Ну наконец-то!" — подумала она, и на глаза навернулись предательские слезинки радости. Она оглянулась. Мимо, волоча ноги и свою метлу, как побежденный гладиатор, брел Рон. За ним, словно навязчивая тень, семенила Лаванда, что-то говоря ему, но он, казалось, ее не слышал. "Он очень устал. Или… устал от нее?" Гермиона снова перевела взгляд на пару. И замерла. Потому что их объятие плавно, естественно, словно это было единственно возможным продолжением, перешло в поцелуй. Не нежный, вежливый, а страстный, полный облегчения и накопившихся чувств, на глазах у всей школы. Они словно забыли, что вокруг кто-то есть. — Я знала, что они помирятся скоро, — тихий, теплый голос прозвучал рядом. Гермиона обернулась. Лили Поттер стояла рядом, и на ее лице светилась такая же умиротворенная, материнская улыбка. Она подмигнула Гермионе. За ней, положив руку ей на плечо, стоял сияющий от гордости Джеймс. Его взгляд был прикован к сыну, и в нем читалось столько любви и одобрения, что стало тепло даже на этом пронизывающем ветру. Поцелуй закончился так же внезапно, как и начался. Джинни залилась таким ярким румянцем, что ее веснушки почти исчезли, а Гарри смотрел на нее растерянно и счастливо одновременно. Гермиона подошла ближе. Джеймс не выдержал и шагнул вперед, хлопнув Гарри по плечу. — Поздравляю, сын! Ты был великолепен! Я горд! — Спасибо, папа, — Гарри выдохнул, затем повернулся к матери. — Мама… без тебя я бы не справился. Лили не стала ничего говорить. Она просто обняла его, прижав к себе, и в этом молчаливом объятии было больше слов, чем во всех речах Дамблдора. В этот момент мимо них, не замедляя шага, прошла череда темных фигур. Сначала, с высокомерно поднятым подбородком, семья Малфоев — Люциус, Нарцисса и бледный, злой Драко, бросивший на Гарри взгляд, полный чистейшей ненависти. За ними, чуть медленнее, шли Беллатриса Блэк и Рабастан Лестрейндж. Беллатриса, все еще в накинутой на плечи чужой мантии, скользнула взглядом по семейной сцене Поттеров. Ее лицо было непроницаемым, лишь тонкие брови чуть приподнялись. Рабастан смотрел прямо перед собой, но уголок его рта дернулся в едва уловимой гримасе. И замыкал шествие Том Реддл. Он остановился. Его появление заставило окружающих слегка смолкнуть. Он подошел к ним, и его улыбка была безупречной — теплой, одобрительной, министерской. — Юная леди, — обратился он к Джинни, и его голос был бархатным. — Я вас приметил сегодня. Сила, точность, хладнокровие в атаке. Думаю, у вас прекрасное будущее в профессиональном квиддиче, если, конечно, захотите. — Он протянул ей руку. Джинни, все еще красная как мак, но собравшаяся, уверенно пожала ее. — Спасибо, министр! — Джеймс! — Реддл повернулся к отцу Гарри. — Хорошую замену вырастили! Поздравляю с победой команды. — Благодарю, Том, — кивнул Джеймс, и в его тоне звучало уважение, но без подобострастия. — На пару слов? — мягко спросил Реддл, кивнув в сторону. — Конечно, — Джеймс отпустил Лили и последовал за министром, оставив их небольшую группу. Лили, проводив мужа взглядом, мягко улыбнулась детям и пошла одна в сторону замка. Впереди, уже далеко, виднелись удаляющиеся силуэты Блэк, Лестрейнжа и Малфоев. Как только они остались одни Гермиона не выдержала. — Так что?! Вы помирились? Окончательно? — спросила она, и в ее голосе звенел смех. Джинни снова улыбнулась той своей счастливой, немного смущенной улыбкой и посмотрела на Гарри. Гарри, все еще не отпуская ее руку, пожал плечами, но глаза его светились. — Я, в общем-то, и не ссорился. Просто… тупил. Он переплел пальцы с пальцами Джинни, и они, как по команде, двинулись вслед за Лили, шагая теперь втроем — Гарри, Джинни и Гермиона чуть сбоку. И у Гермионы на душе было тепло. Непривычно, по-настоящему тепло и светло. Сквозь тучи тревог, страхов, неразберихи с чувствами и угрозами пробился этот один, ясный лучик. Два ее лучших друга были счастливы. Были вместе. И в этот миг, глядя на их сплетенные руки и улыбки, ей казалось, что все остальное как-нибудь разрешится.

***

Воздух в кабинете был прохладным и неподвижным, пахло старой древесиной, пылью — ее духами или самой магией, что висела здесь тяжелым покрывалом. Гермиона пришла после ужина, и, как всегда, раньше назначенного времени. Она села за привычную вторую парту, положив руки на прохладное дерево, стараясь унять легкую дрожь в кончиках пальцев. Не от страха. От чего-то иного, щекочущего и тревожного. Дверь открылась вошла Беллатриса. Она была в том же самом наряде, что и на матче, теперь уже без чужой мантии. Материя мягко шелестела при каждом движении. Ее распущенные темные кудри были слегка растрепаны ветром, а на щеках играл легкий, необычный для нее румянец. Она выглядела… расслабленной. Почти безмятежной. Это было так неожиданно, что Гермиона на мгновение остолбенела. "Что? Я думала, она будет в ярости от проигрыша Слизерина". — Добрый вечер, профессор, — прозвучал ее голос, чуть более хриплый, чем она хотела. — Добрый вечер, мисс Грейнджер, — ответила она, и в ее низком голосе не было ни тени обычной ледяной насмешки. Решив не терять инициативу, Гермиона начала, глядя на нее прямо: — В прошлый раз, если вы уже немного… увидели мою комнату, значит ли это, что есть прогресс? Я могу… Она не успела договорить. — Легилименс, — прозвучало резко. Мир поплыл. Гермиона вцепилась в край стола, но это не помогло. Не было той сокрушительной боли, как в первый раз. Было иное: будто кто-то взял тонкое, холодное шило и осторожно, но настойчиво ввел его в самую середину ее сознания. Всплывали образы. Обрывки, осколки. Стопка книг в библиотеке. Отражение в темном окне коридора. Чьи-то быстрые шаги за спиной. Пуговица на бордовом одеяле — крупным планом, каждый завиток резьбы. Но все это было лишено контекста, времени, места. Как сломанная кинолента, мелькающая без смысла. Голову резко свело знакомой, тупой болью, и вторжение прекратилось так же внезапно, как началось. Гермиона откинулась на спинку стула, дыхание сбилось. Возмущение, горячее и острое, поднялось комом в горле. — Почему вы даже не предупреждаете? — выдохнула она, чувствуя, как дрожь теперь охватывает все тело. Беллатриса, стоя у стола, медленно обернулась. На ее губах играла странная, почти хищная улыбка. — Ах, с тобой надо поласковее, да? Чтобы все по правилам? Чайку сперва предложить? — ее голос снова стал колючим, но в нем слышалась какая-то игра. — Тогда иди к Макгонагалл. Пусть она с тобой нянчится. — Это слишком резко! — не сдавалась Гермиона, хотя внутри все сжималось от этого тона. — Нет, — отрезала Блэк, и в этом одном слове была вся ее непреклонность. Она, наконец, села в свое кресло напротив, откинулась и устремила на Гермиону тот самый взгляд. Пристальный, неотрывный, пронизывающий. От него по всему телу Гермионы пробежал жар, будто ее окунули в теплую ванну, а потом ударили током. Глотать стало невероятно тяжело, горло пересохло. — Уже… выходят какие-то образы? — спросила Гермиона, стараясь говорить ровно. — Это хорошо? — Это ты мне доверилась, — поправила ее Беллатриса мягко, но не без доли изумления в собственном голосе, будто констатируя странный факт. — Твоя защита… ослабевает в моменты, когда ты не пытаешься меня оттолкнуть. Когда ты разрешаешь, либо когда забываешься. Сердце Гермионы бешено заколотилось. Она сделала глубокий вдох. — Я хотела узнать… точнее, спросить… а могу ли я… э-эм… вас попробовать. Ой, то есть… ну, пробить попробовать, вашу защиту. Я это хотела сказать. В кабинете повисла тишина. Беллатриса смотрела на нее, не моргая. Потом одна ее идеальная бровь медленно поползла вверх. — Ты не готова, — произнесла она наконец, и каждый звук падал, как капля ледяной воды на раскаленную кожу. — Сначала раскройся мне полностью. Доверься настолько, чтобы даже не думать о том, как ты будешь пробовать… кого бы там ни было. Научись сначала себя, потом пробуй других. — Она сделала едва уловимую паузу, и в последней фразе сквозила двусмысленность, от которой у Гермионы закружилась голова сильнее, чем от любого заклинания. И снова, без всякого перехода: — Легилименс. На этот раз все было иначе. Не было грубого напора. Было… проникновение. Тонкое, как шелковая нить, холодное и неумолимое, оно вплеталось в лабиринты ее мыслей, осторожно ощупывая стенки памяти, скользя по самым краешкам. Она чувствовала это физически — мурашки побежали по спине, по рукам, затылок заныл от непривычного, щекочущего ощущения чужого присутствия внутри. Это было жутко. Это было по-настоящему страшно. Но вместе со страхом пришло что-то еще. Что-то темное, теплое, пульсирующее где-то глубоко внизу живота. Это возбуждало. Безумно, необъяснимо возбуждало. Мысль о том, что часть Беллатрисы Блэк сейчас здесь, в ней, роется в самых сокровенных уголках… ее тело отозвалось на это странной, сладкой спазмой. Она не выдержала. Резко, почти инстинктивно, оттолкнула вторжение. Не силой воли, а чисто физическим порывом — всем телом дернулась назад. Беллатриса слегка потерла виски, как будто и ей досталось. Потом подняла на Гермиону взгляд. В ее карих глазах не было гнева. Был интерес. Живой, острый, почти научный. И что-то еще… одобрение? Когда она смотрит так, щурясь, будто рассматривает редкий экспонат… Гермиону охватил жар, от которого потемнело в глазах. Руки и ноги затряслись, но это была не просто дрожь истощения. Это была разряженная, нервная энергия, идущая из самого центра того странного, нового тепла. Ей… понравилось. Этот ужас, эта потеря контроля, это интимное насилие — оно пробудило в ней что-то дикое, дремлющее, о чем она и не подозревала. Она резко посмотрела на Блэк, и их взгляды встретились, скрестились, зацепились. Та сидела, все так же изучая ее, и на ее лице читалась сложная гамма: усталость, любопытство и та самая, едва уловимая улыбка в уголках губ. — Думаю, на сегодня достаточно, — наконец сказала Беллатриса, и ее голос снова стал деловым, отстраненным. Она встала. — У меня нет ни времени, ни желания искать … кого бы там ни было. Если хотите, я могу вас проводить до гостиной. Или посидите здесь, придете в себя. Все внутри Гермионы перевернулось, вывернулось наизнанку. От резкой смены темпа, от этого холодного предложения после минут жгучей близости. "Мерлин", — мысленно простонала она, чувствуя, как слабость накатывает на ноги. Беллатриса, увидев ее состояние, вздохнула — звук был полон преувеличенного страдания — и подошла. Она взяла Гермиону не за руку, а повыше, за локоть. Крепко, уверенно. Гермиона молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ей на самом деле не было плохо, как в прошлые разы. Но это был шанс. Шанс дотронуться. Легально. И она ухватилась за него, позволив вести себя. Там, где пальцы Блэк сжимали ее локоть через ткань мантии, кожа горела. Щеки пылали огнем. Они вышли в коридор. — Я немного тороплюсь, мисс Грейнджер, так что пойдёмте быстрее, — бросила Блэк, не глядя на нее. Гермиона кивнула снова. Она шла, почти прижавшись к ней, чувствуя каждый шаг, каждое движение. Запах ее духов — кожи и чего-то горького окутывал голову, дурманил. Длинные, вьющиеся темные волосы Беллатрисы, не собранные сегодня, иногда касались ее лица, щеки, и от этих легчайших прикосновений по телу пробегали разряды, обжигающие сильнее любого заклинания. Все ее существо, каждая клетка, фокусировалась на той точке, где они соприкасались, и на странном, новом, пульсирующем чувстве глубоко внизу живота. Оно сводило мышцы, как на качелях, когда падаешь с самой верхней точки. В одном из поворотов, ведущих к боковой лестнице, из-под двери пустого, как казалось, класса астрономии пробивался свет. Беллатриса резко остановилась. — Это еще что? В такое время здесь? — пробормотала она скорее себе, чем Гермионе. Ее брови сдвинулись. — Подождите здесь. Она отпустила локоть Гермионы и бесшумно вошла в класс, приоткрыв дверь. Гермиона осталась в коридоре, чувствуя, как холодок разлуки неприятно прошелся по коже. Через мгновение Беллатриса вышла. Ее лицо стало другим — собранным, жестким, вся расслабленность исчезла без следа. Она была явно раздражена. — Сами дойдете, мисс Грейнджер? — спросила она отрывисто. Гермиона, не раздумывая, прижала ладонь ко лбу, изобразив слабость. — Э-эм, нет… голова… еще кружится, — сфальшивила она, ненавидя себя за эту слабость, но отчаянно желая продлить эти странные, мучительные минуты близости. Беллатриса вздохнула — на этот раз звук был искренне уставшим. Она не спорила. Вместо этого резким, точным движением выхватила палочку. И из ее кончика, с тихим свистом, вырвалось серебристое сияние. Оно сформировалось в изящную, мощную пантеру. Патронус. Он молча стоял в полутьме, светясь холодным, неземным светом, и его глаза были устремлены на Гермиону. От этого зрелища у нее перехватило дыхание. Он умчался так же быстро, как и появился. — Что… что случилось? — осторожно спросила Гермиона, не в силах оторвать взгляд от сверкающего зверя. Беллатриса не ответила. Она снова открыла дверь в класс, на этот раз шире, и жестом подозвала Гермиону следовать за собой, протянув руку. Ее пальцы сомкнулись на руке Гермионы — уже не на локте, а на самой руке, — и это прикосновение было таким же твердым. Войдя в класс, Гермиона замерла. На полу, в луже лунного света, падающего из высокого окна, лежала Луна Лавгуд. Ее светлые волосы растрепались вокруг бледного лица, как серебристый ореол. Глаза были закрыты, но на губах играла широкая, абсолютно блаженная, безмятежная улыбка. Она не двигалась. Казалось, она просто спит самым сладким сном на свете..

***

Воздух в классе астрономии казался застывшим, густым, как сироп. Гермиона сидела на первой парте, вжавшись в спинку, не в силах оторвать взгляд от неподвижной фигуры на полу. Луна. Бледное лицо, обрамленное серебристыми волосами, казалось фарфоровым в холодном лунном свете. Эта улыбка… блаженная, отрешенная. От нее становилось не по себе. Они не были близкими подругами, но Луна была… особенной. Она выручала, говорила странные, но почему-то всегда попадающие в точку вещи. Джинни души в ней не чаяла, Гарри относился с трогательной серьезностью. А теперь она лежала здесь, как кукла с перерезанными нитками. В дверь властно вошел Рабастан Лестрейндж. Он не заметил Гермиону, его внимание было приковано к Беллатрисе, склонившейся над Луной с палочкой в руке. Свет от кончика вычерчивал в воздухе сложные диагностические руны. — Ну, и что? Вот твоя теория о том, что… — начал он резко, голос был полон какого-то внутреннего напряжения. Беллатриса резко, почти незаметно для незнакомого взгляда, кашлянула, прочищая горло, и бросила на него мгновенный, но невероятно красноречивый взгляд, глазами указав в сторону Гермионы. Рабастан обернулся. Удивление на его лице было неподдельным, но быстро сменилось привычной маской холодной вежливости. — Добрый вечер, мисс Грейнджер! — произнес он, и в его тоне слышалась легкая насмешка, будто он поймал ее на месте преступления. Гермиона наморщила нос, чувствуя, как раздражение поднимается к горлу. — Добрый вечер, мистер Лестрейндж, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Беллатриса выпрямилась, ее лицо было серьезным, деловым. — Мне надо проводить мисс Грейнджер до ее гостиной. Позови Помфри и Макгонагалл . И, думаю, она со мной согласится, что сегодняшняя дискотека будет ни к чему. — Ее слова были отточенными, как лезвие. Рабастан усмехнулся, коротко и сухо. — О, а она будет только рада отменить шумное веселье, — сказал он и, видимо, снова забыв о присутствии Гермионы. Беллатриса снова кашлянула, на этот раз более явно. Рабастан моргнул. — А, да. Да-да. Сейчас распоряжусь. Пока он бормотал что-то себе под нос, доставая из кармана маленький блокнот, в голове у Гермионы со стуком, как шестеренки в механизме, сложились все пазлы. Обрывки разговоров, которые она слышала. Подозрения. "Она здесь под прикрытием. Она расследует это дело". Теперь это было очевидно. "И похоже, она еще и начальница Рабастана"? Мысль пронзила ее острой, неприятной иглой ревности. "Но это не мешает, наверное, ей спать с ним…" От этой догадки в животе все сжалось в тугой, болезненный комок досады. С досадой, смешанной со страхом за Луну, она сидела, пока к ней не подошла Блэк. — Пойдемте, — сказала та, и ее голос был лишен эмоций. — Думаю, голова у вас уже не кружится, так что нет необходимости вас тащить. Но проводить в связи с событиями я обязана. "Есть необходимость"! — яростно подумала Гермиона. Но вслух она не произнесла ни слова. Она встала. Последний взгляд упал на Луну. Рабастан что-то быстро и сосредоточенно писал в своем блокноте. Затем они вышли в коридор, оставив за дверью тишину. Беллатриса зашагала быстро, резко, ее каблуки отстукивали нервную дробь по камню. Гермиона тащилась сзади, почти в метре от нее, чувствуя, как холодок одиночества и обиды сковывает плечи. — Я понимаю, вам грустно за подругу, да и еще дискотеки не будет, — бросила Блэк через плечо, не замедляя хода. — Но прошу, у меня в связи с этим много дел. Побыстрее. Гермиона, подгоняемая внезапным порывом откровенности, выпалила: — Мне грустно за Луну. Но я рада, что дискотеки не будет… Она сама удивилась своим словам. Она не хотела туда идти с самого начала. Там будет Крам с его вечным вниманием, приглашения… Счастливые лица. Ей не хотелось притворяться. Беллатриса замедлила шаг и наконец обернулась, глядя на нее с искренним удивлением. — Неужели? Странно. Я в вашем возрасте… любила подобное. И вам советую уметь расслабляться. Когда есть возможность. Это был первый раз, когда Блэк говорила с ней так — без сарказма, без ледяного шипа, без скрытой насмешки. Спокойно. И она приплела факт о себе. Скорее, она хотела успокоить. Или отвлечь. "Неважно", подумала Гермиона. Это было приятно. Так приятно, что сердце забилось чаще. И она, набравшись смелости, решилась. — Вы же здесь не просто преподавать, так? Вы расследуете это дело? — спросила она, догоняя Блэк и теперь уже шагая с ней в ногу, их плечи иногда почти соприкасались. Беллатриса намеренно убавила темп. Она повернула к Гермионе голову, и в ее глазах, обычно таких нечитаемых, мелькнуло что-то вроде усталой признательности. — Ты раскусила меня. Наконец-то, — сказала она, и уголки ее губ дрогнули в чем-то, что было очень похоже на улыбку. Не язвительную, а настоящую. Ободренная, Гермиона заговорила быстрее, слова вырывались наружу, как из прорвавшейся плотины: — Перед тем, как… помните, вы застали нас в классе с Забини? Он сказал, что ему угрожали. Угрожали не общаться со мной. И он был очень тревожный. А потом я его нашла, и Луна… мы должны были поговорить. И снова… нашли. Как будто все, с кем я общаюсь, исчезают в этих снах. Беллатриса совсем сбавила шаг и повернулась к ней лицом, ее внимание стало острым, как бритва. — А зачем Забини угрожали? Конкретно. — Перед тем, как Фоули уснула, в библиотеке Забини видел кого-то в капюшоне. И он ходил к ней. А еще я часто его… ну, ловила. И допрашивала, так скажем, — призналась Гермиона. Уголок рта Беллатрисы дрогнул — усмешка, но беззлобная. Гермиона продолжила, чувствуя, как важно сейчас рассказать все: — А последний раз ему угрожали родителями… если будет со мной общаться или что-то вроде того. И он был запуган, боялся. Беллатриса задумалась, ее взгляд стал отрешенным. — А Луна… не показалась тебе странной в последнее время? — спросила она, возвращаясь к настоящему моменту. — Нет… она же всегда...Но она ушла последний раз в старое крыло. Проверить, какие там "Туманы Забвения"… Правда, я не знаю… — Они сгущаются, когда кто-то сильно хочет о чем-то забыть, — тихо, почти про себя, закончила за нее Блэк. Гермиона кивнула. Именно так ей и сказала Луна. И снова удивилась — как много знает эта женщина. Они практически дошли до портрета Толстой Дамы. Блэк остановилась и повернулась к Гермионе. В свете факелов ее лицо казалось менее строгим, черты смягчились. — Мне жаль, что случилось с вашей подругой, — сказала она, и в ее голосе прозвучала неподдельная, хоть и сдержанная искренность. — Но, по крайней мере, дискотеки не будет. Так? — И она подмигнула. Легко, почти по-дружески. Затем добавила, уже возвращаясь в роль преподавателя, но без прежней ледяной стены: — Доброй ночи, мисс Грейнджер. И развернувшись, она быстро зашагала прочь, ее темная фигура растворилась в полумраке длинного коридора, оставив Гермиону одну перед входом в гостиную. Гермиона стояла, прижав ладони к горящим щекам. Внутри бушевал вихрь неоднозначных чувств: страх за Луну, тяжесть от случившегося, остатки досады и ревности. Но самое большое, самое яркое чувство, от которого стучало сердце и перехватывало дыхание, было другим. Это был первый раз, когда они говорили с Беллатрисой Блэк как люди. Без масок, без игр (почти), с взаимным, хрупким доверием. И ей с ней было невероятно спокойно. И безопасно. Как будто в бушующем море хаоса и угроз она наконец-то нашла твердый, непоколебимый берег. И этот берег был опасным, непредсказуемым и абсолютно запретным. Что делало это ощущение еще слаще и страшнее одновременно.