Сад каменных снов

Гостиная Слизерина в этот вечер была непривычно пуста. Выпускной — все носились по замку, прощались, обещали писать, плакали и смеялись одновременно. А Рабастан сидел в кресле у камина, смотрел на огонь и чувствовал, как внутри разливается тяжёлая, гулкая пустота. Следущий год. Ещё один год. Ещё один год в этой школе без Тома. Учиться дальше не было смысла — смысл последние пару лет был только в одном человеке. И этот человек сегодня уходил. Он не заметил, как вошла Беллатриса. Она была весёлая с бокалом в руке, и, увидев его, расплылась в улыбке. — А! Вот ты где! — воскликнула она. — Мы тебя искали! Рабастан отвернулся. Ему не хотелось, чтобы она видела его лицо. — Эй, ну... ты чего? — Белла подошла, не спрашивая разрешения, и обняла его со спины, прижавшись щекой к его плечу. — Пошли, мы с Томом хотим... — Ну и идите вы! Вместе, — перебил Рабастан, и голос его прозвучал грубее, чем он хотел. Беллатриса замерла. Отстранилась, обошла кресло и села напротив. Её лицо изменилось — улыбка сползла, в глазах появилось что-то новое, понимающее. Рабастан поднял на неё взгляд. — Что? — спросил он вызывающе. Белла смотрела на него долго, изучающе, и в этом взгляде было не осуждение, а что-то другое — сожаление, смешанное с теплотой. — Я знаю, Рабас, — тихо сказала она. — Что? — переспросил он, хотя уже догадывался. — Я не буду кривить, — она вздохнула. — Ты любишь Тома. Рабастан фыркнул, отвернулся к камину, но щёки его предательски заалели. — Да, а он тебя, — бросил он, и в голосе прозвучала глухая, давняя обида. — Не думаю, — спокойно ответила Белла. — Не ври! — Рабастан вскочил, заходил по комнате, жестикулируя. — Вечно "Том, давай то", "Белла, давай это"... вы вечно вместе, вы... — Рабас! — Белла тоже встала и схватила его за плечи, заставляя остановиться. — Рабас, прекрати! Он замер. Она смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде было что-то такое, от чего он забыл, что хотел сказать. — Мне нравятся девушки, — сказала она тихо, но твёрдо. — Прекрати это всё. Рабастан онемел. Он смотрел на неё, хлопая глазами, и не мог вымолвить ни слова. Потом до него дошло. — Но ты... я думал, ты... — он запнулся. — А Руди? Руди знает? Белла фыркнула, закатила глаза. — Конечно, нет. — Но родители... свадьба... Руди... — Рабастан снова заходил по комнате, запуская пальцы в волосы. — Ты серьёзно? Белла смотрела на него с лёгкой усмешкой, скрестив руки на груди. — То есть тебя больше шокирует, что я люблю девушек, чем то, что, я знаю что ты любишь Тома? — Слишком много информации за долю секунды! — выпалил он, останавливаясь. — Переварил? — Белла подошла ближе, заглядывая ему в лицо. — Не общайся со мной так! — огрызнулся Рабастан, но в его голосе уже не было злости. — Ладно... — она сделала вид, что задумалась, и вдруг выдала: — Выйдешь за меня замуж? Рабастан подскочил на месте. — Я тебе сказал! Не общайся со мной так! Никогда! — Ладно, ладно, всё, — Белла рассмеялась, подошла и снова обняла его. — Такой нервный. Он не сопротивлялся. Стоял, чувствуя тепло её объятий, и понимал, что, наверное, это самый странный разговор в его жизни. — Ты это серьёзно... ну? — тихо спросил он. — А ты про девушек? — парировала Белла. — Нет, — усмехнулся он. — Я про другое. Замуж... — Как же Том? — поддела она. — Как же девушки? — ответил он. Она слегка поворошила его волосы, усмехнулась и, взяв за руку, потянула к выходу. Они вышли из гостиной, и Рабастан чувствовал — на душе стало тепло. Не от огня в камине, а от того, что его поняли. Что у него есть друг. Настоящий друг. Который не осудит. И это было дороже любых признаний.

***

Хогсмид встретил их промозглым ветром и запахом жареных каштанов, который смешивался с сыростью, поднимающейся от мостовой. Беллатриса шла по улице, не разбирая дороги, и чувствовала, что тело здесь, а мысли — далеко. Там, где шёл дождь. Где она стояла под ливнем, смотрела в карие глаза и не могла вымолвить ни слова. Рабастан, как всегда, не умолкал. Он что-то увлечённо рассказывал, жестикулировал, размахивал свёртком, из которого торчала какая- то вонючая еда , которую он, видимо, считал верхом гастрономического прогресса. — Да ты вообще слушаешь меня? — он дёрнул её за рукав, заставив споткнуться. Беллатриса невозмутимо поправила мантию. — Конечно, слушаю. — Да? И о чём я только что говорил? — О чём-то неважном, — она даже не взглянула на него. Рабастан помотал головой, но спорить не стал. Он откусил очередной кусок от своего странного блюда и снова зашагал рядом, что-то жуя и изредка поглядывая на неё. — С Грейнджер что-то случилось? — вдруг спросил он, и в его голосе появилась лёгкая, почти неуловимая насмешка, которая обычно выводила Беллатрису из себя. Она резко повернулась к нему. — С чего бы это? — спросила она слишком быстро, слишком громко. Рабастан поднял бровь. — Ну, просто... давно... — Да твою же мать! — перебила Беллатриса, и её голос зазвенел. — Чем это воняет? Она указала на его свёрток, надеясь, что он отвлечётся. И он отвлёкся. — А! — Рабастан поднял свёрток повыше, демонстрируя его с такой гордостью, будто это был трофей. — Это вообще-то рыба с картофелем. Беллатриса поморщилась. — И ты был настолько голоден, что взял это с собой? — Да нет же, глупышка, — он усмехнулся. — Это сейчас модно. Уличная еда. — Модно где? — она скрестила руки на груди. — Ну... там, в Лондоне. У маглов, — Рабастан пожал плечами, явно наслаждаясь её реакцией. Беллатриса закатила глаза . — Как тролли какие-то... — Лучше бы приятного аппетита пожелала, — обиженно заметил он. — А я не вижу ничего приятного, — отрезала она. — Жуй быстрей или выбрасывай. Цисси в обморок упадет от такого. — Кстати, зачем я ей? — Рабастан запихнул остатки в рот, прожевал кое-как и выбросил бумагу в ближайшую урну. Беллатриса всё ещё морщилась, наблюдая за этим спектаклем. — Не знаю. Просто сказала, чтобы ты тоже пришёл. Они зашли в "Кабанью голову". Трактир был таким же мрачным, как всегда — прокуренные стены, низкий потолок, запах старого дерева и чего-то кислого. Нарцисса уже сидела за столиком в углу. Она была такой элегантной, такой чужой в этой обстановке, что казалось, будто её по ошибке трансгрессировали сюда из бального зала. Светлое платье, безупречная причёска, жемчужное колье на шее — она смотрелась как драгоценность, затерянная в помойке. Белла села напротив. Рабастан пристроился рядом. — Привет, Цисси, — кивнул он. — Привет, Рабастан, — Нарцисса улыбнулась ему особенной, светской улыбкой, после которой сразу перевела взгляд на сестру и слегка кивнула. — Как дела в школе? Сильно напрягают? — Да не то слово, — Рабастан вздохнул с чувством глубокой, вселенской усталости. — Единственные выходные, и то занят бываю. — Сочувствую, — Нарцисса покачала головой, но в её голосе слышалось искреннее участие. Белла, которая уже успела схватить меню и делала вид, что изучает его с невероятным интересом, оторвалась от пергамента. — Хватит вот это вот, своё, — она показала жестом на их диалог. — Звала-то зачем? Нарцисса напряглась. Её пальцы сжали край стола. — Драко переживает из-за этих соревнований... — начала она, и в голосе появились нотки, которые появлялись у неё, когда речь заходила о сыне. — А ещё Люциус давит на него. Ты же знаешь. Говорит, что если он опозорит семью.. — А именно его... — То сам будет виноват, — закончила за неё Белла. — Ты не понимаешь! — Нарцисса повысила голос, и в нём послышалась боль. — Он обвинит меня. Скажет, что я не занималась, что наш сын слабый из-за меня. Возненавидит меня. Она опустила голову, теребя перчатки — дорогие, кружевные, которые она нервно сжимала. Беллатриса подняла бровь и усмехнулась. — Мерлин! 1997 год, а мужчины всё не могут определиться, за что еще можно ненавидеть женщин. — Я серьёзно, — Нарцисса подняла на неё глаза. — Ты же знаешь его воспитание. Всё на мне. — Ах да, — Белла театрально откинулась на спинку стула. — Зато вся похвала Люциусу. "Это я занимался", "этому я его научил". Она изобразила его голос — надменный, с лёгкой растяжкой гласных. Рабастан прыснул, но, заметив взгляд Нарциссы, тут же сделал серьёзное лицо. — Так что ты хочешь? — Белла стала серьёзнее. — Рабастан, дорогой, — Нарцисса повернулась к нему, и в её голосе появилась особенная, просительная нотка, от которой трудно было отказаться. — Можешь помочь Драко? В любое свободное время, позаниматься с ним... Рабастан покосился на Беллатрису. — Не смотри на меня, — улыбнулась та. — Я в этом не участвую. Рабастан замялся, почесал затылок. — Эм... ну как-то неловко... — А я жила в такой семье... — пожала плечами Белла. Нарцисса, недолго думая, кинула в неё перчатку. Белла поймала её ловко, даже не взглянув. — Ну, если только поздно вечером... — сдался Рабастан. — Да! — Нарцисса просияла. — Он согласен. — И место ещё надо, но с этим думаю решу, — Рабастан поднял палец, придавая себе строгий вид. — И щадить я его не буду! Никаких жалоб — иначе я знаю... — он покосился на Беллу. — Она рассказывала, что он... Беллатриса закрыла лицо рукой. — В общем, — Рабастан взял себя в руки, — Решу. И чтобы он был собран и готов. Без слёз и без мамочки. — Спасибо, Рабастан, — Нарцисса выдохнула с таким облегчением, будто с её плеч сняли тонну. — Да не за что, наверное... — он улыбнулся, но улыбка вышла растерянной. Беллатриса тем временем подозвала официанта и заказала виски. Нарцисса заметила это и тут же напряглась. — Ты что пьёшь? — Я ещё и в туалет хожу, Цисси, — невозмутимо ответила Белла. — Я имею в виду... всего лишь час дня. Беллатриса пожала плечами. Ей было всё равно. — Твоё дело, — вздохнула Нарцисса, понимая, что спорить бесполезно. Принесли виски. Беллатриса залпом выпила половину. Горечь обожгла горло, но не принесла облегчения. Она вздохнула — тяжело, протяжно, будто пыталась выдохнуть из себя всё, что накопилось. Рабастан что-то говорил Нарциссе, они обсуждали какие-то детали, условия, время — но Белла уже не слушала. Она снова ушла в себя. В то место, где шёл дождь. Где она стояла под ливнем, смотрела в глаза и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Где всё могло быть иначе. Где один шаг — и всё пошло бы по-другому. Где она могла сказать. Или не сказать. Где могла позволить себе быть слабой. Или сильной. Где могла наконец перестать притворяться. Но уже есть как есть. Она сделала ещё глоток. Виски обжигал, но не согревал. Беллатриса резко встала из-за стола, даже не глядя на удивлённые лица Рабастана и Нарциссы. — Ты куда? — спросил Рабастан, но она уже не слышала. Её каблуки звонко стучали по грязному полу трактира, и она шла, не разбирая дороги, в ту самую сторону, где, как она помнила, здесь когда-то была уборная. Ей нужно было умыть лицо. Почему-то её бросило в жар. Странно. Обычно ей было холодно — всегда, везде, даже у камина. А сейчас внутри разливалось какое-то липкое, непонятное тепло, от которого хотелось снять мантию, расстегнуть воротник, смыть с себя всё это. Она зашла в уборную и поморщилась. Здесь было грязно, неуютно. Плитка на стенах потрескалась, из крана капала ржавая вода, и зеркало над раковиной было в мутных разводах, как будто кто-то пытался стереть своё отражение, но бросил на полпути. Она открыла кран. Холодная вода побежала по пальцам, и Беллатриса наклонилась, собираясь умыться. Сзади скрипнула дверь. Она не обернулась сразу — только замерла, прислушиваясь. Шаги. Лёгкие, почти неслышные. Рядом с ней, у соседней раковины, встала женщина. Примерно её возраста, с простым, невыразительным лицом, в неприметной тёмной мантии. — А я вас знаю! — сказала женщина, и её голос был слишком бодрым для этого места. — Вы Беллатриса Блэк! Беллатриса покосилась на неё — мельком, равнодушно. — Надеюсь, ты не сестра Трелони, — бросила она, возвращаясь к воде. — Что? — женщина на секунду растерялась. — Нет, я Аманда. Она улыбнулась. Улыбка была широкой, почти дружелюбной,но. Что-то в этой улыбке было не так. Что-то в том, как она смотрела — слишком пристально, слишком долго. — Кто такая Трелони? — спросила женщина. — Да так, — Беллатриса выпрямилась, вытирая руки о мантию. — Одна шарлатанка. Она посмотрела на неё в упор. Женщина была странной. Беллатриса не могла объяснить, чем именно, но всем телом чувствовала это. Что-то в её позе, в том, как она держалась, как дышала. Будто старалась... — Я наблюдала за тобой, — сказала женщина, и её голос стал тише, почти интимным. — Похоже, тебе грустно. Может, посидим? Выпьем чего-нибудь? Беллатриса сузила глаза. Она знала, к чему это ведёт. Она шагнула вперёд, сократив расстояние до опасного, и наклонилась к самому уху женщины. — Аманда, — прошептала она, в её голосе зазвенела сталь, — Не советую за мной наблюдать. Она выпрямилась и, даже не взглянув на реакцию, развернулась и вышла. Дверь за ней скрипнула, и в уборной осталась только тишина и звук капающей воды. Аманда стояла у раковины, тяжело дыша. Её лицо, ещё секунду назад такое безмятежное, исказилось. Зрачки расширились, пальцы впились в край кафеля. Она смотрела на дверь, за которой скрылась Беллатриса, и внутри неё клокотала ярость — такая же холодная, такая же липкая, как этот кафель. Она резко сняла с себя чары — и отражение в мутном зеркале изменилось. Черты заострились, глаза стали глубже, и в них горел самый холодный, хищный огонь. Это была не та женщина, которая вошла сюда минуту назад. Это был кто-то другой. Кто-то, кто умел ждать. Умел притворяться. Она смотрела на себя, на своё настоящее лицо, и улыбалась. Улыбка была кривой, злой, почти безумной. Психопатической. Глаза горели торжеством и презрением. — Ну это мы ещё посмотрим, — прошептала она, и её голос был низким . — Ах да!...И что ты мне сделаешь, Блэк? Ведь я уже... Она не договорила. Остановилась на полуслове, будто наслаждаясь этой недосказанностью, будто играла с невидимым собеседником. Улыбка стала шире, и она провела пальцами по стеклу, оставляя мутные следы. Потом развернулась и, исчезла с тихим хлопком трансгрессии, оставив после себя только запах озона и капающую воду.

***

Она сидела в кресле у камина. В руках она держала письмо — тонкий пергамент, исписанный мелким, нервным почерком. Её пальцы сжимали его так, что бумага жалобно хрустела. Глаза бегали по строкам, и с каждым прочитанным словом на лице проступала всё более явная гримаса отвращения. Она скрежетала зубами. Медленно, со вкусом, будто это доставляло ей удовольствие. В дверь постучали. Женщина резко сжала письмо в кулаке, и оно вспыхнуло — зелёным, неестественным пламенем, которое в мгновение ока превратило пергамент в пепел. Она посмотрела на дверь — взгляд был тяжёлым, прожигающим, полным агрессии, которая всегда копилась где-то глубоко и теперь рвалась наружу. Взмах палочки — и дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. На пороге стоял Гилдерой Локонс. Он был бледен — бледнее обычного, — и его руки слегка подрагивали. Он переминался с ноги на ногу, теребя край мантии, и, казалось, собирался с духом, чтобы заговорить. — Мисс... такое дело... — начал он, вздохнул, потом зашагал туда-сюда по комнате, не решаясь поднять глаза. Женщина смотрела на него. С отвращением. Или со злостью. Или с тем и другим вместе — она и сама не разбирала. — Я хотел... — продолжил Локонс. — Круцио! Слово сорвалось с её губ, как удар хлыста. Она даже не встала с кресла — только направила палочку, и Локонса скрутило. Он упал на колени, застонал, затрясся, вцепившись пальцами в каменный пол. Глаза его расширились от боли и ужаса, и в этом взгляде было только одно — чистый, животный страх. Тремор пробежал по телу, губы посинели, и он смотрел на неё так, будто видел саму смерть. Женщина улыбалась. Ей было приятно. Приятно видеть, как такие, как он — кто не умеет правильно и коротко формулировать свои мысли, кто мямлит, кто тратит её время, — корчатся от боли. Таких надо наказывать. Это единственный язык, который они понимают. Она опустила палочку. Локонс остался стоять на коленях, тяжело дыша, дрожа всем телом. По его лбу стекал пот, смешиваясь со слезами, которые он не мог сдержать. — Доброе утро, Локонс, — сказала женщина, и её голос был приторно-сладким, как яд. — Надеюсь, я подружила твой рот с мозгом. Выкладывай. Локонс, шатаясь, поднялся. Он сглотнул, облизал пересохшие губы и, глядя куда-то в пол, начал: — Это ловушка. Мы выяснили. Женщина резко встала. Её лицо перекосилось от злости, но она взяла себя в руки — ровно настолько, чтобы не взорваться сразу. — Значит, найди любого бродягу, дай пару галлеонов, — она повысила голос, и он зазвенел, как натянутая струна. — Но передай Северусу мои слова! Локонс вздрогнул. — А если он откажется? Женщина усмехнулась. Усмешка была кривой, злой, полной презрения. — Тогда он полный идиот, — она посмотрела на Локонса, на его дрожащую фигуру, на его затравленный взгляд, и внезапно закричала: — Вон! Живо вон! Локонс не стал ждать повторения. Он вылетел из комнаты, даже не закрыв за собой дверь, и его шаги затихли в коридоре так быстро, будто за ним гнались дементоры. Женщина осталась одна. Она подошла к окну, за которым расстилался океан — бескрайний, тёмный, с тяжёлыми волнами, которые бились о скалы внизу. Вдалеке небо сливалось с водой, и нельзя было понять, где кончается одно и начинается другое. Она смотрела на эту бесконечность и думала. "С чего бы ему отказываться? От такого не отказываются." Её губы тронула улыбка — которая появлялась, когда она была уверена в своей правоте. Она провела пальцем по стеклу, и тихо, почти беззвучно, рассмеялась. — Не отказываются, — повторила она. — Никто не отказывается! Мне! За окном шумел океан. В комнате догорал камин. И тени плясали на стенах, как будто сама тьма оживала, слушая её приказы.

***

Она спускалась в подвал своего поместья, и каждый шаг отдавался в голове глухим, ритмичным стуком. Настроение было странным — эйфория смешивалась с гневом, удовлетворение с нетерпением. Она улыбалась, но улыбка то и дело сменялась гримасой раздражения. Внизу было светло. Неожиданно светло для подвала. Мягкий золотистый свет струился откуда-то сверху, падал на мраморные полы и белые колонны, создавая иллюзию не подземелья, а роскошной гостиной. Здесь не было сырости, не было запаха плесени. Вместо этого — аромат цветов и чего-то сладкого, почти приторного. Красивые кушетки, хрустальные вазы, шёлковые подушки. И в этом великолепии — они. Спящие. Они лежали неподвижно, на специальных ложах, расставленных по кругу. Каждый — в своём застывшем сне. Их души дышали, сердца бились, но тела было далеко. И над каждым светился призрачный, едва уловимый отсвет — цвет души. У одних он был золотистым, тёплым. У других — тускло-жёлтым, почти белым. У третьих — красным, пульсирующим, как открытая рана. Женщина прошла мимо них, не глядя, и остановилась у дальней кушетки. Нимфадора Тонкс. Новенькая. Её душа мерцала. Меняла цвета — от розового к синему, от синего к зелёному, от зелёного к серому. Но серый был главным. Он пробивался чаще, гасил яркие вспышки, делал свечение тусклым, как старый фонарь, который вот-вот погаснет. Девушка металась во сне — её лицо было напряжённым, веки подрагивали, и женщина смотрела на неё с холодным, почти научным интересом. — Ты решила спуститься, — раздался голос за спиной. Спокойный, мягкий, почти ласковый. — Я бы принёс тебе... К ней подошёл мужчина. Высокий, с правильными чертами лица, в дорогом костюме. Он был красивым — той неброской, опасной красотой, которая не бросается в глаза, но заставляет оборачиваться. Он смотрел на неё с обожанием, но в этом обожании чувствовалась настороженность. Женщина повернулась к нему, и её настроение переменилось мгновенно. — Не учи меня! — рявкнула она, и голос её прозвучал как удар хлыста. Мужчина не отшатнулся, но замер, словно боялся спровоцировать новый взрыв. А она уже улыбалась — широко, сладко, почти нежно. — Я встретилась с Блэк, — сказала она, и в её голосе зазвучало довольство. — Что? — мужчина нахмурился. — Зачем? Она же должна тебя знать... Узнала? — Ты идиот? — снова рявкнула она, и её лицо исказилось злобой. Мужчина замолчал. Тишина повисла в подвале, нарушаемая только мерным дыханием спящих. Женщина смотрела на него, и её глаза горели — то ли гневом, то ли восторгом. Потом она снова улыбнулась. Довольно. Самодовольно. — Я была не в своём образе, — сказала она, и её голос стал тихим, почти шёпотом. — И? — мужчина сделал шаг к ней, не сводя глаз с её лица. — Что ты хотела от неё? Она протянула руку. На её ладони лежал тонкий, почти невесомый волос. Чёрный, блестящий. Она поднесла его к свету, и он засверкал, как драгоценная нить. — Вот это, — прошептала она, и её улыбка расплылась, став почти безумной. Мужчина посмотрел на волос, потом на неё. — И что ты хочешь? Женщина улыбнулась, и в этой улыбке было столько яда, что воздух вокруг, казалось, стал гуще. — Раз у них там всё взаимно, думаю, эта девка вряд ли... — она не договорила, усмехнулась и продолжила, повышая голос: — Поэтому я вступлю в игру лично! Раз вы столько времени не можете придумать ничего нормального! - она снова закричала, и в её крике слышалась истерика и злость. — Она поймёт, — тихо сказал мужчина. — Или Блэк поймает. Женщина подошла к нему вплотную. Её глаза горели. Она улыбалась, и в этой улыбке было что-то жуткое — предвкушение, жестокость, уверенность в своей правоте. — Нужно тихо, — прошептала она, и её голос стал вкрадчивым, почти ласковым. — Осторожно.... Я умею ждать.. Ты знаешь! Мужчина улыбнулся ей в ответ — осторожно, неуверенно. А она сузила глаза. Ярость в них плескалась, смешиваясь с улыбкой, и эта смесь была страшнее любого проклятия. Она повернулась к спящим, провела пальцами по воздуху, словно дирижируя невидимым оркестром. — Скоро, — прошептала она. — Скоро всё изменится Мои дорогие! И она стояла и улыбалась, глядя на своё отражение в хрустальной вазе — искажённое, злое, но такое прекрасное.