Сад каменных снов

Они вышли из класса, и коридор встретил их гулом голосов — кто-то смеялся, кто-то спорил, где-то хлопнула дверь, и эхо разнеслось по каменным сводам. Рон шагал рядом с Гермионой, засунув руки в карманы, и лицо его было хмурым — по-настоящему хмурым, а не тем обычным ворчливым. — Потому что ты не видишь очевидного! — сказал он, повышая голос. — Она чокнутая или вроде того! — Рон, да хватит всё время её осуждать! — Гермиона повернулась к нему, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. — Она, между прочим, не так к тебе относится. Дело не в тебе... — Чего? — Рон остановился, уставившись на неё. — Ты её вечно защищаешь! Она огрызается, я ни разу не видел, чтобы она нормально говорила с тобой. И вообще, что значит "дело не во мне"? Гермиона вздохнула, поправляя лямку сумки на плече. — Ну, я так думаю... — она запнулась, подбирая слова. — Не в тебе. Может, не знаю, в твоей лени... или... Рон фыркнул, но не обиделся — он привык к её подколам, даже научился их читать между строк. — Да и вообще, мне абсолютно всё равно, — сказал он, и голос его стал серьёзнее. — Просто знай: я в обиду тебя не дам. Ещё раз, если возле меня она так к тебе будет относиться... Гермиона повернулась к нему, и в глазах её мелькнула тёплая усмешка. Она знала — он правда так думает. И это было приятно, даже несмотря на всю его неловкость. — Что? — Рон нахмурился. — Просто сегодня я не сориентировался. Она подлетела как ворона — резко, я и не успел... Гермиона вздохнула, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. — Чем она тебя нагрузила, кстати, сегодня? — спросил Рон, заглядывая ей в лицо. Гермиона от неожиданности моргнула. Она совсем забыла, что нужно придумать правдоподобное объяснение. Слова вылетели сами собой: — А ей надо было проверить эссе. — Воот! — Рон торжествующе поднял палец. — Видишь? Она задаёт эссе на миллион страниц и сама не читает! Гермиона лишь усмехнулась, чувствуя, как внутри разливается лёгкая теплота от его наивности. Хорошо, что он не лез в подробности. — Прикольная кофта, кстати, — заметил он, оглядывая её. — Ни разу не видел её на тебе. Че ей не понравилось-то? Гермиона пожала плечами, отводя взгляд. — Кто ж её знает... Она вздохнула, и в этом вздохе было столько всего — усталость, обида, лёгкое замешательство. Она сама не знала, почему слова Блэк задели её так сильно. И почему она всё ещё думала о том, как та смотрела на неё, когда говорила про "старые тряпки". Мимо них, смеясь, прошли Бэлден и Джинни. Рука Бэлдена лежала на плече Джинни, она что-то рассказывала, улыбаясь, и её смех разносился по коридору, заставляя прохожих оглядываться. У Рона чуть волосы дыбом не встали. Он остановился, уставившись на них с таким выражением, будто увидел дементора. — Ты видела это?.. — прошептал он, и голос его дрогнул. — Ещё как, — тихо ответила Гермиона, чувствуя, как внутри закипает тревога. К ним, мрачный как туча, подошёл Гарри. Он смотрел в спину Джинни, и лицо его было напряжённым, почти каменным. Рон повернулся к нему, как суетливый петух, готовый к бою: — Это что такое ещё? Гарри? Что это?? — Сами видите... — Гарри провёл рукой по волосам, взъерошивая их. — Вы вышли, я подошёл к Джинни, сказал, идёт ли она на ужин, а Бэлден подошёл и сказал, что не нужно спрашивать, нужно брать. — Он усмехнулся горько. — И взял её под руку. И она с ним пошла. Представляете? Смеясь. У Гермионы злость закипела — острая, горячая, почти такая же, как тогда, когда Блэк смотрела на неё с ледяным безразличием. Она сжала кулаки. — И ты так просто стоял? — воскликнул Рон. — Гарри, да что с тобой? — А что я сделаю? — Гарри развёл руками, и в его голосе послышалась беспомощность. — Она ушла с ним сама. Она могла сказать что-то. Но она просто пошла. И смеялась... Пока Гарри ныл, Гермиона чувствовала, как внутри нарастает раздражение. Она смотрела на Гарри, и в голове крутились слова, которые она не могла остановить. — Так может не стоит быть таким пассивным? — сказала она, поворачиваясь к ним. Рон и Гарри переглянулись, и в этом взгляде было столько недоумения, что Гермиона развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Она вошла в Большой зал, и шум голосов ударил по ушам — звон посуды, смех, крики. Запах еды смешивался с ароматом свечей и старого дерева, но Гермиона не чувствовала аппетита. Её взгляд сразу же нашёл Джинни и Бэлдена — они сидели вместе, близко, что-то обсуждали, и Джинни улыбалась так, как давно не улыбалась с Гарри. Гермиона отвернулась. Садиться с ними не хотелось. Садиться с Роном и Гарри, который сейчас будет изображать из себя "кинутого мальчика", — тоже. В каком-то смысле она понимала Джинни. Бэлден был красив, уверен в себе, он удивлял и радовал её. Гарри в последнее время стал слишком мягким, пассивным — он ждал, что всё само собой решится, а Джинни, видимо, устала ждать. Она села подальше от всех, не хотела ни с кем говорить. Не хотела объяснять, почему грустна. Она просто сидела и смотрела на тарелку, чувствуя, как внутри всё сжимается. Гарри с Роном сели так же подальше. Рон что-то говорил, жестикулируя, но Гермиона не слышала — она смотрела на Джинни, которая смеялась над чем-то, что сказал Бэлден, и чувствовала, как внутри поднимается странное чувство — смесь обиды, ревности и чего-то ещё, чего она не могла назвать. А потом её взгляд упал на Блэк. Она сидела с Рабастаном за учительским столом, и они о чём-то говорили, улыбались — по-настоящему, по-дружески, не так, как она улыбалась Гермионе. Блэк отпила вина, что-то сказала, и Рабастан хмыкнул, качая головой. Она была расслабленной, почти тёплой. Гермиона почувствовала, как внутри что-то кольнуло. Обида разлилась по груди, и она не знала, что с этим делать. Она смотрела на них, на эту лёгкость, которую Блэк позволяла себе только с Рабастаном, и вспоминала, как та сказала: "с ним я не такая". И Гермиона поняла — она хочет быть той, с кем Блэк не такая. Но сейчас она была просто ученицей, которую отчитывают за чужую одежду. Она вспомнила, как Блэк подошла и сказала про "старые тряпки", и чувство несправедливости захлестнуло её с новой силой. Она решила вернуть одежду. Сейчас. Не дожидаясь утра. Она даже не доела — отодвинула тарелку, поднялась и направилась к выходу. Она вышла и направилась в гостиную Гриффиндора, чувствуя, как пустота коридоров давит на плечи. Здесь было тихо — все были на ужине, и только свечи горели в высоких канделябрах, отбрасывая длинные танцующие тени. Её шаги разносились эхом, и она ускорилась, чтобы поскорее оказаться в знакомой комнате. Она зашла в спальню, и ощущение, что она здесь не была целую вечность, накрыло её с головой. Всё было на своих местах, быстро переоделась в свои джинсы и мягкую кофту, а те вещи — кардиган и брюки, которые были ей велики, — аккуратно сложила и завернула в бумагу. Она взяла перо и написала короткую записку: "Принесла ваши тряпки. Не знала, что это так срочно. Извините". Она задумалась на мгновение, потом ещё раз перечитала. Слова вышли сухими, почти колкими, но она не стала переписывать. И вышла из гостиной и направилась к комнате Блэк. Коридоры были пусты, и тишина стояла такая, что слышен был каждый её шаг. Свечи горели ровно, и где-то далеко хлопнула дверь — но это не имело значения. Она шла и чувствовала, как внутри становится пусто. И не понимала, почему ей так одиноко. Из-за того, что Блэк накричала на неё ни за что? Или из-за того, что Джинни так поступила с Гарри? Или из-за того, что она сама не знала, чего хочет? Дойдя до двери и остановилась. Знала, что Блэк на ужине, что её нет здесь, но всё равно постучала — на всякий случай. Тишина. Никто не ответил. Опустила сверток на пол, пододвинула его под дверь и развернулась, чтобы уйти. Не оглядывалась — просто шла, чувствуя, как тяжесть на сердце становится всё ощутимее. Но она не знала одного. Что за ней всё это время следили. Не кто-то издалека, не просто тень — Ариана. Женщина шла за Гермионой, и ни одна тень не выдала её присутствия. Она двигалась легко, почти танцуя, и улыбка не сходила с её лица. Сейчас, в своём истинном обличии, подошла к двери Блэк, нагнулась и подняла свёрток. Она прочитала записку. Губы её тронула странная, почти детская усмешка. И аккуратно положила свёрток обратно, так же тихо, как взяла, и развернулась. Шаги её были бесшумными, и вскоре исчезла в тени коридора, оставив после себя только лёгкий запах духов и тишину.

***

Они сидели за ужином, и вокруг шумел Большой зал — звон посуды, смех, гул голосов, где-то упала ложка, и кто-то рассмеялся ещё громче. Свечи парили над столами, отбрасывая тёплый свет на лица, и в воздухе витал запах жареного мяса, свежего хлеба и тыквенного сока. Рабастан смотрел на неё с лёгкой усмешкой, подперев щёку рукой. — Ты же самая голодная была, — сказал он, кивая на её бокал с вином. — А сидишь и пьёшь. Беллатриса подняла бокал к губам, но не пила. Она смотрела куда-то сквозь зал, в сторону учительского стола, где сидела Батильда и что-то оживлённо обсуждала с Рудольфусом. От этого зрелища у неё внутри поднималось раздражение — липкое, неприятное, как паутина на лице. — Я просто думаю, — сказала она медленно, опуская бокал на стол. — Если ещё из детей есть что брать, то кому понадобилась Ирма? Не думаю, что она полна надежды. Рабастан пожал плечами, отрезая кусок мяса. — А кому нужна Макгонагалл? Беллатриса перевела на него взгляд, и в глазах её мелькнула холодная искра. — Я думаю, это неспроста. Во-первых, это ударило по Грейнджер. А во-вторых — чтобы сюда пришла эта Бетти. — Она кивнула в сторону стола, где сидели Рудольфус и Батильда, и поморщилась. — Кстати, вон она с Руди... Рабастан проследил за её взглядом и усмехнулся, качая головой. — Бетти — это необязательно. Чаще Элизабет, Мэрибэт, или вообще Бетт. — Ты посмотри, как она с ним сюсюкается, — сказала Беллатриса, и в голосе её прозвучало почти отвращение. — Я не могу... Рабастан хмыкнул, отпивая сок из своего бокала. — Вообще, судя по его последней библиотекарше, у неё есть шансы уснуть, если это не она. — И пусть спит, — отрезала Беллатриса. — Не нравится она мне. — Ну да, — Рабастан усмехнулся, и в глазах его мелькнула хитринка. — Она ближе к Грейнджер, чем ты. Беллатриса резко повернулась к нему, и в её взгляде вспыхнуло что-то почти оскорблённое. — Это ещё с чего? Я к ней ближе! Рабастан засмеялся — громко, искренне, так, что несколько студентов за соседним столом оглянулись. — Воу! Думаю, этот бокал должен быть последним, — сказал он, поднимая руки в шутливом жесте. — Где она, кстати? Беллатриса повела плечом, стараясь казаться равнодушной. — Не знаю. Ушла. — Когда все здесь? — Рабастан приподнял бровь. — Куда? — он помолчал, потом посмотрел на неё внимательнее. — Я, как бы, не на что не намекаю, но это опасно, раз. А во-вторых, она поникшая была. Ты ей опять нагрубила? Беллатриса отвела взгляд, чувствуя, как внутри шевельнулось что-то неприятное. — Просто сказала переодеться. Рабастан покосился на неё с таким видом, будто ждал продолжения. — Зачем? Она вздохнула, и в этом вздохе было больше усталости, чем ей хотелось бы показать. — Потому что она не переоделась. Я дала ей вещи Лили, чтобы высохнуть. Лили это увидела здесь. Рабастан усмехнулся, понимающе кивая. — Ей какая разница? — он помолчал, потом его глаза блеснули. — А, она узнала свою одежду. — А в каком году Лили начала работать в Мунго? — спросила Беллатриса, вдруг переключаясь на другую тему. Рабастан нахмурился, припоминая. — Не знаю. Наверное, тогда же, когда и ты, в Отделе Тайн. Беллатриса наклонилась ближе, голос её стал тише. — Она же вполне могла знать Уоррена и вообще, что там происходило. — Ну, у неё общий профиль, — Рабастан пожал плечами. — Обычно в ментальное здоровье они не суются. — Воот! — Беллатриса чуть пристукнула ладонью по столу. — И как Сметвик стал целых пять лет заведующим ментального здоровья, мне не ясно. — Быстрее бы Снейп пришёл в себя, что ли, — сказал Рабастан, в голосе его послышалась надежда. Беллатриса фыркнула. — Я вообще про него забыла. Я не так уж и сильно его пытала, пусть не притворяется. — Ну, я видел его состояние... — Рабастан покачал головой. — Он и так вечно без настроения, а ты как дементор — всё высосала. Беллатриса усмехнулась, и в усмешке было что-то почти довольное. — Не верю. Пусть не выдумывает. Я знаю, как я могу. А с ним я и на половину не разошлась. Рабастан приподнял бровь, откладывая вилку. — Что ты этим хочешь сказать? — Что не зря он там, — сказала Беллатриса, и голос её стал серьёзным. — Я думаю, он там для чего-то. — Она помолчала, потом спросила: — Поттер и Сириус ещё дружат? — Конечно, — кивнул Рабастан. — Но ведь Сириус с ними... — она задумчиво посмотрела в сторону. Рабастан допил сок и поставил бокал на стол. — Ну, тогда и Лили твоя. А я тебе говорил, что она может быть с ними, или знать что-то. — Она не моя, — отрезала Беллатриса. — И нет, я уверена, она не с ними. Рабастан усмехнулся, в глазах его мелькнула искра. — А я могу быть с ними? Беллатриса повернулась к нему, с лёгкой почти снисходительной улыбкой. — Ты — да. Даже я могу. И Том. Но Лили — нет. Рабастан пожал плечами, не обижаясь. — И что ты думаешь, это Том? Беллатриса посмотрела на него с иронией. — Не знаю. Ты с ним спишь. Рабастан усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Уже давно нет. Он не уважает меня. Беллатриса приподняла бровь, в голосе её прозвучало что-то почти материнское. — То есть я тебе это говорю лет двадцать, а ты понял только сейчас? Рабастан усмехнулся, откидываясь на спинку стула. — Не все такие, как ты, — сказал он, и взгляд его стал серьёзным. — Которые могут отдать Грейнджер на растерзание, чтобы самой ничего не чувствовать. Беллатриса замерла. Внутри что-то кольнуло, острое и неприятное, но она не подала вида. — Во-первых, я ещё никого не отдавала, — сказала она, и голос её стал холоднее. — Во-вторых, пойду я спать. Заодно посмотрю, где она. Рабастан вздохнул, поднимаясь. — Доброй ночи. Я уже не зайду — мне дежурить. — Как знаешь, — бросила она, уже направляясь к выходу. Она прошла мимо стола Слизерина, и несколько студентов пожелали ей доброй ночи — кто-то почтительно, кто-то с лёгкой робостью. Она лишь кивнула им, не замедляя шага. Коридоры были тихими. Где-то вдалеке хлопнула дверь, и эхо прокатилось по стенам. Она подошла к двери своей комнаты и остановилась. Внизу, у порога, лежал бумажный сверток. Она напряглась. Вспомнила последнию записку. Она достала палочку и взмахнула — сверток поднялся в воздух и поплыл за ней следом, как послушный питомец. Зайдя в комнату, она положила его на стол и долго смотрела, прежде чем развернуть. Под бумагой оказались вещи, которые она дала Гермионе вчера. Кардиган, брюки — аккуратно сложенные. И записка: "Принесла ваши тряпки. Не знала, что это так срочно. Извините". Беллатриса прочитала дважды. Потом ещё раз. Она чувствовала, как внутри разливается что-то холодное и липкое — стыд. Она узнала этот тон. Она сказала слишком резко. Слишком грубо. И Гермиона обиделась. По-настоящему. Она провела пальцами по записке, и в этом движении было что-то почти нежное. Она поняла — Гермиона расстроена. И, как ни странно, ей было больно от того, что она стала причиной этой обиды. Она посмотрела на вещи, лежащие на столе. Их надо сжечь, подумала она. Они — причина того, что она так отреагировала. Если бы Гермиона просто переоделась, ничего бы не было. Но она не переоделась. И Лили увидела. И Беллатриса сорвалась. Она взяла кардиган, подошла к камину и остановилась. Внутри уже горел огонь. Она занесла руку, чтобы бросить его в огонь. И остановилась. От кардигана пахло Гермионой. Тёплый, свежий запах, который она запомнила, когда та лежала рядом с ней в Мире-Отражения. Лёгкий аромат мыла, чистой одежды, и что-то ещё — неуловимое, её собственное. Она закрыла глаза и прижалась лицом к кардигану. Запах окутал её, тёплый и родной. Она вдохнула глубоко, чувствуя, как внутри разливается что-то странное — смесь нежности и тоски. Она стояла так несколько секунд, не двигаясь, позволяя этому запаху обнять её. Потом она открыла глаза. Взгляд её был пустым, но внутри кипело. Она свернула вещи обратно, аккуратно, и убрала их в дальний шкаф — туда, где обычно не лежало ничего важного. Она знала, что это вещи Лили. Но сейчас они были пропитаны энергией Гермионы, когда они спали вместе. Запахом Гермионы. Её теплом. Она хотела оставить их. Хотя бы на время, закрыла шкаф и отошла к столу. Взяла карту мародеров взмахнула палочкой и прошептала слова. Карта ожила, проступая линиями коридоров, комнат, башен. Она провела пальцем по пергаменту, ища одну точку, одно имя. И нашла. Гермиона Грейнджер. В своей спальне. Тихо, спокойно, в безопасности. Беллатриса выдохнула — медленно, глубоко, и только сейчас поняла, что задерживала дыхание. Она смотрела на это имя, на эту точку, и внутри неё разливалось что-то тёплое, почти нежное. Провела пальцем по буквам её имени, едва касаясь, будто пыталась дотронуться до неё через карту. И свернула положив в ящик стола. Подошла к кровати, села и долго смотрела в огонь, который всё ещё горел в камине.

***

Они шли по коридору, и утро было серым, холодным — свет из высоких окон пробивался сквозь мутное стекло, оставляя на полу бледные прямоугольники, в которых танцевали пылинки. Гарри был поникшим. Он шёл, опустив голову, и даже его волосы, вечно торчащие в разные стороны, сегодня казались примятыми, будто он плохо спал. Гермиона чувствовала себя не лучше — внутри всё ещё сидела та обида, которую она не могла выкинуть из головы. Или что-то еще? Рону было явно некомфортно в этой тишине. Он вздыхал, переминался с ноги на ногу и то и дело косился то на Гарри, то на Гермиону, явно не зная, с кем заговорить и о чём. Они зашли в кабинет. Блэк уже была там. Она сидела за учительским столом, скрестив руки на груди, и читала какое-то письмо — лицо её было сосредоточенным, почти хмурым, но когда она отрывала взгляд от пергамента, в нём мелькала та самая сталь, к которой Гермиона уже начала привыкать. Рон метался взглядом по классу, явно не зная, куда деться. — Гарри, я сяду с Гермионой, ладно? — сказал он тихо, почти виновато. Гарри дёрнул плечом, в голосе даже послышалась обида: — Всё нормально, Рон. Не надо меня жалеть! И Гарри ушёл в конец класса, сел за последнюю парту, демонстративно отвернувшись к стене. Гермиона смотрела на Блэк. Та лишь на секунду подняла глаза — короткий, холодный взгляд, который ничего не выражал, — и снова вернулась к письму, словно Гермионы здесь не было. Внутри что-то болезненно сжалось, и она отвела глаза, чувствуя, как обида снова поднимается к горлу. Она села, доставая учебники, и постаралась сосредоточиться на чём-то другом, но не получалось. Она чувствовала присутствие Блэк каждой клеткой, и это было мучительно. Рон плюхнулся рядом, наклонился к ней и зашептал, косясь в сторону Бэлдена, который сидел , положив одну руку на подбородок, и ухмылялся — так самодовольно, что Рону явно хотелось врезать ему по этой улыбке. — Ты посмотри на него! — шипел Рон, кивая в сторону Бэлдена. — Какой он, ещё ухмыляется! Гермиона повернулась, посмотрела на Бэлдена — действительно, тот ухмылялся, но улыбка его казалась странной, словно наклеенной, и не доходила до глаз. Она быстро отвернулась и сказала Рону: — Тебе не кажется, что не один Бэлден здесь виноват? Рон нахмурился: — Ты о чём? — Я о том, что если бы Джинни не хотела, она бы не общалась, — сказала Гермиона, и голос её был тихим, почти безразличным. — Ведь так? Рон пожал плечами, явно не зная, что ответить, но в этот момент прозвенел звонок — резкий, пронзительный, и все ученики замерли, поворачиваясь в сторону учительского стола. Гермиона снова посмотрела на Блэк. Та наконец убрала письмо, сложила его аккуратно и спрятала в карман мантии. Её движения были точными, отточенными, и в них чувствовалась та самая профессиональная строгость, которую Гермиона видела на каждом уроке. Но сегодня она казалась ещё более холодной, чем обычно. Блэк встала. Поправила мантию — одним движением, без лишних жестов. Её лицо было непроницаемым, и только глаза, когда она обводила класс взглядом, выдавали лёгкое напряжение. — Доброе утро, — сказала она, голос её был ровным, как хорошо отшлифованная поверхность. — Итак, ваши работы. Некоторые из вас продемонстрировали откровенное хамство и неуважение. Из разряда "увеличу свой почерк, чтобы содержание казалось больше". Она вздохнула — коротко, почти незаметно, — и посмотрела в сторону Драко, который сидел за первой партой с типичным для него выражением превосходства. — Драко, раздай, пожалуйста. Драко поднялся, взял стопку пергаментов и начал обходить класс, раздавая листы. Блэк прошлась вдоль стола, и голос её стал чуть громче, чтобы все слышали: — Многие порадовали меня тем, что за каникулы вы не успели забыть всё, чему учились в прошлом семестре. Заклинания щитов, основы обороны, структура контрзаклятий — это не магия, это база. И если кто-то из вас рассчитывает, что на экзаменах я буду закрывать глаза на отсутствие этой базы, — она остановилась, оглядела класс холодным взглядом, — То вы глубоко ошибаетесь. Гермиона взяла свой лист. В верхнем углу стояла "П" — "превосходно". Она не удивилась — она всегда писала хорошо. Но внутри не было радости. Она просто смотрела на эту букву и чувствовала пустоту. Рон тоже получил свой лист, и на нём красовалась "О" — "отвратительно". Рон возмущённо подскочил на стуле: — Отвратительно? Блэк усмехнулась — коротко, почти снисходительно. — А что вы хотели, мистер Уизли? — Но я же написал! — Рон потряс листом в воздухе. — Всё равно я думаю, это не так! — Уизли, думать — это не твоё, — раздался голос, Бэлден ухмылялся, глядя на Рона с таким выражением, будто тот был насекомым под стеклом. — Я не думаю, что он достоин пояснений, профессор Блэк. На мгновение в классе повисла тишина. Все переглянулись. Даже Драко поднял бровь, явно не ожидая такой наглости. Гермиона была в шоке. Она смотрела на Бэлдена и не верила своим ушам — откуда в нём столько хамства? И почему он вообще лезет? Блэк, однако, не дрогнула. Она медленно повернулась к нему и посмотрела тем своим особым взглядом, от которого обычно становилось неуютно. — Мистер Бэгшот, — сказала она, и голос её был ледяным, но спокойным. — Я сама решу, кто достоин, а кто нет. Хорошо? Бэлден улыбнулся, но улыбка его была натянутой. — Да, конечно. Гермиона смотрела на это, и внутри всё сжималось. Она чувствовала, как обида смешивается с чем-то ещё — с отчаянием. — Мистер Уизли, — продолжила Блэк, и голос её стал обычным, деловым, — Если вы хотите оспорить оценку, пожалуйста, к завтрашнему утру. Тема, естественно, другая. И никакой помощи со стороны мисс Грейнджер! Гермиона подняла глаза и встретилась взглядом с Блэк. На мгновение ей показалось, что в глазах той мелькнуло что-то — сожаление? Но оно исчезло так быстро, что она не была уверена. Гермиона смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается та самая грусть, которую она носила в себе уже несколько дней. Блэк говорит с ней как с чужой, а с Бэлденом — нормально? Рон и Блэк продолжали препираться, но Гермиона уже ушла в себя. Она сидела и смотрела в окно, где серые тучи медленно ползли по небу, и ничего не слышала. Только чувствовала, как внутри становится пусто. Как вдруг голос Блэк прорвался сквозь её мысли: — Мисс Грейнджер! Не слышу ответа. Гермиона вздрогнула: — А? — Я сказала, что с вашей стороны никакой помощи, — повторила Блэк, и голос её был резким, почти раздражённым. — Я сразу это пойму. Гермиона лишь отстранённо кивнула. Ей было не до её тёрок с Роном. И не до того, чтобы помогать ему. Она просто сидела и ждала, когда урок закончится. Блэк лишь сузила глаза на неё, но ничего не сказала. Она повернулась к доске и продолжила урок, объясняя что-то про структуру защитных чар, но Гермиона не слушала. А Рон всё ворчал, шевеля своим листом: — Вот прочти, — сунул он ей пергамент. — Может, у меня почерк большой? Это не значит, что там нет содержания и информации. Бред какой-то. Гермиона молча взяла его бумаги, пробежалась взглядом по строчкам. Информация там действительно была — он писал, старался, это было видно. Но почерк… да, он был огромным, неровным, и слова прыгали. Она вздохнула — они оба не правы, может быть. И Блэк, и Рон. Но ей не хотелось в это вникать. Когда прозвенел звонок, Гермиона вздохнула с облегчением. Все начали собираться — зашуршали пергаменты, захлопали сумки, загремели стулья. — Можете остаться, мисс Грейнджер, — сказала Блэк, и голос её прозвучал ровно, но Гермионе показалось, что в нём послышалась странная нота. Рон остановился: — Я тебя жду. Блэк на это лишь сузила глаза, но быстро убрала взгляд, делая вид, что не заметила. Когда все разошлись, когда хлопнула дверь за последним учеником и в классе остались только они двое, Гермиона почувствовала, как тишина обволакивает её, как становится тесно — и она снова не знала, что сказать. — Наши занятия завтрашние я не смогу провести, — сказала Блэк, не поднимая глаз. Она стояла у стола и перебирала какие-то бумаги, но делала это слишком медленно, будто ждала чего-то. — Если вы готовы, можем перенести на сегодня... Гермиона посмотрела на неё. Блэк стояла в профиль, и в её позе чувствовалось напряжение. Она не смотрела на Гермиону — и это было странно. — Да, хорошо, — ответила Гермиона без эмоций. — После дополнительных или после ужина? — Как вам удобно, — сказала Блэк, и Гермиона вдруг заметила, что её голос стал мягче. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Гермионой — и на мгновение в этом взгляде промелькнула лёгкая грусть, что-то почти неуловимое, что заставило сердце Гермионы сжаться. — Давайте тогда после ужина, — сказала Гермиона. Она развернулась и собиралась уйти, чувствуя, как внутри всё дрожит. Но голос Блэк остановил её: — Гермиона. Блэк смотрела на неё, Гермиона опустила глаза на мгновение, потом подняла их снова, и на лице её мелькнуло выражение, которого Гермиона никогда раньше не видела. — У тебя всё хорошо? — спросила она, голос её был тихим, почти осторожным. Гермиона опустила голову. Внутри всё сжалось — от обиды, от нежности, от беспомощности. Она хотела сказать правду, хотела крикнуть "нет, у меня всё плохо, потому что ты ведёшь себя так, будто я тебе никто", но вместо этого она подняла голову и заставила себя улыбнуться: — Ну да. Она посмотрела на Блэк. Та смотрела на неё — в глазах её мелькнуло что-то, что Гермиона не могла прочитать. Она будто хотела сказать что-то важное, но не могла решиться. Потом Блэк подняла голову, и в её глазах снова зажглась та самая сталь — холодная, знакомая, как стена, которая всегда была между ними. — Тогда до вечера, — сказала она, и голос её снова стал ровным, как у профессора. Гермиона молча кивнула и вышла. Она шла и чувствовала, как внутри, где-то глубоко, разливается что-то липкое и тягучее — обида, которая уже не была обидой на грубость. Нет. Та обида рассосалась, оставив после себя что-то другое, более острое. Она уже не злилась на слова Блэк, на её холодный взгляд. Теперь её мучило совсем другое. Она поняла это, когда шла по коридору, сжимая лямку сумки так, что пальцы побелели. Она поняла это, когда вспомнила взгляд Блэк — тот самый, короткий, в котором мелькнуло что-то почти человеческое перед тем, как маска снова опустилась. Она не могла найти себе места. Не могла думать ни о чём другом. Блэк сидела в её голове, в её сердце, в каждой клетке тела, и это было невыносимо. Это была не просто симпатия, не просто влюблённость, как у Джинни к Бэлдену. Это было что-то другое — глубокое, всепоглощающее, как океан, в который она падала без дна. Она любила эту женщину, которая была старше её на двадцать лет, которая была её профессором, которая была холодной и колючей, как зимний ветер. Она любила её даже тогда, когда та смотрела сквозь неё. Она любила её голос — низкий, с хрипотцой, особенно когда та говорила не для всех. Она любила её руки — длинные пальцы, которые сжимали бокал с вином, или гладили пергамент, или сжимались в кулак, когда та злилась. Она любила её глаза — тёмные, глубокие, в которых иногда, как сегодня, мелькала грусть, которую никто не замечал, кроме неё. И она не могла дышать. Каждый раз, когда она видела Блэк, ей казалось, что в груди вырастает что-то огромное и тёплое, что занимает всё пространство внутри, распирает рёбра, не даёт сделать вдох. Она хотела подойти к ней, прикоснуться, обнять, уткнуться лицом в плечо и почувствовать её запах. Она хотела, чтобы Блэк смотрела на неё не как на ученицу. Но она не могла. Это было как показывать голодному зверю еду, которую он никогда не получит. Дразнить его, но не давать съесть. Показывать ему кусок мяса, а потом убирать за стекло, где он будет лежать и смотреть, чувствуя запах, но не имея возможности дотронуться. Каждый раз, когда Блэк смотрела на неё — даже холодно, даже отстранённо — внутри просыпался этот голод. Не физический, нет. Более глубокий. Голод по любви, по теплу, по тому, чтобы её любили в ответ. Но она не получала этого. И это тихо её давило. Это давило на плечи, на грудь, на каждую клетку тела. Она чувствовала, как любовь пульсирует внутри неё, как кровь в венах, как сердце, которое бьётся слишком часто и слишком громко. Она не могла выдохнуть, не могла освободиться. И каждый день, когда она видела Блэк, этот груз становился всё тяжелее. День проходил мимо неё, как немой фильм — люди двигались, открывали рты, но она не слышала их голосов. Гарри был поникшим, Джинни с Бэлденом сидели на ужине слишком близко, и это резало глаза. Рон пытался развеселить её на дополнительных — шутил, говорил что-то про Флитвика и его любовь к конфетам, но Гермиона лишь кивала, не слыша его. Её мысли были далеко. Она ушла раньше всех под конец занятий — не выдержала этого шума, этого веселья, которое было вокруг, но не касалось её. Она поднялась в спальню, переоделась, умыла лицо холодной водой, глядя на своё отражение в зеркале. Глаза были пустыми, под ними залегли тени — она выглядела так, будто не спала неделю. Она оставила книги, глубоко вздохнула и направилась к выходу. Ужин прошёл так же — она сидела за столом, смотрела на тарелку, но не видела еды. Вокруг шумели, смеялись, кто-то спорил, кто-то громко чавкал, но всё это было где-то далеко, за стеклянной стеной. Она не доела. Просто встала и ушла, чувствуя, как тяжесть внутри становится невыносимой. Она подошла к двери кабинета Блэк и постучала. Сердце билось где-то в горле, но она заставила себя войти. В кабинете было тепло. Блэк стояла у стола, а рядом с ней — Рабастан. Они обернулись, когда она вошла, и Гермиона почувствовала, как внутри всё сжалось. — Добрый вечер, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Добрый вечер, мисс Грейнджер, — ответил Рабастан, в голосе послышалась лёгкая усмешка, но он быстро перевёл взгляд на Блэк. — Ладно, тогда перед сном зайду ещё. Блэк кивнула ему, и Гермиона смотрела на этот короткий, понимающий жест, и внутри что-то болезненно кольнуло. Она хотела бы быть той, кто заходит к Блэк перед сном. Хотела бы остаться в этой комнате, и никогда не уходить. Рабастан вышел, и дверь за ним закрылась с тихим щелчком. На мгновение в кабинете повисла тишина. Блэк стояла у стола, сложив руки на груди, и смотрела на неё с тем знакомым выражением — холодным, выжидающим. Но Гермиона заметила, что её плечи чуть напряжены, а пальцы сжимают край мантии сильнее, чем нужно. Блэк поправила мантию, словно готовясь к разговору, и подошла ближе. — Может, скажешь, что с тобой? — спросила она, и голос её был мягче, чем обычно. Гермиона подняла глаза, но смотреть на неё было почти невыносимо. Она чувствовала, как внутри всё дрожит, как где-то в груди поднимается волна — и она не знала, сможет ли её остановить. — Я нормально, профессор, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Давайте перейдём к занятиям. Блэк смотрела на неё тем особенным взглядом, который, казалось, видел всё насквозь. Она сделала шаг ближе, и Гермиона почувствовала, как воздух между ними становится плотнее, тяжелее. — Я не могу с тобой заниматься в таком состоянии, — сказала Блэк, в голосе послышалась почти забота, которую она пыталась скрыть. — Тебя явно что-то беспокоит. Такое состояние слишком уязвимое. Ты должна быть сосредоточена, а не злая или расстроенная. Какой от этого толк... Гермиона вздохнула. Она чувствовала, как внутри нарастает что-то огромное, и понимала, что не сможет сдерживаться долго. Блэк подошла ещё ближе, и Гермиона почувствовала её запах — тот самый, от которого кружилась голова, от которого она сходила с ума. — Ты мне доверяешь? — спросила Блэк, и голос её был низким, почти шёпотом. Гермиона подняла глаза. Блэк смотрела на неё сосредоточенно, с лёгким прищуром, и в этом взгляде было что-то такое, от чего сердце пропустило удар. — Да, — сказала Гермиона, чувствуя, как слова застревают в горле. — А вы мне? Блэк смотрела на неё долго, слишком долго. Её глаза потемнели, и в них мелькнуло что-то, что Гермиона не могла прочитать. — Да, — ответила она, и голос её был чуть хриплым. Гермиона лишь с грустью усмехнулась. Она хотела верить. Она хотела так сильно верить, что это был не просто вежливый ответ, что за ним стояло что-то большее. Но она уже столько раз обжигалась, что перестала надеяться. — Я думаю, ты не готова сегодня, — сказала Блэк, и голос её снова стал ровным, почти официальным. — Тебе нужно отдохнуть, расслабиться. Такое настроение и эмоциональное напряжение не подходят для... Она не договорила. Гермиона подняла голову и посмотрела на неё прямо. Внутри что-то оборвалось, и она поняла, что дальше молчать не сможет. Она знала, что это глупо. Знала, что это может разрушить всё. Но она больше не могла держать это в себе. — Вы спросили, что со мной? — сказала она, и голос её дрогнул. Блэк, уже повернувшись к столу, остановилась. Она не обернулась, но Гермиона видела, как её плечи напряглись, как она замерла, будто готовясь к удару. Гермиона сделала шаг вперёд. Воздух в комнате стал плотным, почти осязаемым. Она чувствовала, как внутри поднимается волна — огромная, горячая, — и знала, что если не скажет сейчас, то захлебнётся в ней. — Я влюбилась, — сказала она, голос её прозвучал глухо, как будто она говорила не для Блэк, а для самой себя. — Я влюбилась, и я не знаю, что мне с этим делать. — Я больше не могу это держать в себе, — сказала Гермиона, голос стал совсем глухим, почти беззвучным. — Это льётся из меня, понимаете? Блэк медленно повернулась. В её глазах мелькнуло что-то — растерянность? Шок? — Гермиона увидела, как её пальцы сжали край стола, побелев от напряжения. Она смотрела на неё, в этом взгляде была такая смесь эмоций, что у Гермионы перехватило дыхание. — Это постепенно меня убивает, — продолжила Гермиона, чувствуя, как слова льются сами собой. Она перевела дыхание, собираясь с силами, потому что знала — если остановится, больше не сможет. — Это настолько оказывается плохо — любить кого-то, что я просто рада была бы взять маховик времени и никогда не обращать внимание на этого человека. Не замечать его. Никогда не смотреть в его сторону. Она говорила, в голосе её звучала такая боль, что ей казалось, стены сейчас рухнут. Блэк дышала глубоко, слишком глубоко, будто пыталась успокоиться, но её дыхание было неровным. Гермиона смотрела на неё и видела, как Блэк сглатывает, как её глаза становятся темнее, как она пытается сохранить маску, но маска трескается по краям. — А самое смешное, — продолжила Гермиона, голос дрогнул, но она не остановилась, — Иногда мне кажется — только иногда — что это взаимно, и что возможно... или может... Но спустя время я понимаю: это невозможно. Не сейчас, не когда-либо. Ведь ответ уже был. Блэк сглотнула. Её голос был хриплым, почти беззвучным: — Был? И какой же? Гермиона посмотрела на неё, внутри её всё сжалось. Она чувствовала, как пульс бьётся в висках, как ладони становятся влажными. — Когда нет ответа — это и есть ответ, — сказала она, и это было сказано с такой горечью, что Блэк вздрогнула. — Когда нет ответа, — сказала Блэк, и её голос дрогнул. — Это значит сложно. Гермиона покачала головой, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, но она не дала им вылиться. — Это не сложно, — сказала она. — Всё просто. Есть два варианта. Не бывает в таких делах разных оттенков. Только чёрное или белое. Только да или нет. Блэк смотрела на неё, и в её глазах мелькнуло что-то почти болезненное. Она приоткрыла рот, будто хотела что-то сказать, но не могла найти слов. Её дыхание было неровным. — У тебя всё просто, — сказала она наконец, с хриплым почти беззащитным голосом. — Потому что ты юная. Гермиона усмехнулась — горько, с болью. — Бред. Она сделала шаг назад, чувствуя, как внутри разливается холод. Она сказала. Она сделала это. И теперь оставалось только уйти. — Ладно, я сказала, что со мной, сказала.. — голос её был ровным, пустым. — Теперь вы знаете. Доброй ночи. Она развернулась, не оглядываясь, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в груди. Она вышла из кабинета, закрыла за собой дверь и остановилась в коридоре. И выдохнула. Глубоко, дрожаще, как будто она держала воздух в лёгких целую вечность. Она прижалась спиной к холодной стене, закрыла глаза и почувствовала, как внутри разливается странное облегчение. Она сказала это. Даже если Блэк не ответила, даже если ответ был "нет", она сказала. Она больше не будет носить это в себе. Она будет дышать. Она открыла глаза, посмотрела в потолок, и на губах её застыла лёгкая, почти горькая улыбка. Она знала, что будет дальше. Блэк поймёт. И, возможно, это изменит всё. Или ничего не изменит. Но Гермиона знала: она сделала шаг. И теперь оставалось только ждать. И надеяться.