Сад каменных снов

Её не отправили в мир маглов. Её отправили в Мунго. Она ещё долго кричала — в голос, до хрипоты, до того, что голос срывался, превращался в беззвучный шёпот, а потом снова возвращался, чтобы кричать дальше. Истерила. Бросалась на стены, царапала дверь, требовала, чтобы её выпустили, чтобы объяснили, кто дал им право. Возмущалась — так громко, что другие пациенты начинали плакать или, наоборот, смеяться в ответ. Но никогда не нарушала обещания. Гриндевальд. Судили её как соучастницу. И она понятия не имела, почему никто не проверил. . Никто не спрашивал. Только слушали чужие слова, верили чужим глазам и ставили печати на бумагах, которые решали её судьбу. Она привыкла. Она была помещена в Мунго под новым именем. Ариана Дамблдор. Имя, которое для неё ничего не значило — пустой звук, чужая жизнь. Но оно нанесло не малую ответственность. Палата для глубоко душевных больных была одиночной. Маленький квадрат с высокими стенами, за которые не перепрыгнуть. Окно под потолком — узкое, как бойница, через которое пробивался серый свет, но никогда — солнце. Её выпускали погулять всего на тридцать минут в день. Остальное время — взаперти. В комнате, которая была меньше, чем её детская спальня в том доме, где она могла бы жить. Меньше, чем кабинет Гриндельвальда, где пахло старыми книгами и опасностью. Меньше, чем клетка для кошки в доме её родителей. Шли годы. Она никогда не унывала. Это было бы слишком просто — сдаться, сломаться, перестать бороться. Она не унывала — она злилась. И эта злость держала её на плаву, не давала утонуть в серой тишине больничных коридоров. К ней приходил врач. Женщина с мягкими руками и усталыми глазами. Она ей нравилась — не как человек, а как возможность. Общение. Кто-то, кто слушает. Казалось, что её понимают. Казалось, что в её словах есть смысл. Но нет. Всё, что она говорила, записывали в толстую тетрадь. Всё — для отчёта. Для диагноза. Для заключения. Хотя в этой ситуации разве было важно? Ей хотелось любого общения. Хотя бы слова. Хотя бы взгляда без жалости и без страха. Визиты были разрешены. Письма, посылки — тоже. Она пыталась писать тем, кто когда-то называл себя её родителями. Братьям. Даже дальним родственникам, чьи имена помнила из случайно услышанных разговоров. Ответ никогда не поступал. Иногда в гневе она громила всё в своей маленькой комнате. Срывала простыни, швыряла подушку в стену, била кулаками по матрасу, пока костяшки не начинали кровоточить. Ей хотелось выпустить магию — ту самую, неконтролируемую, дикую, которая когда-то пугала всех. Она не понимала, почему не может. Почему руки остаются пустыми, почему воздух не дрожит, почему ничего не происходит. Её запечатали? Или она са себя запечатала, слишком долго подавляя то, что было внутри? Гриндевальд. А иногда она рвала волосы на затылке — там, где никто не видел, — и вспоминала единственного, кто её любил. Его лицо, его голос, его шёпот: "Не переживай, мой ангел. Я этого не допущу". И это не было отчаянием. Это была боль. Глубокая, острая, незаживающая. Он был для неё всем. А она… она даже не смогла его удержать. И она не знала, почему не может убить всех и выйти из этого. Почему не может взорвать эти стены, пробить потолок и уйти туда, где её никто не найдёт. Ведь его уже давно нет. Надеяться не на что? Она сидела на кровати, поджав колени, и смотрела в серое окно. За ним была свобода. Но она была так же далека, как и он. Она не знала, сколько ещё продлится это заточение. Но знала одно: если когда-нибудь она выйдет отсюда — мир заплатит. За каждую минуту, за каждую слезу, за каждую каплю крови, которую она выплакала в одиночестве. Она не унывала. Она ждала. В один из дней к ней пришёл доктор. Тот самый, с мягкими руками и усталыми глазами, который всегда что-то записывал в свой блокнот. — Привет, Ариана, — сказал он, присаживаясь на стул у двери — подальше, на безопасном расстоянии. Он уже знал, что близко подходить нельзя. Ариана покосилась на него. Не ответила. Сидела на кровати, поджав колени, и смотрела в стену. — Я много раз говорила, — наконец произнесла она, не поворачивая головы, — Мне не комфортно. — Да, прости… — доктор замялся, перебирая пальцами край блокнота. — Мэри? Она кивнула. Один раз. Резко. — Мэри, — повторил доктор, записывая что-то у себя. — У тебя успех. Нет никаких вспышек агрессии. Знаешь, многие сквибы… они могут жить среди нас. Мы не осуждаем. То есть… это вполне нормально. — Мне простят то, что я якобы сделала? — спросила Ариана, и её голос был тихим, почти безжизненным. Доктор опустил голову. — Вас будут судить. — За что? — Ариана резко повернулась к нему, и её глаза горели. — Я не могла это совершить! Я не могла кого-то пытать! Она взорвалась. Голос сорвался на крик, и этот крик эхом разнёсся по маленькой, душной палате. Доктор встал, протянул руку, чтобы коснуться её плеча, успокоить. — Не касайтесь меня! — закричала Ариана, отшатнувшись. — Никогда! — Ладно, хорошо, — доктор отступил, поднимая ладони. — Успокойся. — Я спокойна! — заорала она, и в этом крике было столько бешенства, что стены, казалось, содрогнулись. Доктор смотрел на неё осуждающе — тем особенным взглядом, который она уже научилась распознавать. Взглядом человека, который делает выводы, который записывает, который решает её судьбу, даже не спрашивая. Он что-то быстро застрочил в блокноте. — Что ты там записываешь, сука? — прошипела Ариана, спрыгивая с кровати. Она пнула блокнот с его колен — резко, со всей силы, так, что он отлетел к стене, а ручка покатилась по полу. — Я сейчас тебе рожу испишу! — заорала она, сжимая кулаки. Дверь распахнулась. В палату вбежали двое санитаров — крепкие, высокие, привыкшие к таким сценам. Они молча взяли доктора под руки и вывели, даже не дав ему поднять блокнот. Ариана осталась одна. Она стояла посреди комнаты, тяжело дыша, и её руки дрожали. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их. — Я спокойна! — закричала она в закрытую дверь. Она опустилась на колени, закрыла лицо руками и завыла — глухо, отчаянно, как раненый зверь. Её тело сотрясалось от рыданий, но никто не пришёл. Никто не услышал. Она знала — они запишут это как очередную вспышку. Как доказательство её безумия. Как оправдание для того, чтобы держать её здесь ещё дольше. Она подняла голову и посмотрела на серое окно. За ним был мир, который не хотел её знать. Мир, который придумал для неё преступления, которых она не совершала? Или? — Я не сумасшедшая, — прошептала она в пустоту. — Это вы все сошли с ума. В те дни, когда по выходным они обедали всем корпусом, для неё это было развлечением. Единственным. Тем, что помогало, как она думала, не сходить с ума окончательно. Большой, светлый зал — светлым он казался только по контрасту с её маленькой, душной палатой. Длинные столы, пластиковые подносы, запах варёной каши и дезинфекции. И они — такие же потерянные, как и она, но по-другому. Здесь возникали разные ситуации. И Ариана научилась их создавать. — Эй, Бетти, — окликнула она девушку, сидящую напротив. Та ковыряла ложкой кашу и смотрела в одну точку. — Знаешь… я слышала, что Арнольд всем рассказывает, что у тебя лобковые вши? Бетти подняла голову. Её глаза, обычно пустые, вдруг вспыхнули. — Что? — переспросила она, и в голосе зазвенело возмущение. — Не может быть! — Бетти вскочила, едва не опрокинув поднос. — Мы встречаемся! Она запустила в Ариану комком каши. Ариана ловко поймала его прямо в ладонь, усмехнулась и сжала — каша потекла между пальцев. — Но тогда откуда я знаю подробности… — Ариана выгнулась, изобразив на лице нечто похожее на невинное любопытство, и понизила голос до заговорщического шёпота: — Ты очень любишь, когда тебе… — Прекрати! — Бетти залилась краской, её кулаки сжались. — Извини, детка, — Ариана развела руками, разбрызгивая кашу. — Просто это он мне сказал. — Тебе? — Бетти перевела взгляд на Арнольда, который сидел в другом конце стола и мирно ел, не подозревая о буре. — Он? — Конечно, — Ариана кивнула, и её голос стал ещё слаще. — Он всё рассказывает мне. Бетти сжала ложку. Схватила свою порцию каши, подошла к Арнольду и, не говоря ни слова, перевернула тарелку ему на голову. Горячая каша потекла по его лицу, по плечам, за воротник. Арнольд замер, а потом заорал. Бетти стояла над ним, тяжело дыша, и её глаза горели праведным гневом. Остальные пациенты — те, кто ещё мог что-то воспринимать, — начали ликовать. Кто-то захлопал, кто-то засмеялся, кто-то просто закричал от восторга. Санитары бросились разнимать, но было уже поздно — каша на голове, слёзы обиды, смех безумцев. Ариана смотрела на это как на отдушину. Ей было приятно. Не от того, что кто-то страдал. От того, что она могла управлять. Что её слова могли разрушить чужой маленький, хрупкий мир, где Бетти верила, что её любят. Она откинулась на спинку стула, сложила руки на груди и улыбнулась. Это была её игра. Единственная, которая осталась. В один из таких дней к ней пришёл посетитель. Это было очень редко — а вообще, никогда. Её никто не навещал. Никто не знал. Никто не хотел знать. Дверь открылась, и в палату вошёл кто-то. Этот кто-то выглядел так, будто не имел никакого отношения к этому месту — прямая спина, чистая мантия, взгляд человека, который привык, чтобы его слушали. Посетитель встал посреди комнаты, огляделся с лёгкой брезгливостью. Ариана сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела исподлобья. — Здравствуй! — раздался голос. Ариана усмехнулась. — Привет. Она спустила ноги с кровати, не торопясь, и, не спрашивая разрешения, уселась в кресло рядом — в кресло, которое обычно занимал доктор. Устроилась в нём нахально, почти вызывающе. — Извини за манеры, — бросила она, не глядя на гостя. — Когда живёшь здесь, как-то не до реверансов. — Понимаю, — ответили ей спокойно. Ариана наконец повернулась. Взгляд был цепким, сканирующим. Она смотрела на лицо, на руки, на то, как держится посетитель. — Что тебе? — спросила она. Гость не отвёл взгляда. — Пришёл спросить, нужно ли тебе что-то. Мог бы помочь. Ариана усмехнулась — криво, с вызовом. — Принеси мне магнитофон и кассету. "Bertha tillman - Oh My Angel ". — Не знаю, насколько это возможно, — ответили ей, и в голосе не было отказа, только раздумье. — Но ладно. Она усмехнулась. Что-то в этой усмешке было хищным, довольным. Она поняла — этот человек может быть ей полезен. Не просто так пришёл. Не просто так смотрит. Тот, кто ей, возможно, понадобится.

***

Её выписали из больничного крыла. Наконец-то. Джинни шла рядом, поддерживая под руку — скорее для вида, потому что Гермиона чувствовала себя уже почти нормально. Но подруга не отпускала, и это было даже приятно. — То есть серьёзно… — протянула Джинни, и в её глазах горел тот самый огонёк, который появлялся, когда она слышала что-то невероятное. — Блин, я в шоке. — Эй, — Гермиона оглянулась по сторонам, понижая голос. — Я не думаю, что она хотела бы, чтобы я об этом говорила. — Хвост, — выдохнула Джинни и засмеялась. — У неё был хвост! Представляешь? Кошка с хвостом, а не Блэк. Гермиона толкнула её локтем, но без злости. — Да ладно, — Джинни отмахнулась. — Кому я скажу? Только тебе. — Не знаю, — Гермиона покосилась на неё. — Ты общительная. — Это не серьёзно, — Джинни махнула рукой. — Вообще, классно, что завтра бал. А ведь понедельник… в общем, я… я… — она запнулась и вдруг спросила в лоб: — Ты идёшь в том платье, что Блэк подарила? — Да с чего ты взяла, что это Блэк? — Гермиона нахмурилась. — Кстати, она ответила, что нет! — Врёт, — Джинни кивнула, будто всё уже решила за неё. — И с чего бы ей признаваться? Там такие стихи… ну, это как бы… это не Виктор. — Не она это! — отрезала Гермиона, но в голосе не было уверенности. — Ну да, это Виктор, — Джинни скрестила руки на груди, прищурилась. — Сама-то веришь? — Ну, как вариант… — протянула Гермиона. — А ты спросила его? — не унималась Джинни. — Ну… не то чтобы… — Вот именно! — перебила Джинни, торжествуя. — Потому что внутри ты сама не веришь. И знаешь что? Это она. — Я хочу, чтобы это была она, — тихо сказала Гермиона. — Но… — Без всяких "но", — отрезала Джинни. — Ставлю все свои… — Вот давай без ставок, — закатила глаза Гермиона. — Тем более у тебя ничего нет. — Могло бы быть, — усмехнулась Джинни. — Гарри — обеспеченный парень. Гермиона закатила глаза и зашагала вперёд, оставив подругу с её теориями. — Ты просто не хочешь признавать очевидное! — крикнула Джинни ей в спину. Гермиона не ответила. Она шла и улыбалась — сама не заметив. Потому что, может быть, Джинни и права. Может быть, это действительно была Блэк. И может быть, это было самое лучшее, что с ней случалось. Даже если она боялась в этом признаться. Даже себе.

***

— Рабас, ну тебе это не идёт, — сказала Беллатриса, разглядывая Рабастана в зеркале. — И я рядом с тобой в этом даже не появлюсь. — Стесняешься меня, — усмехнулся Рабастан, крутанувшись перед зеркалом. На нём был кричаще-красный костюм, который, казалось, светился в полумраке комнаты. — Статус… В этом да, стыдно, в первую очередь, самому... — парировала Беллатриса, не скрывая усмешки. Рабастан закатил глаза и начал стягивать с себя красное безобразие. — А Том в чём будет? — Как всегда, классика, — пожала плечами Беллатриса. — И тебе советую. — Ну, это же скучно, — он сел на стул, скидывая пиджак. — Ну, хотя бы не стыдно, — отрезала Беллатриса, поправляя своё платье — фиолетовое, переливающееся, с открытой спиной и глубоким вырезом. — Клянусь, найду себе того, кому будет не стыдно появляться со мной с моими классными костюмами! — воскликнул Рабастан, театрально воздев руки к потолку. Беллатриса похлопала его по плечу с видом старшей сестры, которая снисходительно относится к детским выходкам. — Ты этого заслуживаешь. Рабастан натянул классическую чёрную мантию, одёрнул её и повернулся к ней. — Да! Кстати, ты в чём? В этом? Фиолетовый… неожиданно для тебя. Беллатриса пожала плечами, не глядя на него. — Решила… — Нарцисса скажет — слишком откровенно, — усмехнулся Рабастан. — А я тоже всё спрашиваю, какими бальзамами пользуется Люциус. Ответов нет, — Беллатриса скривилась, и Рабастан закатил глаза, усмехаясь. Он вдруг присел на край кровати и стал серьёзным. Очень серьёзным. Так, что Беллатриса насторожилась. — А ты бы смогла так… — начал он, глядя куда-то в сторону. — Как? — Беллатриса нахмурилась, чувствуя, что разговор поворачивает куда-то не туда. — Как она, — тихо сказал он. — Как она что? — Беллатриса скрестила руки на груди. — Будь более внятным. — Несмотря на все насмешки, принимать и любить человека, — Рабастан поднял на неё глаза. — Это ведь сложно… Беллатриса замерла. Сначала просто смотрела на него — долго, пристально. Потом ответила: — Да. Голос был серьёзным, без тени привычной насмешки. Она смотрела ему прямо в глаза, и в этом "да" было столько всего — и вызов, и согласие, и какая-то усталая, взрослая правда. Рабастан молчал, не сводя с неё взгляда. — А теперь, — Беллатриса резко сменила тон, встряхнула головой и указала на кучу одежды, разбросанную по её кровати, — Если ты не встанешь с моих платьев, я сейчас превращу тебя в диван! Рабастан вздрогнул, подскочил, оглянулся — и правда, сидел на краю, где лежало её фиолетовое платье. Он быстро встал, отряхнулся. — Ну, и чего ты злишься? — пробормотал он, но в его голосе уже не было прежней серьёзности. — А ты не спрашивай глупостей, — буркнула Беллатриса, поправляя платье, но уголки её губ дрогнули. Они переглянулись. Рабастан улыбнулся — мягко, по-дружески. Беллатриса отвернулась, но в её взгляде, брошенном в зеркало, мелькнуло что-то — то ли смущение, то ли благодарность. — Ладно, — сказал Рабастан, направляясь к двери. — Классика так классика. Но пенсию мне потом будешь платить за испорченную психику. — Иди уже, — отмахнулась Беллатриса. — И захлопни дверь. Он вышел. Беллатриса осталась одна. — "Сложно", — прошептала она, передразнивая Рабастана. — Сложно ему. Она провела рукой по платью, разгладила невидимую складку и, вздохнув, начала собираться на бал. Мысли были далеко. Очень далеко. И очень близко.

***

Её ждал возле гостиной Виктор. Она вышла в платье — небесно-голубом, переливающемся магией. Ткань струилась при каждом шаге, меняя оттенок от бледной лазури до глубокого сапфира, будто в подол вплели кусочек летнего неба. Воротник был скромным, но открытые плечи и тонкие бретели придавали наряду лёгкость, а серебристые искры, рассыпанные по юбке, вспыхивали при каждом движении, как настоящие звёзды. Виктор ахнул. Стоял, раскрыв рот, и смотрел на неё так, будто видел впервые. Гермиона подумала: " Ну точно не он…" — Ты… ты просто восхитительна! — выдохнул он наконец. — Спасибо, — ответила Гермиона, чувствуя, как щёки теплеют. — Как голова? Не кружится? — Виктор шагнул ближе, заглядывая в глаза. — Я спрашивал миссис Поттер, она сказала, такое может быть. И вообще, сильно тебе нельзя сегодня уходить в отрыв. Ну знаешь как тогда... Гермиона усмехнулась. — Я не собиралась. Не переживай. — А с кем Рон идёт? — вдруг спросил Виктор, и в его голосе послышалось лёгкое любопытство. — Вроде бы он позвал Падму Патил, — Гермиона удивилась вопросу. — А что? — Не знаю, — Виктор пожал плечами, беря её под руку. — Я думаю, ты ему нравишься… Они пошли по коридору. Вокруг было много людей — все нарядные, праздничные, смеющиеся. Девочки в пышных платьях, мальчики в строгих мантиях и смокингах, и этот шум, этот гул голосов, звон бокалов, запах духов и ёлки — всё смешалось в один радостный, предвкушающий коктейль. — Я думаю, я знаю, — тихо сказала Гермиона. Виктор усмехнулся. — Мне стоит волноваться? Гермиона усмехнулась в ответ. — Насчёт него… нет. Виктор посмотрел странно — в его взгляде мелькнуло что-то, от чего он промолчал. Большой зал сегодня был неузнаваем. Он превратился в настоящий ледяной дворец — под потолком парили тысячи зачарованных снежинок, которые таяли, не долетая до голов, и рассыпались серебряной пылью. Колонны были увиты гирляндами из остролиста и омелы, а в воздухе разливался аромат корицы, имбиря и мандаринов. За длинными столами, накрытыми белыми скатертями, уже сидели гости — преподаватели в своих лучших мантиях, ученики в бальных нарядах, приглашённые гости. Гермиона сразу заметила Невилла и Пэнси. Они сидели рядом — Пэнси в тёмно-зелёном бархатном платье с открытой спиной, Невилл в строгом чёрном костюме, который сидел на нём непривычно, но даже шёл. Пэнси что-то говорила ему на ухо, и Невилл краснел, но не отводил взгляда. Гермиона улыбнулась — они выглядели… мило. — А я думал, он встречается с той блондинкой… ну, которая… — начал Виктор. — А я думала, ты не сплетничаешь, — усмехнулась Гермиона. Виктор возмущённо посмотрел на неё. — Шучу, — она толкнула его локтем. — На самом деле я тоже так думала. Виктор усмехнулся. — Не предлагаю тебе выпить…Поэтому сок? Воду? Гермиона покачала головой. — Думаю, сок. — Секунду! — Виктор кивнул и отошёл к столу с напитками. Она начала искать Блэк. И нашла. Беллатриса стояла у дальней колонны, рядом с министром Томом Реддлом и Рабастаном. На ней было фиолетовое платье — глубокого, почти ночного оттенка, переливающееся в свете свечей. Ткань облегала каждый изгиб, открывала плечи и ключицы, а разрез сбоку открывал длинную ногу при каждом шаге. Волосы были распущены, и в них мерцали крошечные бриллиантовые заколки. Она была… Гермиона забыла, как дышать. Виктор вернулся с двумя стаканами сока. — О! Она опять слишком… громкая. — Наверное, — выдавила Гермиона, не сводя глаз с Блэк. К ним подбежала Джинни — раскрасневшаяся, с выбившейся прядью из причёски. — В общем, скоро приедет группа выступать! Я всё узнала! — Блин, у меня и так голова кружится, — простонала Гермиона. — Можем медленные только танцевать, — предложил Виктор. — Ты видела, с кем Невилл? — воскликнула Джинни. — Такое сложно не увидеть, — усмехнулась Гермиона. — Малфой подозрительно один. И подозрительно тихий, — Джинни ткнула в угол, где Драко сидел за столом, один, с бокалом в руке, и смотрел куда-то в пространство. — Ну и ладно, — пожала плечами Гермиона. — Девушки, ну вы пока тут… а я отойду, — сказал Виктор и, не дожидаясь ответа, скрылся в толпе. — Блэк шикарна, да? — тут же спросила Джинни, как только он отошёл. Гермиона вздохнула. — Как и всегда… — Мне интересно, с кем она? — Джинни прищурилась, глядя на компанию у колонны. — Возле неё Рабастан, Реддл и ещё этот Барти Крауч… Он прямо вокруг неё вьётся. — Я уже не знаю, честно, с кем она, — Гермиона покачала головой. — Может, не с кем… — улыбнулась Джинни. — А может, со всеми сразу. — Не смешно, — нахмурилась Гермиона. — А кто смеётся? — парировала Джинни. К ним подошёл Гарри, запыхавшийся, с раскрасневшимися щеками. — Вы видели, с кем пришёл Невилл? — Это сложно не видеть, — хором ответили девушки. — А чего Рон такой хмурый сидит? — спросила Гермиона, кивнув в сторону стола, где Рон мрачно ковырял десерт, а Падма рядом с ним пыталась завязать разговор. Гарри нахмурился. — Не знаю… Заиграла динамичная музыка, и Джинни, недолго думая, утащила Гарри в центр танцпола. Гермиона осталась наблюдать. Зал бурлил. Профессор Флитвик, в крошечном смокинге, танцевал с мадам Хуч, которая была в длинном алом платье и, кажется, наступила ему на ногу не меньше трёх раз. Профессор Стебль, в платье цвета болотной тины, стояла у стены с бокалом и смотрела на всех с подозрением, будто ожидала, что кто-то начнёт воровать её кактусы. Сивилла Трелони, закутанная в палантин из перьев, предсказывала кому-то из студентов скорую гибель, но те лишь отмахивались. Амбридж в своём розовом безобразии пыталась делать вид, что ей интересно, но её маленькие глазки бегали по залу в поисках нарушителей. Каркаров, в расшитой золотом мантии, кружился с дамой, но его взгляд то и дело падал на преподавательский стол, где сидел недовольный Люциус Малфой, поправлявший причёску каждые пять секунд. Нарцисса Малфой, в платье цвета слоновой кости, сидела рядом с Люциусом и делала вид, что не замечает его постоянного ёрзанья. А вот Барти Крауч-младший, в идеально сидящем смокинге, буквально вился вокруг Блэк. Он приносил ей бокалы, что-то говорил на ухо, и она иногда усмехалась, но смотрела сквозь него, будто его не было. Гермиона стиснула зубы. — Сейчас будет медленная музыка, — раздался голос Виктора, который незаметно подошёл сзади. — Предлагаю танцевать. К ним подлетела Рита Скитер — в золотом платье, с фотоаппаратом, который она нацелила прямо на них. — Как это мило! — пропела она. — Два соперника, две школы, но одна юная любовь! Виктор фыркнул, схватил Гермиону за руку и увёл подальше от назойливой журналистки. — Извини, — пробормотал он. — Не люблю, когда лезут в душу. — Я заметила, — усмехнулась Гермиона. Заиграла медленная, тягучая мелодия. Виктор пригласил её, положив руку на талию, и они закружились в танце. Гермиона старалась смотреть на него, но взгляд то и дело ускользал туда, где у колонны стояла Блэк. Она пила вино — медленно, почти лениво, и смотрела куда-то в сторону. Но когда их взгляды пересекались — на секунду, на полсекунды, — Блэк тут же отводила глаза. Делала вид, что разглядывает потолок, или собеседника, или бокал в своей руке. Гермиона чувствовала, как внутри разливается тепло. Не от танца. Не от музыки. От того, что она знала — Блэк смотрит.

***

Большой зал гудел, как растревоженный улей. Беллатриса стояла у колонны, прижимая к губам бокал с вином, и смотрела на эту суету. — Я тебе говорю уже давно, — Том стоял рядом, поправляя манжеты, и говорил с той особенной, менторской ноткой, от которой Беллатрису подташнивало, — Тебе надо общаться с ними. — О чём? — она даже не повернула голову. — Да о чём угодно! — Том повысил голос, но тут же сбавил, заметив, что кто-то из гостей обернулся. — Или ты каким методом собралась выяснять, кто из них замешан? Будешь сидеть в углу и сверлить взглядом? Беллатриса закатила глаза — так демонстративно, будто хотела, чтобы он увидел это даже спиной. В этот момент к ним подошёл Барти Крауч-младший. Он был в идеальном смокинге, с бабочкой и начищенными туфлями, и улыбался той особенной, масляной улыбкой, которая появлялась у людей, считающих себя неотразимыми. — О, Барти! — Том изобразил радушие. — Как ты? — Как всегда, всё отлично, — Барти перевёл взгляд на Беллатрису. — Чем это ты обижаешь эту симпатичную даму? Или почему она так тяжко вздыхает от тебя? Том лишь усмехнулся. — Её сложно обидеть, поверь. — Вина? — Барти протянул руку к бокалу Беллатрисы. — Вообще не помешало бы, — буркнула она, допивая остатки. — Один момент, — Барти развернулся и направился к столу с напитками. Рабастан, стоявший чуть поодаль, покачал головой. — Он время зря не теряет. Ни там, ни здесь. — Тебя это тоже касается, — заметил Том. — Вы вечно трётесь вместе, поэтому другие и сами к вам не подходят. — И что ты хочешь? — Беллатриса скрестила руки на груди. — Чтобы я с Трелони чаи пила, а она мне по ним гадала? "Дорогая, я вижу в вашей чашке что-то мутное… возможно, это ваше будущее"? Том прыснул, но быстро взял себя в руки. — Да что ты привязалась к ней? — Потому что она… — начала Беллатриса, но Том перебил: — Вот значит, и займись ею! Пей чай, слушай про мутное будущее. К ним вернулся Барти с бокалом вина, протянул его Беллатрисе и, чуть склонив голову, произнёс: — Ты сегодня прекрасна. Но ты ведь и так знаешь. Беллатриса лишь кивнула, принимая бокал, и сделала глоток. Вино было терпким, горьковатым, но она почти не чувствовала вкуса. Она перевела взгляд на танцпол и сразу же нашла её. Гермиона стояла в компании Виктора, и тот что-то говорил ей, наклонившись к уху. Она улыбалась — этой своей светлой, открытой улыбкой, от которой Беллатрису передёргивало. "Пришла с ним. Ещё и танцевать будет. А как он… вообще посмел её позвать?" Она не заметила, как Том отошёл куда-то с Барти, и вздрогнула, когда рядом раздался голос Рабастана. — Что? — спросила она, поворачиваясь. — Дорогое на ней платье, говорю — Рабастан кивнул в сторону Гермионы. — Неужели Виктор такие дорогие подарки дарит? — Зачем это нас должно волновать? — отрезала Беллатриса, но внутри всё закипело. Рабастан пожал плечами. — Руди не успокаивается насчёт Арианы. — Как у него с допросом Аберфорта? — Он лишь поговорил. Неофициально. Зашёл выпить к нему, — Рабастан говорил тихо, косясь на соседей. — Но ничего интересного. Не думаешь, что наш директор может что-то знать? — он кивнул в сторону Дамблдора, который о чем-то оживлённо беседовал с Слизнортом. — Что-то может, — Беллатриса пожала плечами. — Но насколько это по нашей части? — Хочу лично сходить к ней, — сказал Рабастан. — К Ариане. — И что ты хочешь увидеть? То, чего Руди не видел? — Поговорить, — Рабастан настаивал. — Пока что это одна из каких-то… — Она сквиб, — отрезала Беллатриса. — О чём с ней говорить? — А если нет? — И зачем ей скрывать и представляться сквибом? — А вот это уже интересно было бы узнать, будь оно так, — Рабастан многозначительно поднял палец. Беллатриса не ответила. Она смотрела на танцпол, где Гермиона и Виктор кружились в медленном танце. Его рука лежала на её талии, она улыбалась ему, и эта улыбка была такой… чужой. Не для него. Беллатриса знала это. Но всё равно бесилась. Рабастан проследил за её взглядом и, кажется, понял, что именно её напрягает. — Пойду подышу, — сказала Беллатриса, резко отставляя бокал. — Здесь душно. — Да вроде нет, — удивился Рабастан. Но Беллатриса уже выходила из зала, и её каблуки звонко стучали по каменному полу, отмеряя шаги к выходу. Ей нужно было на воздух. Нужно было подальше от этой музыки, от этих улыбок, от того, как Гермиона смотрит на другого. Она вышла в коридор, прислонилась к холодной стене и закрыла глаза. Внутри всё кипело. Она не знала, что с этим делать. Не знала, как перестать думать о ней. Не знала, как перестать ревновать.

***

Гермиона отошла от танцев с Виктором — нужно было освежиться, проветрить голову, которая шла кругом от музыки, смеха и мелькающих масок. Она вышла в пустой коридор, и первое, что она увидела, — Беллатрису Блэк. Та стояла у высокого окна, прислонившись к подоконнику, и смотрела куда-то в темноту. Такая красивая. И такая одинокая — посреди этого праздника, посреди этих людей. Гермиона подошла. — Скрываетесь? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал легко. Блэк обернулась. Её глаза — тёмные, глубокие — смотрели удивлённо. Будто она не ожидала, что кто-то подойдёт. Или будто не ожидала, что подойдёт именно она. Гермиона смутилась под этим взглядом. Щёки вспыхнули, и она опустила глаза, но тут же взяла себя в руки. — Извините, — сказала она. — Я имею в виду… вы одна и… — Зато ты нет, — перебила Блэк, и её голос был ровным, почти ледяным. Гермиона нахмурилась. — Иди к своим друзьям, — Блэк кивнула в сторону зала, где Рон изображал какие-то немыслимые танцы с Дином, а Джинни и Гарри смеялись, глядя на них. — Вон они. — Какая разница, — выдохнула Гермиона. Блэк уже зашагала прочь, не сказав больше ни слова. Её каблуки звонко стучали по каменному полу, и в этом звуке было что-то окончательное. Гермиона зашагала за ней. Нагнала. Схватила за руку. Блэк резко откинула её руку от себя, и ладонь Гермионы ударилась о холодную каменную стену. Гермиона поморщилась от боли. Блэк остановилась. Посмотрела. — Я просто хотела сказать спасибо, что вы пришли ко мне тогда… — тихо сказала Гермиона, потирая ушибленную руку. — Но… — Пожалуйста, — Блэк отвернулась. — Это входит в мои обязанности. Гермиона почувствовала, как внутри закипает злость. На Блэк — на её холодность, на эту вечную маску, которую она надевала, когда хотела оттолкнуть. — Вы можете хоть минуту быть не такой сукой? — выпалила она. Блэк удивлённо посмотрела на неё. В этом взгляде было что-то — растерянность? Или интерес? Злость? — Это ваше платье на мне и… — начала Гермиона. — Гермиона Грейнджер, — перебила Блэк, и её голос стал насмешливым, почти театральным. — Которую дисквалифицировали, но она пришла со своим соперником Виктором Крамом. — Это ещё к чему? — Гермиона топнула ногой. — Дорогая, не злись так, — Блэк притворно вздохнула, будто играла роль. — Я понимаю ваши игры с… — Какие игры? — Гермиона скрестила руки на груди. — У меня нет времени на тебя. — Неужели вы уйдете! — выкрикнула Гермиона. — Вы всегда так уходите! Она схватила Блэк за руку — крепко, почти отчаянно. Блэк смотрела на её руку, потом на неё. В её глазах мелькнуло что-то — не гнев, не раздражение. Что-то другое, чего Гермиона не могла прочитать. — Зачем ты меня касаешься? — тихо спросила Блэк. — Я тебе разрешила, разве? — Какая честь… — прошептала Гермиона. И, не думая, не размышляя, не давая себе времени на страх, она потянулась к Блэк, взяла её лицо в ладони и поцеловала. Это был не тот неловкий, быстрый поцелуй в щёку, который ей подарила лже-Блэк. Это было совсем другое. Губы Гермионы встретились с губами Беллатрисы — и мир взорвался. В первый миг Блэк замерла, будто её ударило током. Её тело напряглось, дыхание перехватило. Но Гермиона не отступила. Она чувствовала, как под её пальцами бьётся чужой пульс — быстрый, неровный, такой же бешеный, как у неё самой. Тепло губ Блэк было обжигающим, и в этом тепле растворялось всё — обида, страх, неуверенность. А потом Блэк ответила. Сначала неуверенно, будто пробуя. Её губы дрогнули, приоткрылись, и Гермиона почувствовала её дыхание — горячее, с нотками вина и той самой вишни, которая сводила с ума. Рука Блэк скользнула на талию Гермионы, пальцы впились в ткань платья, притягивая ближе, и Гермиона ощутила, как её собственное тело выгибается навстречу, как грудь касается груди, как жар разливается от живота к бёдрам, заставляя колени дрожать. Поцелуй углубился. Блэк вела — нет, скорее они вели друг друга, как в танце, где нет ни ведущего, ни ведомого. Её язык скользнул по губе Гермионы, и та открылась, впуская, чувствуя, как внутри всё переворачивается от этого вторжения. Сладко, остро, до головокружения. Пальцы Блэк зарылись в волосы Гермионы, и та замерла, потому что это прикосновение было таким интимным, таким собственническим, что у неё перехватило дыхание. Где-то вдалеке играла музыка, кто-то смеялся, но здесь, в этом тёмном коридоре, существовали только они. Губы, языки, зубы, которые слегка прикусывали нижнюю губу, заставляя Гермиону выдохнуть что-то невнятное, похожее на стон. Она чувствовала, как Блэк дрожит — едва заметно, но её пальцы на талии сжимались и разжимались, будто она боялась отпустить. Когда они наконец отстранились, воздух со свистом ворвался в лёгкие, и Гермиона поняла, что всё это время почти не дышала. Её губы горели, пульсировали, и она провела по ним языком, чувствуя вкус — терпкий, сладкий, её. Она подняла глаза. Беллатриса стояла перед ней — растерянная. Не надменная, не холодная, не колкая. Растерянная. Испуганная. И в то же время — улыбалась. Её губы были припухшими, в глазах стоял странный, почти детский восторг, который она пыталась спрятать, но не могла. Гермиона протянула руку. Медленно. Не к лицу — просто вперёд, будто приглашая, будто предлагая остаться. Беллатриса посмотрела на её руку. Потом снова в глаза. Улыбка дрогнула, но не исчезла. Она шагнула назад. Потом ещё один. И, не сказав ни слова, развернулась и ушла. Быстро. Почти бегом. Гермиона осталась одна. Она смотрела вслед, чувствуя, как губы всё ещё горят, как внутри всё трепещет, как хочется смеяться и плакать одновременно. Она коснулась пальцами губ — там, где только что были её губы. И улыбнулась.

***

Она влетела в свою комнату, с силой захлопнула дверь и прижалась к ней спиной, будто за ней гнались. Дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Она поднесла дрожащую руку к губам — ещё горели, ещё помнили. "Мерлин" Прикосновение было таким тёплым, таким нежным, таким… живым. Она закрыла глаза, и перед ней снова возникло лицо Гермионы. Её карие глаза, распахнутые, испуганные и одновременно смелые. Её губы — мягкие, податливые, отвечающие на поцелуй, будто только и ждали этого момента. Беллатриса коснулась своих губ кончиками пальцев, провела по ним медленно, будто пыталась удержать ощущение. По телу разлилась волна жара — от груди к животу, от живота к бёдрам. Это было приятно. Слишком приятно. До дрожи в коленях, до головокружения, до сладкой боли внизу живота. "Чёрт" Она глубоко, судорожно вдохнула, пытаясь успокоиться. Но воздух казался горячим. "Нет. Нет, нет, нет." Она открыла глаза, и злость — злая, колючая, спасительная — поднялась откуда-то из глубины, попыталась затопить это тепло. "Сколько ей? Семнадцать? Восемнадцать? Какая разница. Я — профессор. Она — ученица. Это неправильно. Это…" Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль отрезвила, но не прогнала воспоминания. Губы всё ещё горели. Дверь открылась, и в комнату ввалился Рабастан — всегда без стука, всегда не вовремя. — Я не думаю, что должен сам отдуваться! — начал он, но тут же замер. Его взгляд скользнул по её лицу — румяная, с припухшими губами, с глазами, которые смотрели сквозь него, будто она была не здесь. — Что с тобой? — спросил он, и в его голосе смешались любопытство и тревога. — Я в порядке, — ответила Беллатриса, отводя взгляд слишком быстро. — Не думаю, — Рабастан нахмурился. — Что за вид? Преимущество в моих приходах — я нахожу людей… — Заткнись! — рявкнула она, и от силы её мысли стопка книг, лежавшая на столе, с грохотом слетела на пол. Рабастан покосился туда, потом на неё. Его брови взлетели вверх. — Ну… ладно. — Что случилось? — Беллатриса села на край кровати, стараясь не смотреть на него. Сердце всё ещё колотилось, и она боялась, что он заметит. — Я имел в виду… — Рабастан помялся. — Руди сказал. Раз уж и меня теперь очень сильно беспокоит эта девка. Он говорит, чтобы я пошёл. Пойдёшь со мной? — Когда? — спросила она, не поднимая головы. — Не знаю… ты вообще много чего должна. Спор, например… Беллатриса закатила глаза — привычный жест, который сейчас дался с трудом. — После Рождества? — предложил Рабастан. — Подумаю. — А что с тобой? Ты… ну… — он не договорил, но Беллатриса поняла. — Мы учли. Всё. Я хочу побыть одна. — Но… Она швырнула в него заклинание — короткое, резкое, такое, что Рабастан едва увернулся, пригнувшись. — Понял, — он поднял руки, отступая к двери. — Ухожу. Дверь закрылась. Беллатриса осталась одна. Она закрыла глаза и снова коснулась губ. Пальцы дрожали. Внутри всё дрожало.