Сад каменных снов

Рабастан шёл по коридору Министерства магии, и каждый шаг отдавался в висках глухой, усталой пульсацией. Вокруг сновали люди — кто-то с папками, кто-то с обеспокоенными лицами, кто-то с дежурными улыбками, — но он их не замечал. Он знал эту дорогу наизусть. Каждый поворот, каждую дверь, каждую трещину в старых каменных плитах. Он проходил здесь сотни раз, и каждый раз — с одним и тем же чувством внутри. Ожидание. Надежда. И её неизбежное крушение. Он вошёл в кабинет к министру не стучась. Не потому, что был наглым, а потому, что Том уже знал — это он. Они всегда знали, когда это был кто-то из своих. Дверь закрылась за ним с мягким, почти ласковым щелчком. Том стоял у вешалки и переодевал пиджак. Спиной к нему. Не обернулся, даже не взглянул. Просто спросил, как будто они говорили пять минут назад, а не несколько часов: — Ну, что там с Помфри? Рабастан прошёл к креслу, чувствуя, как знакомый запах кабинета — дорогой табак, старые книги, что-то едва уловимо горькое — окутывает его, успокаивает, но не до конца. — Даёт показания, — ответил он, садясь и вытягивая ноги. — То есть молчит. Том наконец обернулся. Его лицо было спокойным, почти расслабленным, но Рабастан знал — это маска. За ней всегда скрывалась работа мысли, холодный расчёт, ничего личного. — Это ожидаемо, — сказал Том, подходя к столу взяв в руки какой-то отчёт. — Но её молчание не проблема. Улики говорят сами за себя. Рабастан потянулся к графину с огневиски, стоящему на столе, налил себе щедрую порцию, не спрашивая разрешения. — Я мог бы её разговорить, — сказал он, делая глоток. Жидкость обожгла горло, но не принесла облегчения. — Нет, — Том даже не поднял головы. — Пока официальный протокол. Слишком много внимания. Я не могу рисковать своим креслом. Рабастан отпил ещё. Горечь осталась на языке. — Понял. — Что там с Уизли? — Том наконец отложил бумаги и сел в своё кресло — широкое, кожаное, с высокой спинкой. Он смотрел на Рабастана в упор, и в этом взгляде не было ни тепла, ни холода. Только пустота, которую Рабастан пытался заполнить уже много лет. — Ничего интересного, — ответил он, отводя глаза. — Но думаю, это из-за шумихи. Они все залегли на дно. — Она эмоционально вовлечена, ведь так? — спросил Том, и Рабастан понял, что речь уже не об Уизли или Помфри. — Да, — признал он, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное, липкое. — Но думаю, сама она это пока не признала. Даже себе. Том закатил глаза. В этом жесте не было злости, только усталость — та самая, которую он редко показывал, но которая иногда прорывалась сквозь маску. — Мерлин... Белла, — сказал он, и в его голосе послышалось что-то похожее на сожаление. — Переживаешь за неё? — спросил Рабастан, и сам не понял, зачем задал этот вопрос. — Она справится, — Том налил себе стакан, но пить не стал, только крутил в руках, глядя на янтарную жидкость. — Только не дави на неё. Ты ведь знаешь её характер. Рабастан усмехнулся — горько, безрадостно. — И не собирался. Она вообще не разговаривает со мной сейчас. Его голос дрогнул, и он ненавидел себя за эту дрожь. — Ну, дай ей остыть, — Том пожал плечами, и это движение было таким безразличным, но таким... нормальным. — Ты установил слежку за Снейпом? Как он? — Приходит в себя, — ответил Рабастан, возвращаясь к деловому тону. — И этим Руди занимается. — Нужно усилить охрану в Хогвартсе, — Том отставил стакан и подался вперёд, положив локти на стол. — Особенно что касается оборотных зелий. Я дам тебе один прибор. — Думаешь, они... — начал Рабастан. — Уже раз было, — перебил Том. — Почему бы не повторить, раз дела идут плохо? Они помолчали. Тишина в кабинете стала густой, почти осязаемой. — Понял, — наконец сказал Рабастан. Он отпил огневиски, чувствуя, как тепло медленно разливается по телу, но не согревает. Поднял взгляд на Тома. Тот смотрел куда-то в сторону, на портрет своего отца, который висел на стене — строгий, с холодными глазами, такими же, как у него самого. — Что делаешь сегодня? — спросил Рабастан, и его голос прозвучал тише, чем хотелось. Том перевёл взгляд на него, и в этом взгляде на секунду мелькнуло что-то — удивление? Раздражение? Или снова та же пустота? — Рабас, куча дел, — сказал он, голос был ровным, как всегда. — Совсем не до этого. Рабастан опустил глаза. В груди снова заныло — глухо, привычно, как старая рана, которая не заживает. Том положил свою руку на его — без эмоций, почти машинально, просто чтобы закончить разговор. — И установи слежку за Аберфортом, всё же, — добавил он, убирая руку. Рабастан встал, допил стакан залпом, кивнул и вышел. Не попрощавшись, не оглянувшись. Он шёл по коридорам Министерства, и каждый шаг был тяжелее предыдущего. Очередной день. Очередной раз в ожидании неизвестности. Когда всё это закончится? Когда он перестанет ждать? Когда поймёт, что эти холодные, безэмоциональные глаза никогда не посмотрят на него так, как ему хочется? Рабастан сжал кулаки и ускорил шаг. Ему нужно было работать. Нужно было забыться. Потому что если он сейчас остановится, то развалится на части, и никто не придёт собирать его осколки. Он свернул за угол и исчез в толпе, оставив позади кабинет, огневиски и очередную несбывшуюся надежду.

***

Первые тренировки по соревнованиям назначили на субботу, с самого утра. Гермиона знала это и встала заранее — привела себя в порядок, выбрала мантию, в которой чувствовала себя уверенно, даже волосы уложила так, чтобы не лезли в глаза. Она не хотела признаваться даже себе, что делает это не столько для тренировки, сколько для того, кто будет её проводить. Джинни плелась рядом, заляпанные глаза, периодически натыкаясь на стены. Было половина восьмого утра, и она была совершенно не утренним человеком — её рыжие волосы торчали в разные стороны, мантия была накинута кое-как, и она, казалось, спала на ходу. — Ставлю все свои сбережения, что она садистка, — пробормотала Джинни, зевая так широко, что чуть не вывихнула челюсть. — У тебя нет сбережений, — беззлобно заметила Гермиона. — Ну а если бы были, — сонно парировала Джинни. Их догнали Гарри и Невилл. Гарри выглядел бодрее, хотя тоже не выспался, а Невилл был бледным и каким-то потерянным, как человек, которого подняли с кровати и забыли объяснить зачем. — И зачем в такую рань? — простонал Невилл. — Выходной же. — Не у неё, — вздохнул Гарри, косясь на Джинни, которая уже прижалась к его плечу и, кажется, шла с закрытыми глазами. Они дошли до кабинета Защиты от Тёмных Искусств. Гермиона толкнула дверь. Беллатриса Блэк уже была там. Она сидела за своим столом, читала какую-то книгу, и выглядела так, будто сейчас не утро субботы, а вечер пятницы, и она собралась на свидание — но передумала и осталась, потому что свидание не стоило того, чтобы отрываться от книги. Её тёмные волосы были распущены и мягкими волнами спадали на плечи, мантия — не строгая, учебная, а лёгкая, почти домашняя, подчёркивала фигуру. Даже в этот ранний час она была безупречна — свежа, элегантна и холодна, как утренний лёд на лужах. Джинни, как зашла, сразу рухнула на последнюю парту и прилегла головой на сложенные руки. Гарри сел рядом с ней, Невилл занял место у окна, а Гермиона выбрала парту, с которой был хороший обзор. Блэк подняла взгляд на секунду — равнодушный, скользящий — и снова уткнулась в книгу. Через минуту вошли Малфой и Пэнси. Они тоже были сонные, но от этого не менее высокомерные — на их лицах читалось: "Мы здесь, потому что мы лучшие, и вы все должны быть нам благодарны". Они сели подальше, на другую сторону класса, и принялись что-то тихо обсуждать, периодически поглядывая на остальных с лёгким презрением. Блэк покосилась и на них, но ничего не сказала. Прочитала ещё пару страниц, потом резко захлопнула книгу, встала и вышла в центр класса. — Доброе утро, — сказала она, и её голос был таким бодрым, таким звонким, что Джинни вздрогнула и приподняла голову. Блэк улыбнулась самой язвительной улыбкой, от которой у студентов подкашивались колени. Особенно долго её взгляд задержался на Джинни, и та, почувствовав это, выпрямилась, стараясь принять более осмысленный вид. — Во-первых, начну с того, что вы шестеро — представители Хогвартса. А это значит, что на этих занятиях у вас нет разделения на факультеты. Вы одна команда. Кому это будет неясно, я с лёгкостью заменю даже в самый последний момент, — Блэк бросила выразительный взгляд в сторону Малфоя и Пэнси. Те скривились, но промолчали. — Во-вторых, почему утро субботы? Мне нужны ваши любые эмоции — не только когда вы бодры и полны сил, но и когда хотите спать, злитесь или вообще мечтаете оказаться в другом месте. Я должна знать, как вы работаете в любых условиях и состояниях. Дуэль не предупреждает о своём начале, и противник не будет ждать, пока вы проснётесь или соберётесь с мыслями. Она сделала паузу, обводя всех взглядом. — В-третьих, мы будем работать с вашими слабыми местами. Кто-то силён в атаке, но не умеет защищаться. Кто-то, наоборот, может держать щит часами, но не в состоянии нанести удар. Дуэль — это ловкость и одновременное владение и щитами, и атакой. Вы должны уметь и то и другое. И вы должны уметь переключаться между ними за доли секунды. Она развернулась, подошла к столу, взяла в руки какую-то бумагу, но тут же театрально развернулась обратно. — Ах, да, — добавила она. — Если кто-то считает, что у него есть прерогатива, — она снова посмотрела на Малфоя и Пэнси, — я так же вас с лёгкостью заменю. Здесь нет особенных. Вопросы? Невилл, который до этого мялся, поднял руку. — Профессор Блэк, занятия будут проходить каждый день? Блэк задумалась. На секунду её губы сжались, а потом она закусила нижнюю губу. Гермиона поймала этот жест. У неё в животе что-то скрутилось, и она почувствовала, как щёки начинают розоветь. — Так как я знаю, что мои ученики вряд ли будут... — Блэк помолчала, подбирая слова, — Проявлять сознательность... мисс Грейнджер, я лично вам буду сообщать о расписании занятий. Ваша задача — доложить всем остальным. Если кто-то не будет в курсе, это будет исключительно ваша ответственность. Джинни, которая до этого спала на парте, вдруг оживилась, будто ей дали чашку крепкого кофе. Она уставилась на Гермиону, ухмыляясь, в глазах загорелся огонёк — любопытство, предвкушение, желание немедленно всё обсудить. — Эм... ладно, — ответила Гермиона, понимая, что эта парочка справа будет делать всё, чтобы ей навредить. — Сейчас разбиваемся на пары, — продолжила Блэк, — Пока по желанию. И пытаемся атаковать и защищаться одновременно. Она села за свой стол, достала пергамент и начала писать какое-то письмо, не глядя на учеников. Зал наполнился магией. Джинни и Гарри встали в пару и начали с лёгкостью, почти играючи, перебрасываться заклинаниями. Они смеялись, подкалывали друг друга, и их дуэль была похожа скорее на танец — быстрый, ритмичный, полный доверия. Гарри ставил щит, Джинни атаковала, потом они менялись, и никто не хотел побеждать, им просто нравилось быть рядом. Малфой и Пэнси работали жёстче. Их заклинания летели с такой силой, что воздух вокруг них звенел. Они были изящны — каждое движение отточено, каждая атака выверена. Они не разговаривали, но понимали друг друга с полуслова, и в их слаженности было что-то почти пугающее. Гермиона и Невилл встали в пару и начали осторожно, словно пробуя друг друга. — Протего, — тихо сказала Гермиона, и щит встал перед Невиллом. — Ступефай, — ответил он, но заклинание получилось слабым, и Гермиона отбила его без труда. — Сильнее, — подбодрила она. — Боюсь тебя задеть, — признался Невилл. — Не бойся. Я не стеклянная. Они продолжили. Гермиона чувствовала, как магия пульсирует в её пальцах, как заклинания ложатся точно в цель, как щит держит даже неожиданные атаки. Но краем глаза она следила за Блэк. Та сидела за столом, делая вид, что пишет. Но её взгляд то и дело поднимался, скользил по парам, оценивал, замечал. Иногда он задерживался на Джинни и Гарри — и тогда её лицо становилось чуть мягче. Иногда на Малфое и Пэнси — и тогда она чуть заметно хмурилась. А иногда — на Гермионе. И тогда Гермиона забывала, что она на тренировке. Забывала про щит, про атаку, про Невилла, который что-то говорил ей. — Гермиона! Внимательнее! — услышала она голос Невилла, когда очередное его заклинание чуть не сбило её с ног. Она встряхнулась, поставила щит, улыбнулась ему виновато. И снова поймала взгляд Блэк. Та подняла одну бровь. И в этом жесте было столько смысла — и упрёк, и насмешка, и что-то ещё, что Гермиона не могла расшифровать, но от чего у неё внутри всё переворачивалось. Она отвела глаза. Сосредоточилась. Работала. Но каждый раз, когда ей казалось, что Блэк на неё смотрит, она ошибалась, и Невилл снова её одёргивал. — Ты сегодня рассеянная, — заметил он после третьего раза. — Всё в порядке? — Да, — ответила Гермиона. Невилл не поверил, но ничего не сказал. Прошёл час. Может, больше. Все выдохлись. Джинни сидела на парте, свесив ноги, Гарри стоял рядом, положив руку ей на плечо. Малфой и Пэнси отошли к окну и о чём-то тихо переговаривались. Невилл сел и закрыл глаза. Блэк захлопнула книгу, которую, кажется, так уже и не читала, и встала. — На сегодня всё, — сказала она. — Можете быть свободны. О следующих занятиях вам сообщит мисс Грейнджер. Все начали собираться. Джинни потянула Гарри к выходу, Малфой и Пэнси вышли, даже не попрощавшись, Невилл побрёл за ними. — Мисс Грейнджер, — добавила Блэк, даже не поднимая головы, — Останьтесь, пожалуйста. У Гермионы заколотилось сердце. Она посмотрела на Джинни, та ухмыльнулась — многозначительно, с намёком — и вышла, оставив их вдвоём. Гермиона перешла на парту поближе к учительскому столу. Дверь за последним учеником закрылась. Блэк молчала. Она сидела, чуть подавшись вперёд, и перебирала пальцами палочку, лежащую на столе. Гермиона заметила, что её губы чуть сжались — движение, которое она видела, когда Блэк хотела что-то сказать, но не знала, как начать. — Не знаю, как вам сказать... — начала Блэк и запнулась. — Но помните, мы с вами говорили про Артура Уизли? Гермиона сузила глаза. — Да. Вы его снова подозреваете? Блэк подняла на неё взгляд. В нём не было прежней холодной насмешки — только напряжение, почти уязвимость. — Я понимаю, это ваши друзья... — она помолчала, подбирая слова. — Но не думаете ли вы, что некоторые родители не заслуживают доверия своих детей? — К чему это? — Гермиона нахмурилась. — Вы серьёзно думаете, что он может быть одним из... мистер Уизли — самый добрый, наверное, из всех, кого я... — Когда вы уже осознаете, что люди не делятся на плохих и хороших, — перебила Блэк, и её голос стал твёрже. — Есть только выбор. Хороший человек может сделать плохой выбор. И аналогично . Гермиона опустила глаза. Слова Блэк отозвались где-то глубоко, задели что-то, что она не хотела трогать. Блэк подошла ближе. Села за соседнюю парту — так близко, что Гермиона чувствовала её запах, видела, как поднимается и опускается её грудь, как поблёскивают в свете свечей её глаза. — Вы верите, что он сделал плохой выбор? — тихо спросила Гермиона. — Я не знаю, — признала Блэк. — Пока... Но есть подозрения. — Что вы хотите от меня? Блэк отвела взгляд — на секунду, всего на секунду, но Гермиона заметила. Это было так не похоже на неё — эта неуверенность, эта заминка. — Вообще, я могла бы не спрашивать... — она замялась, и её пальцы нервно сжали палочку. — Но... я могу достать зелье истины. Помните, вы говорили о письмах, которые Рон получал и сжигал? — Но зачем же вы спрашиваете... — начала Гермиона. Блэк посмотрела ей прямо в глаза. В этом взгляде не было холода — только жар, от которого хотелось закрыться и хотелось раствориться. Она закусила нижнюю губу — едва заметно, почти неуловимо. Но Гермиона уловила. И внутри всё оборвалось. — Потому что я не хочу терять доверие между нами, — сказала Блэк, и её голос был тихим, почти шёпотом. Сердце Гермионы заколотилось так, что, казалось, его слышит весь замок. В дверь постучали. И, не дожидаясь ответа, её открыли. Гермиона резко отодвинулась от Блэк. На пороге стоял Виктор Крам. Он посмотрел на них — на Гермиону, на Блэк, на расстояние между ними — и в его глазах мелькнуло что-то, но он быстро взял себя в руки. — Ой, извините, — сказал он, голос был ровным, хотя внутри, наверное, всё кипело. — Гермиона, я тебя жду. И закрыл дверь. Гермиона выдохнула, прикрыв глаза на секунду. В голове шумело, сердце всё ещё колотилось. — Что от меня требуется? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Блэк встала. Её лицо снова стало непроницаемым — холодная, надменная маска. — В нужное время привести Уизли туда, куда я скажу. — Эм... хорошо. А... — Можете идти, — перебила Блэк. — Вас ждут. Хороших выходных. Гермиона замялась. Ей не хотелось уходить. Ей хотелось ещё минуту, ещё одну, просто сидеть рядом, чувствовать её тепло, смотреть в её глаза. — И вам хороших выходных, — сказала она и встала. Она вышла из класса, чувствуя, как щёки горят, как губы сами собой растягиваются в полуулыбку. Виктор ждал в коридоре. — Я помешал? — спросил он, глядя на неё с лёгким подозрением. — Джинни сказала, что ты... — Всё хорошо, — перебила Гермиона, натягивая свою фирменную, ничего не значащую улыбку. — Пойдём. Виктор покосился на неё, но ничего не сказал. Они пошли завтракать, и Гермиона чувствовала на себе его взгляд — вопросительный, ревнивый, непонимающий? Но она не могла объяснить. Она знала только одно: её сердце билось быстрее не для него.

***

Беллатриса сидела за завтраком и смотрела в тарелку так, будто та лично её оскорбила. Настроения не было. Возможно, её бесило утро — слишком раннее, слишком серое, слишком громкое. Или вся эта еда, которую подавали к завтраку, — яйца, бекон, каши, тосты, — всё это выглядело одинаково безлико и вызывало лишь скуку. Или ученики, которые орали на всю столовую, даже не осознавая, что существуют другие люди с тонким слухом. Или Амбридж, сидевшая на достаточном расстоянии, но чей едкий запах розовых духов перебил и без того несуществующий аппетит. Или всё сразу. — Доброе утречко! — раздался голос Рабастана, слишком бодрый, слишком громкий. Он плюхнулся на стул рядом с ней, даже не спросив разрешения. — Чего кислая? Часами ранее я видел ты была вполне себе... Беллатриса покосилась на него особенным взглядом, который обычно использовала перед допросами. Потом снова уткнулась в тарелку и принялась яростно мешать омлет. — Да ладно, не будь ребёнком, — не унимался Рабастан. — Так и будешь дуться? Она повернулась к нему и улыбнулась. Улыбка была такой, что врагу не пожелаешь — холодной, острой, как лезвие. Рабастан, впрочем, даже не поморщился. — Ну да ладно... — он почесал затылок, притворяясь, что задумался. — Что сейчас ссорит нас? Эта девка? Беллатриса наконец решила ответить. Её голос был ровным, почти спокойным. — Вообще, это не причём. Рабастан вздохнул тяжело, по-настоящему, без притворства. — Ну, что тогда? Да, я был не прав. Ну, или да, я должен был сказать... Да и вообще, Том... Она перебила, не дав ему договорить. Голос стал жёстче, почти жестоким: — Поплакаться некому? Когда ты уже поумнеешь и поймёшь, что ты ему не нужен? Рабастан опустил глаза. Его лицо на секунду стало таким уязвимым, таким беззащитным, что Беллатриса почувствовала укол совести. Она знала, куда давить. Знала, что эти слова ранят его больнее любого заклинания. Но они уже вылетели, и назад их было не забрать. Она повернулась к нему. Он уже принялся спокойно есть, делая вид, что не заметил. Но она-то знала — заметил. — Он снова отшил? Ведь так? — спросила она, голосе уже не было злости, только усталость и что-то похожее на сочувствие. — Не знаю, — ответил Рабастан, не поднимая глаз. — Поумнею — скажу. Она закатила глаза. Они сидели молча. Беллатриса отпила сок, который оказался кислым и безвкусным, как и всё в этом утре. Рабастан жевал, не чувствуя вкуса, просто чтобы занять рот и не говорить. Она повернулась к нему, решив, что достаточно молчания. — Найдёшь мне зелье истины, — сказала она. Рабастан фыркнул, отрываясь от еды. — Зачем тебе? — У меня есть идея насчёт Уизли, — ответила она, не вдаваясь в подробности. — А, скользкий, — Рабастан поморщился. — Три дня за ним следили — тот ещё пройдоха. Ничего, кроме походов на работу и обратно. Скука смертная. Будто.. Беллатриса покосилась на него, но промолчала. Спорить не хотелось. — Ладно, — Рабастан вздохнул, понимая, что она не отступит. — Что за идея? — Мальчик сжигал какие-то письма от отца, — сказала она. — Хочу знать, что в них было. — Нехитро, — Рабастан усмехнулся, но беззлобно. — Ладно, попробую достать. Но варить около месяца. — В курсе, — кивнула Беллатриса. — Значит... мир? — спросил Рабастан, глазах мелькнула надежда. Она усмехнулась — уже без злобы, почти тепло, и встала из-за стола. — Пошли. Хватит уже есть. Расскажешь мне про своего Тома. — Твоего Тома, — машинально поправил Рабастан, вставая следом. — Не в этой жизни, дорогой. — Беллатриса закатила глаза, и они вместе вышли из Большого зала.