Сад каменных снов

Виктор взял её за руку — мягко, но настойчиво, в этом жесте было что-то от отчаяния, от той самой решимости, которая появляется у человека, когда он понимает, что медлить больше нельзя. Гермиона позволила увести себя из Большого зала, хотя уже знала, о чём будет разговор. Она чувствовала это каждой клеткой, каждой предательской, глупой надеждой, которая всё ещё теплилась где-то в груди, хотя разум давно сказал ей, что ничего не будет. Что это — просто игра. Что он хороший. Что она должна. Они вышли в пустой коридор. Здесь было прохладно, и эхо их шагов затихало, поглощаясь каменными стенами. Ни души. Только они двое и тяжёлая тишина, которая давила на плечи. — Гермиона, я... — начал Виктор, его голос дрогнул. Он мялся, как мальчишка, который боится сказать что-то не то, и это было так не похоже на него — уверенного, сильного. Сейчас он стоял перед ней, опустив голову, в его позе было столько уязвимости, что у Гермионы сжалось сердце. — Виктор, — перебила она, чувствуя, что, ему тяжело даются слова , — я знаю. Он поднял голову.В глазах мелькнуло удивление, смешанное со страхом — страхом быть отвергнутым, страхом, что всё, что он сделал, было зря. Он выпрямился, как солдат перед командиром, и спросил тихо: — О чём? — Сейчас ты из меня делаешь глупую? — Гермиона посмотрела на него, в взгляде не было злости, только усталость. — Прости, — он снова опустил голову, и его плечи поникли. — Нет. Я не хотел... Она не дала ему договорить. Она подошла ближе — так близко, что почувствовала его дыхание, почувствовала запах его одеколона, такой чужой, но и ладно. И положила ладонь на его щеку. Кожа была тёплой, шершавой от небритой щетины, и он, как зачарованный, наклонился к её прикосновению, закрыв глаза на секунду. — Зачем? — спросила она, голосом тихим, почти шёпотом. — Я видел, какая ты была, — ответил он, и его голос дрожал. — И вообще, последнее время ты очень ... Я наблюдаю за тобой, присматриваюсь ... И ты грустила. А тогда, в зале.... И я понял.. Она прервала его, положив палец на его губы. Её прикосновение было лёгким, почти невесомым, и он замер, боясь пошевелиться. — Перестань, — сказала она. — Да... я поняла. Но ты не должен был так делать. Это не правильно. Не честно. Виктор посмотрел на неё. Глубоким взглядом, глубже чем всё, что он делал до этого — глубже, чем его игра на поле, глубже, чем его слова, глубже, чем его улыбка. Он улыбнулся ей, улыбка от которой у неё сжалось сердце, потому что в ней не было радости. Была только грусть. И бесконечная, безответная нежность. — Да я квиддич брошу.... если ты скажешь, — сказал он, и его голос был твёрдым, как сталь. — Ты достойна. У Гермионы сердце екнуло. Не от радости, не от счастья, а от острой, щемящей жалости. Жаль его чувства. Жаль, что он не понимает. Жаль, что она не может ответить. Он был хорошим. Действительно хорошим. И если бы... если бы не Блэк... Наверное. Возможно. Но было слишком много "но". Слишком огромное, слишком невозможное "но", которое стояло между ними, как стена. И тогда она, сама не зная зачем — от эмоций, от стресса, от того, что всё это было слишком тяжело, от того, что она устала быть собой, от того, что хотелось хоть на секунду почувствовать себя нормальной — сделала шаг. Возможно... — Я надеюсь, мой парень больше не будет делать такие глупости, — сказала она, и её голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Ведь впереди мы можем стать соперниками. Виктор открыл рот. Его лицо, ещё секунду назад такое грустное, вдруг озарилось счастьем. Он не верил. Он боялся поверить. Но его глаза уже сияли. — И последнее, — продолжила Гермиона, чувствуя, как каждое слово даётся с трудом. — Я не люблю, когда мне поддаются. И она поцеловала его. Поцелуй был осторожным, нежным, влажным — со всеми теми обязательными моментами, которые бывают в первом поцелуе. Он пах мятой и чем-то ещё, чем-то чужим, незнакомым, он отвечал на поцелуй так, будто ждал этого всю жизнь — робко, почтительно, боясь спугнуть. Это только бесило. Гермиона стояла и чувствовала... ничего. Ничего. Только пустоту. Только сожаление. Она думала возможно, это так и должно быть. Вот так. Тихо. Спокойно. Логично, как в учебниках. Где она заранее знает, где понятно. Но где-то глубоко, там, где она сейчас пыталась спрятать свои настоящие чувства, что-то кричало. Кричало, что это неправильно. Что она обманывает его. Что она обманывает себя. Что её сердце уже не принадлежит ей, и оно давно выбрало другого. Она отстранилась, и он посмотрел на неё счастливыми, влажными глазами. — Спасибо, — прошептал он, в этом "спасибо" было так много, что у неё защемило в груди. Гермиона улыбнулась. Улыбка вышла кривой, натянутой, но он не заметил. Он был слишком счастлив, чтобы замечать такие мелочи. — Пойдём, — сказала она, беря его за руку. — Нас, наверное, уже ищут. Они пошли обратно в зал, её рука в его руке казалась чужой. Она чувствовала тепло его ладони, но оно не согревало. Она чувствовала его взгляд, но он не трогал. "Что я делаю? "— думала она, шагая рядом с ним. — "Зачем?" Ответа не было. Только тишина и стук её собственного сердца, которое билось в такт его шагам, но думало о другом. О той, кто никогда не возьмёт её за руку при всех. О той, кто сломал её и не знает об этом. Гермиона сжала его пальцы и улыбнулась. Улыбка ничего не стоила. Как и этот поцелуй. Как и эти отношения. Как и вся эта ложь, которую она теперь должна будет поддерживать...? Она не знала, сколько это продлится. Она не знала, что будет дальше. Она знала только, что сейчас, в эту минуту, она делает то, что должна. А потом — будь что будет.

***

Исполнился год Драко Малфою. Естественно, весь магический свет праздновал это событие — ведь отец Люциус, глава древнего рода, обязан показать своё дитя, наследника, продолжение фамилии, которое, кажется, держится только на деньгах и безупречных причёсках. Беллатриса вообще не хотела там появляться. Младенцы, их крики, запах детской присыпки и вечные разговоры о том, у кого какой зуб прорезался — всё это вызывало у неё устойчивое желание наложить на себя заклинание глухоты. Но она знала: жена Фрэнка, та симпатичная девушка, будет там. Алиса. Хотелось пересечься ещё раз. Не для того, чтобы что-то начинать — нет, с этим было покончено. Просто... посмотреть. Убедиться, что она всё ещё та, кем она её запомнила. Или, наоборот, разочароваться. Поэтому она потребовала у Нарциссы сразу же выделить ей комнату. Подальше от всей суеты. Если что — она пойдёт поспит. А может, и не одна. На это были надежды. Слабо тлеющие, как угли в камине, которые не дают тепла, но ещё не погасли. Её бесил Фрэнк. А его жена — нет. И было ли это связано с профессиональным мнением о его работе в Отделе Тайн или с личным отношением к его выбору девушек — она не могла разобрать. Но одно было ясно: Алиса сегодня здесь. И этого было достаточно, чтобы надеть лучшее платье, нанести любимые духи и позволить себе лишний бокал шампанского ещё до того, как гости начали собираться. Она стояла у окна в отведённой ей комнате, разглядывая сад, где уже суетились слуги, расставляя столы и украшая живые изгороди светящимися шарами. Стук в дверь вырвал её из размышлений. Беллатриса взмахнула рукой, и дверь отворилась. На пороге стояла Андромеда. Светлое платье, спокойное лицо, но в глазах — привычная настороженность. — Я смотрю, вы с Цисси спелись? — спросила Беллатриса, голосе прозвучала лёгкая, почти ленивая насмешка. Она не ждала сестру здесь, но и не удивилась. Андромеда всегда появлялась там, где её не ждали. — Не знаю, о чём ты, — ответила Андромеда, переступая порог. — Но там тебя ищет Сириус. Говорит про какие-то мысли об отце. — Мысли об отце надо было говорить отцу, а не мне, — отрезала Беллатриса, отходя от окна и поправляя браслет на запястье. — А ты что, слуга? Падаешь низко, Энди. Передавать сообщения, как какая-то домовица. — Перестань, — Андромеда вздохнула, и в этом вздохе было столько усталости, что Беллатриса на секунду почувствовала укол совести. — Нимфадора тоже здесь. Поздороваешься? Я слала тебе приглашение... ты не пришла. — Я и сюда не планировала, если тебя это успокоит, — Беллатриса подошла к зеркалу, поправляя выбившуюся прядь. — Так что не надо делать вид, что я должна кому-то отчитываться. В комнату вошла Нарцисса. Она была в белом, с жемчужным колье на шее, и выглядела так, будто только что сошла с портрета какой-нибудь великой герцогини. Увидев сестёр, она на секунду замерла, почувствовав напряжение. — Я всем выслала приглашения, — начала она, обращаясь к Андромеде, но косясь на Беллатрису. — Она же наша... — Ты не должна оправдываться, — Беллатриса подошла к Нарциссе и, взяв её за плечи, развернула к выходу. — Приглашай кого хочешь. Это твой дом, твой праздник. А я, если захочу, сама решу, с кем здороваться. И она вышла из комнаты, оставив сестёр смотреть ей вслед. Нарцисса и Андромеда переглянулись. В глазах Андромеды мелькнуло удивление — Беллатриса была подозрительно довольной. Не злой, не колкой, а именно довольной. И это явно было связано с тем, что сегодня здесь будет не только семья, но и кое-кто ещё. Беллатриса шла по широкой лестнице, и её каблуки звонко отбивали шаг. Ей нужно было поправить платье, взглянуть на себя в полный рост, убедиться, что она выглядит так, как задумала. Она взяла бокал с шампанским у проходящей мимо прислуги, выпила залпом — маленькая дерзость, которая сразу подняла настроение. В голове зашумело, но приятно, как после первого глотка свободы. Она подошла к зеркалу. Оно было в полный рост, в тяжёлой золочёной раме, и отражало женщину, которая знала себе цену. Тёмно-бордовое платье, открывающее плечи, с глубоким вырезом, который подчёркивал то, что то нужно подчеркнуть, и скрывал то, что нужно скрыть. Волосы распущены, лёгкими волнами спадают на спину. Духи — те самые, с вишнёвой нотой, которые она носила годами и которые узнавали даже те, кто видел её лишь раз. Беллатриса улыбнулась своему отражению. "Шикарно", — подумала она. — "Даже слишком". И тут кто-то обнял её за ноги. Она опустила взгляд и увидела маленькое существо. Нет, не домовика. Ребёнка. Девочку лет пяти, с волосами, которые меняли цвет каждую секунду — от розового до жёлтого, от жёлтого до синего. На ней было пышное платье в горошек, и она смотрела на Беллатрису огромными, восторженными глазами. — У тебя красивое платье! — пропела девочка. — Ты моя тётя! Беллатриса замерла. Её брови поползли вверх, и она аккуратно, но твёрдо отцепила детские ручонки от своей юбки. — Так, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал строго, но не слишком. — Думаю, это не так работает ... ты кто? — Ты моя тётя! — повторила девочка, сияя. — Я тебя знаю! Ты классная! — С последним согласна, — Беллатриса приподняла подбородок, — остальное представься! Девочка выпрямилась, сложила руки на груди и гордо произнесла, меняя цвет волос на ярко-розовый: — Нимфадора Тонкс! Беллатриса смотрела на неё с таким выражением, будто перед ней материализовался сам Мерлин в образе пятилетнего ребёнка да ещё и с неуправляемой магией. — Хм, — протянула она, демонстративно оглядывая девочку с ног до головы. — Тонкс? Не знаю таких. Девочка, извини, мне пора. Она сделала шаг в сторону, но Нимфадора не отставала. — Нет! — воскликнула она, топая ножкой. — Ты врёшь! Ты знаешь! Беллатриса остановилась, медленно повернулась и, подойдя к девочке вплотную, подняла одну бровь. На её губах заиграла улыбка — не злая, но такая, от которой взрослые обычно начинали искать пути к отступлению. — В отличие от твоей мамы, — сказала она, чеканя каждое слово, — близким я не вру. Так что не испытывай моё терпение, маленькая Тонкс. Нимфадора надула губы, но не заплакала. Она смотрела на Беллатрису с вызовом, и в её глазах было что-то от Андромеды — та же упрямая искра. — Тётя Блэк, можно я... — Я тебе не тётя, гном, — отрезала Беллатриса, поправляя платье. Она развернулась и зашагала прочь, величественно, как королева, покидающая поле боя. Её каблуки стучали по мраморному полу, и она чувствовала спиной детский взгляд. Но не обернулась. "Ну вот ,поздоровалась ," — подумала она. — "Андромеда, будет в восторге. Я никого не обидела даже. " Она улыбнулась своим мыслям и скрылась за поворотом, оставив маленькую Нимфадору стоять посреди коридора с открытым ртом и волосами, которые от обиды стали тёмно-синими, как ночное небо.

***

Косой переулок в этот час гудел, как растревоженный улей. Беллатриса и Рабастан шли по узкой мостовой, лавируя между спешащими волшебниками, торговцами с тележками и детьми, которые таращились на витрины с движущимися игрушками. В воздухе пахло жареными каштанами, дымом от каминов и чем-то сладким — то ли зельем, то ли надеждой. Беллатриса не разбиралась. Они остановились у витрины книжного магазина "Флориш и Блоттс". За стеклом, на небольшой сцене, красовался Гилдерой Локонс. Он улыбался своей идеальной, белозубой улыбкой, поправлял плащ и рассказывал толпе зевак о своих невероятных приключениях. Рядом с ним стоял столик, заваленный его книгами, на обложках которых он выглядел так же самовлюблённо, как и в жизни. — Смотри, — сказала Беллатриса, кивнув на витрину. — Локонс проводит своё шоу. Он, прикинь, в этом году в Хогвартсе будет работать. Рабастан скрестил руки на груди и скептически прищурился. — Можно мне тогда сразу в министры? — спросил он, и в его голосе смешались сарказм и искреннее недоумение. — Серьёзно? Этого павлина? Он же ни одного тёмного существа в глаза не видел. Разве что в зеркале. — Да, я знаю, кто он, — Беллатриса пожала плечами, не отрывая взгляда от Локонса, который как раз начал раздавать автографы. — Пустышка. Красивая обёртка без конфеты. — И ничего не делаешь? — Рабастан повернулся к ней, и в его глазах загорелось любопытство. — Ты же могла бы... — Не так это всё работает, — перебила она, поправляя воротник мантии. — И Том метит в министры. Я думаю, можно решать уже потом. Когда у нас будут реальные рычаги. Рабастан хотел что-то ответить, но вдруг замер, глядя куда-то в сторону. — О, Люциус здесь... — тихо сказал он. Беллатриса резко обернулась и, увидев знакомую платиновую шевелюру, процедила сквозь зубы: — Всё, я исчезаю. — Эй, стой! — крикнул Рабастан ей в спину, но Беллатриса уже стремительно шла прочь, лавируя между прохожими. Она не хотела встречаться с Люциусом. Не сейчас. Она свернула в боковой переулок, подальше от толпы. Здесь было тише, но суета чувствовалась и здесь — где-то в далеке играла музыка, кто-то смеялся, дети визжали, гоняясь за летающими игрушками. Беллатриса шла, думая о том, что скоро встретится с Алисой. Как только та освободится. Её бесила эта мысль. Она должна подстроиться? Серьёзно? Она, Беллатриса Блэк, будет ждать, пока чужая жена закончит свои дела? Но да... она должна. Точнее, хотелось. И это желание было таким острым, что она даже не пыталась его анализировать. Она решила зайти на шоу Локонса — просто чтобы скоротать время. Но не успела она сделать и трёх шагов, как наткнулась на маленькое препятствие. Девочка.С волосами, которые, казалось, спорили друг с другом, всё это великолепие торчало в разные стороны, как будто её только что выдернуло из урагана. Девочка смотрела на Беллатрису снизу вверх с такой дерзостью, что у той свело скулы. — Вы не видели Гарри Поттера? — спросила девочка, даже не поздоровавшись. Беллатриса медленно подняла бровь. От такого обращения — без "мисс", без "извините", просто в лоб — у неё внутри что-то щёлкнуло. Но она сдержалась. Ребёнок. Всего лишь ребёнок. — Тоже ищу, — ответила она, и голос её прозвучал так наигранно, что даже она сама едва не поморщилась. — Покажешь мне эту легенду? Девочка не заметила насмешки. Или сделала вид. Она сложила руки на груди и спросила, прищурившись: — У вас обязательный ритуал — грубить всем, кто младше? Или это просто утро такое? Беллатриса замерла. Она опустила взгляд на девочку и поняла, что это не просто ребёнок. Это..."Грязнокровка". — Ну так я тебе разве не ответила? Беллатриса усмехнулась ей вслед, а потом рассмеялась. Громко, искренне, привлекая внимание прохожих. Ей нравилось, когда люди так реагируют на неё. Когда они злятся, но не могут ничего сделать. Когда они хотят ответить, но не решаются. — Почему ты такая весёлая? Голос Алисы прозвучал рядом, тёплый, чуть насмешливый. Беллатриса повернулась и увидела её — светлое платье, мягкую улыбку, глаза, которые смотрели так, будто она знала ответ, но хотела услышать его своими ушами. — Да так, — Беллатриса пожала плечами, всё ещё улыбаясь. — Привет. — Привет, — Алиса подошла ближе, и между ними повисла пауза, которая бывает, когда люди давно не виделись, но всё ещё помнят друг друга. — Я освободилась. Что мы делаем? Беллатриса протянула руку, и Алиса, не раздумывая, вложила свою ладонь в её. — Пойдём, — сказала Беллатриса, сжимая её пальцы. — На сегодня ты моя. *** Ей было не интересно сидеть в зале. Тем более с таким настроением. А главное — это могли заметить. Цисси, эта вечно всё подмечающая молчаливая статуя, наверняка уже что-то уловила. Она никогда не скажет, уж такая она — держит язык за зубами, даже когда он готов отсохнуть от молчания. Но она что-то заметила. И это что-то нужно было скрыть от всех. А особенно — от себя. То, что эта девчонка вызывала какие-то чувства, было понятно. Но не понятно — зачем и какие. Задумываться об этом значило прописать себе билет туда, куда она решила больше себя не втягивать. В прошлое. В эмоции. В слабость. Она выскользнула из зала, когда музыка стала особенно громкой, а танцующие пары — особенно невыносимыми. Ей нужен был воздух. Или тишина. Или просто пространство, где нет чужих взглядов. Её мысли прервали быстрые, почти бегущие шаги за спиной. Она обернулась. Алиса. В светлом платье, с раскрасневшимися щеками — то ли от танцев, то ли от того, что бежала. Беллатриса натянула на себя улыбку — ту, которую только могла сейчас изобразить, — и скрестила руки на груди. Жест защиты. Или барьер. — Я заметила, ты чем-то расстроилась, — сказала Алиса, и её голос был таким мягким, таким понимающим, что Беллатриса едва не закатила глаза. — Всё хорошо? — Я думаю, ты потеряла прерогативу знать, — ответила Беллатриса, и в её голосе зазвенел лёд. — Ну, перестань уже, — Алиса подошла ближе и коснулась её руки. Её пальцы были тёплыми, и это прикосновение было таким знакомым, таким бывшим, что Беллатриса на секунду замерла. — Я просто хочу... да, я виновата. Но у тебя нет детей, ты не понимаешь. Беллатриса аккуратно, но твёрдо убрала свою руку из её ладони. — Дело совершенно не в этом, Алиса. — Я не понимаю тогда, — Алиса смотрела на неё с недоумением, с той самой детской, наивной обидой, которая когда-то вызывала у Беллатрисы умиление. Сейчас она бесила. Беллатриса смотрела на Алису. На это лицо, которое когда-то вызывало столько чувств, что она теряла голову. Сейчас оно даже бесило. Но дело было не в лице. Дело в том, что её не понимали. В людях она ценила и оценивала лишь пару вещей. Одна из них — ум. Сейчас этот пункт стоял под большим вопросом. Последнее время слишком много напряжения. И ей не хотелось выяснять какие бы то ни было отношения. Ни с Алисой, ни с кем-либо ещё. Она улыбнулась. Улыбка вышла совершенно чужой — странной, пустой, не имеющей ничего общего с тем, что она чувствовала на самом деле. Она протянула ладонь к щеке Алисы и сказала, почти ласково: — Тебе и не надо, дорогая. Пойдём ко мне в комнату? Алиса закрыла глаза, прижимаясь щекой к её ладони. Её губы начали целовать руку Беллатрисы — медленно, почтительно, будто она пыталась вернуть то, что уже потеряла. Момент был прерван громким, театральным кряхтением. Рабастан. Алиса отпрыгнула от Беллатрисы, будто от огня. В её глазах мелькнул страх — страх быть застигнутой, страх, что кто-то увидит, страх, что этот короткий миг близости станет известен её мужу. Беллатриса посмотрела на неё. Сузила глаза. И фыркнула — с отвращением, с разочарованием, с тем холодным презрением, которое она обычно приберегала для врагов. — Да, Рабас? — спросила она, даже не поворачиваясь к нему. — Я помешал? — в его голосе слышалась усмешка. Он всё понял. Он всегда всё понимал. Беллатриса улыбнулась — на этот раз Алисе, но ответила Рабастану: — Совершенно нет. Ты вовремя. Как никогда. Рабастан посмотрел на эту сцену со странным взглядом — в нём смешались скептицизм, усталость и что-то похожее на сочувствие. Но он не стал комментировать. Вместо этого сказал: — Ладно. Так или иначе, Белла, там проблема. Одна... — он запнулся, покосившись на Алису, — эм, может, отойдём? Беллатриса повернулась к Алисе. Её лицо было непроницаемым. — Возвращайся к мужу, дорогая, — сказала она, и в её голосе не было ни капли тепла. Она взяла Рабастана за руку и ушла, не оглядываясь. Алиса осталась стоять с открытым ртом, но сказать что-то не решилась. И не важно. Всё было понятно. Всё было кончено. Сначала тишина. Беллатриса знала, что Рабастан не выдержит, и не ошиблась. — И что это было? — спросил он, наконец, нарушая молчание. — Сам видел, — ответила Беллатриса, не глядя на него. — К чему вопросы? Рабастан опустил голову. Его голос стал тише, почти задумчивым. — Она не достойна тебя, — сказал он. — Ты же знаешь. И никогда... — Это уже не важно, — перебила Беллатриса, и в её голосе зазвенела сталь. — Давай ближе к делу. Что случилось? Рабастан вздохнул, собираясь с мыслями. — Нимфадору нашли. Спящей. Беллатриса закатила глаза. Не из-за зла — нет. Из-за того, что так и знала. Эта девчонка не была готова. Она. Она... Беллатриса злилась. Но эта злость была направлена не на Нимфадору. Она была направлена на того, кто посмел тронуть её семью. Вроде её семью. Отчасти. И этого она не стерпит. Никогда.