Buckle Up, Baby!

Нахуя Кацуки вообще согласился на этот сраный кемпинг? Ах да, точно. Ему обещали хайкинг в горах. Много хайкинга. Он не выбирался в горы уже много лет, а ведь он их так любит. Но его не предупредили о самом главном: для того, чтобы добраться до места кемпинга, Кацуки придется втиснуться вместе со своими десятью бывшими одноклассниками (абсолютно взрослыми, полноразмерными одноклассниками) в побитый жизнью минивэн Урараки. В минивэне восемь мест. И одиннадцать человек. Ему следовало бы развернуться и свалить в тот же миг, когда он увидел толпу возле машины. Но нет, он засомневался. Он видел, как Урарака забирается на сиденье водителя, а Иида – на пассажирское рядом с ней, затем – как Изуку, Каминари и Мина занимают весь задний ряд, и следом за ними Тодороки, Киришима и Серо усаживаются на оставшиеся три сиденья в среднем ряду. И вот теперь он стоит перед переполненным минивэном (вместе с Джиро и Цуйю) и недоумевает, куда ему, сука, сесть. В следующую секунду он будто в замедленной съемке наблюдает, как Джиро лезет через средний ряд сидений, смеясь и усаживаясь на колени Мине в заднем ряду, а затем Цуйю забирается на колени к Тодороки в среднем, вежливо улыбаясь, и все вдруг становится ясно. – Я не собираюсь сидеть ни на чьих блядских коленях, – шипит Кацуки, потому что нахуй, он уже взрослый и большой, и, если даже он просто попытается, то к хуям раздавит любого из них. – Кто-нибудь, поменяйтесь со мной местами. Немедленно. Серо издает раздраженный стон. Он ближе всех к Кацуки, в среднем ряду прямо у открытой двери. Серо устало смотрит и говорит: – Чувак, просто сядь уже куда-нибудь. – Хочешь сдохнуть? – рявкает Кацуки, скрещивая руки (возможно, немного капризно) и сверля его глазами. – Я вешу больше, чем ты и Киришима вместе взятые. Я вас в лепешку расплющу, уебаны. – Ты так пытаешься сказать, что ты толстый? – усмехается Каминари с заднего ряда, а затем обрывает себя на полуслове, получив от Кацуки испепеляющий взгляд. Киришима, дай бог здоровья его тупому, до бесячего логичному сердцу, высовывается из-за головы Серо, улыбается и говорит: – Мидории, наверное, не будет в напряг тебя подержать… – Он оглядывается. – Верно, чувак? Изуку – само очарование, безупречный атлетизм и воплощенная тупость, – Изуку блядский Мидория, который все это время делал вид, что рассматривает облупившуюся обивку потолка, вдруг дергается, словно ему только что въебали по роже. – Я… э-э… Я мог бы? – говорит он дрожащим голосом, пожимая плечами и почти жалостливо глядя на Кацуки. – То есть, конечно, я могу, но не думаю, что Каччан захочет… Кацуки из вежливости перебивает его: – Нет. Я не буду сидеть у него на коленях. В минивэне воцаряется тишина. Кацуки сжимает челюсти до хруста. Изуку выглядит так, будто собирается растаять и просочиться сквозь сиденье. Потом он вскакивает, ударяясь головой о потолок, и неуклюже выпаливает: – А знаешь, мы можем просто поменяться местами, Каччан… Мина перегибается через Каминари, хватает Изуку, швыряет его обратно и возмущенно ноет: – Боже, просто сядь, Бакуго! Я хочу, чтобы эта вечеринка наконец началась! Вся жизнь Кацуки проносится перед его глазами. Снова. Потому что однажды он уже умер. Путешествие на коленях у Изуку – это последнее, чего он ожидал от этого дня. Это последнее, чего он в принципе ожидал от жизни. Кацуки никогда не думал, что окажется в подобной ситуации. – У нас нет на это времени! – подгоняет Урарака, нетерпеливо постукивая пальцами по рулю. – Бакуго, а ну быстро сел! Из салона раздается нестройный хор: «Садись! Садись!». Каждый уебок внутри (кроме Изуку, который теперь демонстративно пялится в противоположном от Кацуки направлении) скандирует это. Вот подстава. Все они, должно быть, замышляют против Кацуки заговор. Нет другого разумного объяснения тому, почему никто не хочет уступить ему свое сраное место. – Вы все пиздецки об этом пожалеете, – обещает Кацуки низким, опасным голосом, забираясь в минивэн. Изуку издает испуганный писк, когда Кацуки перелезает через средние сиденья, демонстративно расталкивая сидящих там людей (и игнорируя их жалобные протесты). Он протискивается между ногами Каминари и спинкой среднего ряда, медленно продвигаясь дальше, пока не оказывается перед Изуку. Изуку затравленно улыбается ему, подняв в знак капитуляции руки и сжав ноги – услужливо и чересчур охотно, как бы отвратительно это ни звучало. Кацуки сверлит Изуку взглядом, затем поворачивается и плюхается ему на колени. Изуку слабо стонет, напрягая бедра. Кацуки это чувствует. Это совершенно унизительно. Затем Изуку шепчет, словно пытаясь законспектировать факт, предназначенный для какой-нибудь из его крипотных тетрадей: – На самом деле ты не такой уж и тяжелый. – Я нахуй взорву весь этот ебаный балаган! – кричит Кацуки, и несколько человек вокруг начинают громко смеяться. Машина оживает, из телефона Урараки начинает греметь отвратительная поп-музыка – настолько громко, что Кацуки кажется, будто барабанные перепонки вот-вот лопнут. Все окна опускаются, прохладный вечерний воздух обдувает его лицо, и он хватается за сиденье перед собой так, словно это последнее, что связывает его с реальностью. Иида на правах их вечной мамки поворачивается и оглядывает весь выводок, набившийся в этот сраный минивэн. Машина медленно выезжает с парковки, и тогда Иида орет, пытаясь перекричать динамики: – У меня есть закуски и напитки, пожалуйста, поделитесь со всеми! Кацуки лишь бессильно стонет и бьется лбом о сиденье перед собой. Каминари злорадно смеется, достает откуда-то бутылку – точнее, три бутылки, – и шепчет: – А алкоголь есть у меня! Иида, должно быть, не слышит его, потому что он, рассекая воздух рукой, снова вопит: – Мы доберемся до первой остановки через час! Поездка займет у нас четыре часа! Кацуки опять стонет, сильнее ударяясь головой, и игнорирует жалобы Тодороки: – Бакуго, перестань бить по моему сиденью. Кацуки также игнорирует то, как музыка заглушает всеобщий разговор, как передаются закуски, как Каминари раздает алкоголь, словно жалкий пушер возле какой-нибудь занюханной школы. Изуку по-прежнему не двигается. И не говорит. И вообще не подает признаков жизни. Кацуки чувствует, как тот изо всех сил старается не дышать слишком глубоко. Он неловко держит руки в воздухе, не касаясь Кацуки и ничего вокруг, словно боится, что, если пошевелится, Кацуки взорвется. Его бедра под Кацуки просто каменные, спина так плотно прижата к сиденью позади, будто Изуку хочет сплавиться с ним. И это нормально, потому что с Кацуки происходит все то же самое. Он отстраняется от Изуку, вцепившись рукой в ​​сиденье спереди; его ноги напряжены, пятки упираются в пол, чтобы не слишком раскачиваться. Внезапно Иида снова кричит: – Предупреждаю, мы будем ехать по проселочным дорогам! Мина громко ржет, перекрикивая музыку: – Грядет тряска-а-а! – Просто убейте меня прямо сейчас, – ворчит Кацуки себе под нос. Несколько человек фыркают на это, но тут музыка становится еще громче, и все начинают петь и пить. Пожалуй, даже хорошо, что в деле замешан алкоголь. Кацуки понятия не имеет, что бы он делал, если бы Каминари и Мина, эти надоедливые ублюдки, пялились на него всю дорогу. По крайней мере, бухло может их вырубить. Что-то мягкое и хлопковое перебрасывают через сиденье перед ним, и оно кучей падает прямо на голову Кацуки. Он взвывает, размахивая руками: – Что это за дерьмо?! Из-под ткани ничего не видно, и когда Кацуки наконец высвобождает голову (не обращая внимания на то, что на самом деле это Изуку спас его от непонятной штуки), Цуйю смотрит на него поверх сиденья. – Пледы. Мы подумали, будет неплохо устроится поуютней, раз уж нам предстоит долгая поездка. Кацуки недоверчиво пялится на нее. – Поуютней? – повторяет он, выплевывая это слово так, будто оно оскорбляет лично его. Цуйю лишь моргает. – Да. Кацуки собирается возразить: его запихнули в сраный минивэн с десятью другими людьми, где он сидит на коленях у блядского Изуку – во всем этом нет нихуя уютного. Но прежде, чем он успевает открыть рот, Джиро подает голос с соседнего ряда: – Погоди, это такая хорошая идея! Затем она выдергивает из кучи один плед, укрывая им себя (вместе с Миной) и Каминари, который издает радостный звук и эффектно набрасывает его на плечо, как плащ. Кацуки наблюдает за происходящим, прищурив глаза. Его пальцы подергиваются. Он мог бы просто схватить плед и зашвырнуть его в багажник ко всем сумкам и прочему говну. Или выбросить в окно. Никто бы его не остановил. Наверное. Но, пожалуй, эта небольшая прослойка может оказаться кстати, ведь сейчас, когда жопа Кацуки елозит по коленям Изуку везде, где только можно, у него практически нет никакой защиты. Можно ему, блядь, хоть немного уединения?.. Вот почему он крайне сердито поправляет плед у себя на коленях (и заодно накрывает им Изуку). Несколько человек посмеиваются над ним, но он игнорирует их. Особенно тщательно он игнорирует поднятую бровь и легкую улыбку Цуйю, прежде чем она снова устраивается на коленях у Тодороки. Сегодня Кацуки очень многое игнорирует, и все должны быть ему дохуя благодарны. Если бы он не практиковал терпение, минивэна бы уже давно не было. Что Кацуки не игнорирует, так это то, как быстро руки Изуку дергаются в стороны. Его пальцы так сильно вжимаются в края пледа, что костяшки пальцев белеют. – Ты че, собрался улететь? – саркастически ворчит Кацуки. Изуку пялится в потолок, его лицо комично красное – тупо как помидор, – плечи напряжены и подняты практически до ушей. – Не-а, – хрипло выдыхает он сдавленным голосом. Кацуки вздергивает бровь и выпаливает: – Что-нибудь интересное на потолке? – Не-а, – снова выдавливает из себя Изуку, закрывая глаза. Его голос еще более неестественный, чем прежде. Каминари наклоняется к ним с настолько ехидной ухмылкой, что Кацуки подумывает стереть ее кулаком: – Он пытается не смотреть на твои сногсшибательные мышцы спины, чувак. Кацуки моргает, глядя на него. Потом на Изуку. Потом хмурится, а затем ревет: – Что это нахуй вообще значит?! Изуку давится слюной, кашляет и едва слышно произносит из-за охрипшего голоса: – Не-а… – Рот Изуку захлопывается, когда минивэн наезжает на блядскую выбоину, а Кацуки резко дергает вперед и так же резко отбрасывает назад, на грудь Изуку. – Ох ты ж!.. – Сука... – хрипит Кацуки, отчаянно пытаясь ухватиться за все, что есть под рукой, чтобы удержаться на месте. – Я же говорила, грядет тряска-а-а! – восклицает Мина радостно, но почти неразборчиво, ведь она уже в дюбелину. Пьяные идиоты и ухабистая дорога – не самая лучшая идея. Кто-то должен был взять с собой пакеты для рвоты. Однако это наименьшая из проблем Кацуки на данный момент. Его спина распластана по груди Изуку, его ягодицы плотно прижаты к коленям Изуку, мышцы на мышцах сквозь тонкие слои спортивных штанов и трусов. Изуку хватает Кацуки за талию, пальцы одной руки впиваются в его бок через толстовку, пока другой Изуку держится за поручень на потолке. Кацуки так сильно напрягается, что становится немного больно. – Отпусти меня, – шипит он, стараясь говорить потише, чтобы эта толпа идиотов не услышала. Он неосознанно пытается освободиться от вцепившейся в него руки, а затем останавливается, чувствуя, как мышцы бедер Изуку смещаются под его задницей. Изуку рассеянно сжимает его бок, словно не осознавая этого, затем отдергивает руку и шепчет немного панически: – Прости, Каччан! Я… я не хотел… просто ты подпрыгнул… – Заткнись! – огрызается Кацуки. Он отталкивается от груди Изуку (без паники), тяжело вздыхает и таращится на спинку сиденья перед собой. Это. Сука. Унизительно. Конечно, им обязательно ехать по блядской проселочной дороге. Конечно, Кацуки сидит на коленях у блядского Изуку без ремня безопасности, и его трясет от каждой колдоебины на асфальте под колесами этого блядского минивэна. Кацуки снова тяжело вздыхает. Один час. Ему нужно продержаться всего час до следующей остановки, где он сможет выйти и размять ноги, а затем ему нужно будет как можно быстрее забраться в салон, чтобы занять нормальное место. И, слава богам, полчаса пролетают довольно быстро, несмотря на то что все это время Кацуки сидит на самом краю коленей Изуку, а твердые кости неприятно впиваются ему в задницу. Дорога неровная, но не слишком, просто бугристая и слегка грохочущая под колесами, ничего критичного. До этого самого момента. Минивэн подпрыгивает, когда они наезжают на кочку, и Кацуки немного сдвигается, чтобы сохранить равновесие. Изуку позади него пробирает дрожь. Мелкая, едва заметная, но Кацуки все равно чувствует. Его спина выпрямляется в струну. Пальцы впиваются в сиденье перед ним, удерживая его на месте. Изуку снова цепляется за плед дрожащими руками. Минивэн опять наезжает на кочку. Кацуки снова дергается, тряска отбрасывает его назад, пока его спина не касается груди Изуку. Изуку задыхается. Кацуки замирает. Он не идиот, и нет ни одного ебаного шанса, что это не то, о чем он думает. Медленно, очень медленно Кацуки поворачивает голову ровно настолько, чтобы бросить гневный взгляд на придурка, на котором он, к несчастью, сидит. Изуку смотрит прямо перед собой, широко раскрыв глаза, его губы сжаты в тонкую изломанную линию. Его бедра еще сильнее каменеют под Кацуки, и весь он выглядит так, словно всерьез раздумывает, не эвакуироваться ли ему через заднее стекло. На Кацуки нисходит чудовищное озарение: – О боже. Изуку заметно сглатывает. Он касается мимолетным взглядом лица Кацуки – щеки краснеют еще сильнее, – и так же стремительно отводит глаза. Кацуки наклоняется ближе, ровно настолько, чтобы его услышал только Изуку. Его голос немного грубый, потому что какого хуя. – Ты… – Он обрывает себя, глядя вниз. Все тело Изуку подбирается. – О боже, – снова говорит Кацуки в ужасе. Возможно. Возможно? Что вообще за нахуй «возможно»? Определенно в ужасе. – Я… что… у тебя, блядь… Изуку быстро накрывает его рот рукой, прежде чем Кацуки успевает закончить фразу. Кацуки рычит, переводя взгляд на остальных пассажиров, которые, похоже, слишком заняты, чтобы следить за пиздецом, который у них тут творится. Пение. Игры. Болтовня. Много бухла. Все подряд. Кацуки отодвигает руку Изуку, открывает рот, чтобы что-то сказать, и тут автомобиль встречает очередную выбоину. На этот раз Кацуки не готов, поэтому он резко отскакивает назад, размахивая руками в поисках опоры, но так и не находя ее. Он чувствует, как его задница практически трется о колени Изуку, а спина снова ударяется о его грудь. Изуку отрывисто ахает Кацуки в ухо. Кацуки стремительно бледнеет. Он грубо хватает Изуку за ворот и цедит: – У тебя что, ебаный стояк?! Изуку издает сдавленный, почти предсмертный писк. Одна из его рук взмывает, чтобы закрыть лицо. Он медленно выдыхает и сипит: – Это мой личный ад. Кацуки смотрит на него с отвисшей челюстью до тех самых пор, пока их снова не начинает трясти на каменистой дороге. Изуку никак не реагирует, но Кацуки чувствует – он чувствует, как стояк Изуку тычет ему в жопу. Как Кацуки в итоге притирается к нему, как дурацкие треники Изуку нисколько не скрывают его «ситуацию». И как треники Кацуки тоже не особо защищают его самого от всего этого. – Какого хуя, Изуку? – шепчет Кацуки. Он типа… озадачен. Изуку жалобно всхлипывает, прикрывая рот рукой. Это странно. Просто, как бы, ладно – Кацуки далеко не святой. Естественно. Он мастурбирует, как и любой молодой человек, но он не псих. Ему не нужно ничего подобного. У него в принципе не бывает случайной эрекции, кроме обычных утренних сюрпризов, и нет, у него никогда не бывает эрекции просто от факта существования (что значит, у него никогда рандомно не вставало в неподходящий момент, как у большинства его знакомых, и это самое настоящее благословение), а если и бывает, то в половине случаев все падает прежде, чем он успевает подумать об этом. Просто он обычно слишком занят, чтобы предпринимать что-либо по поводу своего либидо. Может быть, он его подавляет. Кто знает. Но он абсолютно точно ни разу не задумывался о члене Изуку. Конечно, Кацуки может оценить его тело. Его мышцы. Всю работу, которую он над собой проделал. И, конечно, он в курсе, что Изуку не так уж и некрасив. Но он никогда раньше не представлял себе, что будет тереться о его член, как он делает вот прямо сейчас. Никогда не воображал себе ничего сексуального – с ним. А это значит, все, что касается члена Изуку, неумолимо твердеющего прямо в эту секунду, совершенно выходит за рамки представлений Кацуки. С учетом вышеупомянутого, какого… Машина снова дергается. Задница Кацуки снова проходится по члену Изуку. Изуку проглатывает вздох, и Кацуки напрягается. Какого черта его собственный член вдруг решает воспрянуть?! Ебаный нахуй, это самое ужасное, что могло с ним случиться. Это кошмар. Это пиздец. Если бы Кацуки мог выпрыгнуть из окна минивэна и свалить к хренам, он бы прямо сейчас так и поступил – но нет. Он застрял здесь, в этой сраной машине, в пледе, сидя у Изуку на коленях, точнее, на его стояке, в то время как его собственные интимные места чуть ли не впервые за двадцать пять лет жизни вздумали самостоятельно проснуться. Словно вселенная решила включить все неловкие ситуации, в какие он только мог попасть, в одну душераздирающую, пробирающую до костей поездку. Чем он так испортил себе карму? Он чувствует, как хуй Изуку тычет ему в зад, и каждый раз, когда машина наезжает на кочку, кажется, будто мир нашептывает ему: «Ты правда думал, что сможешь избежать фазы неловких эрекций? Как мило». Изуку, да благословит бог его сердце, или, может быть, его хер, выглядит так, будто вот-вот потеряет сознание: лицо багровое, тело вытянуто в струну. Кацуки просто хочется закричать. Неужели это теперь его жизнь? Это его жизнь. Это его ад. – Так, э-э… – голос скрипит, подкидывая Кацуки новый повод для самоненависти. Обычно он не заикается и не выглядит уязвимым, но то, что происходит прямо сейчас, заставляет его тонуть в океане неловкости за них двоих. Он уже не понимает, разговаривает ли сам с собой или с Изуку. – У тебя там все хорошо, балда? Изуку издает звук, который можно описать только как смесь одышки и хрипа, что, честно говоря, не внушает Кацуки особой надежды. – Нет, – бормочет Изуку почти неслышно, как будто извиняясь за то, что он ходячая катастрофа. – Не хорошо? – переспрашивает Кацуки, прищурившись. Его голос полон изумленного сарказма. Он вот-вот слетит с катушек окончательно. – А мне кажется, тебе там просто заебись. Изуку снова издает сдавленный звук, на этот раз – словно пытаясь одновременно сдержать крик и смущенный смех. – Я этого не хотел, понятно? – Его голос неровный, задушенный. Изуку пытается поправить свой член, чтобы он не так уж вжимался в задницу Кацуки, но только усугубляет ситуацию. – Просто… Минивэн качается, и на этот раз Кацуки лишь стонет с досадой, закатывая глаза. Да, его жопа трется о хуй Изуку. Изуку охает, хнычет и вообще творит хер пойми что. Кацуки чувствует, как по внутренностям разливается какой-то извращенный жар. Тут руки Изуку хватают его за талию. Пальцы впиваются в кожу сквозь толстовку, и Изуку шипит прямо в ухо Кацуки: – Просто перестань двигаться. Тело Кацуки остро реагирует на это: бедра инстинктивно пытаются сомкнуться, а член встает на полную. Щеки Кацуки начинают пылать. Он хрипло выдыхает: – Нет, не… Убери от меня руки! – Я просто держу тебя! – отчаянно оправдывается Изуку прямо в ухо, и Кацуки нахуй пробивает дрожью. Он молится, чтобы Изуку этого не заметил. – Ты елозишь по мне всякий раз, как мы наезжаем на очередную кочку! Кацуки рычит, буравя Изуку взглядом через плечо, потом с остервенением стискивает плед в кулаках и начинает расправлять его, чтобы скрыть… все. – Мне похер! Изуку на мгновение замолкает, и в этот момент дорога решает осчастливить их очередной образцовой выбоиной. Они почти не двигаются, потому что Изуку держит Кацуки чертовски крепко. По сути, все, что происходит, это еле заметное смещение в тандеме. А в следующую секунду у них обоих перехватывает дыхание. Кацуки стремительно отворачивается, чтобы продолжать смотреть прямо перед собой, стиснув зубы. Всякий раз, как член Изуку вжимается в Кацуки, это заставляет его собственный член твердеть все сильнее. Полный пиздец. Всем в минивэне абсолютно на них посрать. Радио играет так громко, что Кацуки, наверное, пришлось бы орать, чтобы его услышали. Каким-то образом Каминари, приткнувшийся рядом, уже полностью перешел в режим дебила. Пьяные в доску Мина и Джиро поют под музончик говнооансамблем с Иидой и Ураракой. В середине салона немного спокойнее, но каждый из сидящих там полностью поглощен своим маленьким унылым делом. – Каччан... – начинает Изуку, снова шепча Кацуки на ухо. Его дыхание нежно касается кожи, теплое и странно манящее. Кацуки снова покрывается мурашками. Пальцы Изуку на его талии сжимаются немного сильнее, и он спрашивает с надрывом: – Эм… Ты в порядке? Кацуки даже не нужно задумываться над ответом. – Нет! – выплевывает он. Его тело настолько напряжено, что его вот-вот разорвет напополам от малейшего прикосновения. – Какого черта мне быть в порядке?! Мы, блядь, тут практически ебемся сквозь одежду из-за этой сраной дороги и переполненной ебучей маршрутки! Изуку ничего не говорит, лишь жалобно вздыхает. Кацуки твертый. Изуку твердый. Кажется, сейчас все твердое без всякой на то причины. – Скоро будет остановка… – бормочет Изуку. Его голос немного отдаляется от уха Кацуки. Когда Кацуки украдкой оглядывается, он видит, как Изуку сидит с закрытыми глазами, откинув голову на подголовник. Взгляд Кацуки скользит по его шее, прослеживает движение кадыка, когда Изуку сглатывает. На этом моменте Кацуки дает себе мысленную затрещину. Сука, да что с ним не так?! Может, это какая-то причуда? Причуды, связанные с похотью, существуют. Они встречаются нечасто, но, может, он попал под действие одной из них во время своей последней миссии несколько дней назад. Или, может, какой-то рандомный гражданский случайно применил ее к Кацуки. А может, просто Изуку блядскиий Мидория, до звона возбужденный от случайного трения жопы Кацуки о его член, кажется ему пиздецки горячим… Нет. Это по-любому причуда, связанная с похотью. Не может же все быть только из-за него. – После остановки я ни у кого на ебаных коленях сидеть не буду, – клянется Кацуки, неосознанно меняя положение, потому что, как бы это ни было возбуждающе, твердый хер, постоянно тыкающий в одно и то же место на ягодице, вызывает не самые приятные ощущения. Изуку резко выдыхает, сжимая бедра Кацуки, и рявкает: – Не двигайся. – Я пытаюсь избавить свое несчастное полужопие от соседства с твоим ебучим членом! – огрызается Кацуки, снова ерзая, на этот раз немного сильнее – просто из вредности. – А я стараюсь не обкончать штаны! – отвечает Изуку, почти касаясь уха Кацуки губами. В его голосе слышится боль от полного и всеобъемлющего осознания реальности. А реальность такова, что Изуку, видимо, и правда может обкончать свои чертовы штаны. Кацуки замирает. Затем вздрагивает, потому что визуальный ряд. Воображение. Его мозг, блядь, работает на полную мощность, и сейчас он явно перерабатывает. Образы, которые он подкидывает, пиздецки горячи. Что вызывает тревогу, потому что член Кацуки стоит колом. Прямо в его мягких, ни хера не скрывающих трениках. Что, блядь, происходит? Изуку мучительно выдыхает сквозь зубы, его дыхание ложится на шею Кацуки… а потом руки Кацуки неуклюже хватаются за воздух, потому что Изуку бесцеремонно приподнимает его, словно Кацуки ничего не весит, и просто перемещает, минуя все неловкие движения, которые Кацуки пришлось бы совершить, чтобы сесть как-то иначе. И когда Кацуки снова оказывается на коленях у Изуку, его член больше не упирается ни в одну из ягодиц Кацуки, а ложится точно между ними. – Так нихуя не лучше! – взрывается Кацуки, немного напуганный, немного раздраженный и очень, прямо-таки пугающе… возбужденный. – С чего ты вообще взял, что так будет лучше?! – Он же в тебя не тычет, так? – рассержено хрипит Изуку. Он вцепляется в бедра Кацуки, и Кацуки хочется заорать. Или застонать. Он сам не знает. Вместо этого он сухо выплевывает: – Ебать меня нахуй... Изуку слегка дергает его за бок и вдруг выдает: – Не говори это! – Да блядь… – рычит Кацуки, зарываясь лицом в ладони. Его предательский член, похоже, решил устроить бунт на фоне общего безумия. Он реагирует так сильно, что Кацуки до боли хочется забить на все хоть раз в этой сраной жизни и просто передернуть. А сзади – Изуку: твердый, чувствительный, слишком уж увлеченный происходящим, так что у Кацуки точно будут вопросы к этому задроту, когда все наконец закончится. – Только не говори мне, что тебя, извращенца, заводит даже то, что я сейчас говорю? Изуку хнычет, откидывая голову назад: – Слушай, нам обоим неловко, но, если честно, справляться с этим было бы куда легче, если бы ты не вел себя как полный хуй… – Ты ведешь себя как хуй, – фыркает Кацуки, скрещивая руки. – Я веду себя как задница. Воцаряется тишина, затем Кацуки чувствует, как одна ладонь исчезает с его талии. Он смотрит через плечо и видит, как Изуку прикрывает лицо рукой, тихо смеется и бормочет: – Ага. Конечно. Какого черта… Почему бы и нет? Давай следовать дефинициям. – Кажется, ты окончательно ебанулся, – язвительно замечает Кацуки, глядя в пустоту перед собой, пока минивэн раскачивается, а он восседает на коленях Изуку, зажав его стояк между ягодицами. – На самом деле, я сейчас само хладнокровие, – дерзко парирует Изуку, с силой обхватывая Кацуки. Кацуки закатывает глаза и вздыхает. Как ужасающе нелепо. И это его жизнь. Рано или поздно ему придется смириться со своей участью сидеть с торчащим хуем на чужом торчащем хуе. До конца поездки еще три ебаных часа, а потом ему предстоит пережить трехдневный кемпинг с Изуку. Нужно немедленно разобраться со всем этим дерьмом. А еще – Изуку. Кацуки отчасти рад, что из всех придурков в машине это именно Изуку. Их отношения всегда были сложными, так что, по сути, не будет ничего сверхъестественного, если они ни с того ни с сего займутся фроттажем. Друзья детства, ставшие соперниками, затем друзьями-соперниками, а потом и любителями потереться друг о друга через одежду. Как поэтично. Он громко вздыхает, прежде чем прижаться спиной к груди Изуку и выплюнуть: – Мне надоело беситься из-за твоего члена. – Понял. Принял, – выдавливает Изуку. Кацуки ворчит, сердито скрещивая руки. М-да, это будет та еще поездочка! Изуку немного ерзает, и Кацуки еще сильнее сжимает бедра. Его член жаждет фрикций, которых никогда не дождется. Кацуки стискивает зубы, пытаясь сосредоточиться на чем угодно, кроме чрезмерного напряжения в штанах. Он готов поклясться, что ебаные сиденья в машине сговорились против него, и каждая кочка – это личная атака на его достоинство. Дыхание Изуку по-прежнему поверхностное, у него все еще стоит, и Кацуки чувствует жар, исходящий от его тела. Это пиздецки тупо. Почему такое ощущение, будто сама вселенная решила превратить его в какую-то похотливую катастрофу на колесах? И почему именно Изуку? Почему, сука, это всегда Изуку? – И че, мы реально будем это делать? – шепчет Кацуки, осознавая всю абсурдность ситуации. – Трахаться через одежду из-за кучи чертовых выбоин на дороге? Изуку в ответ тихо мычит, хотя это больше похоже на попытку сдержать смех – или, может быть, собственный психоз. – Ну, как бы, мы же на самом деле не то чтобы трахаемся, верно? Это скорее просто… неудачное стечение обстоятельств. Кацуки лишь безучастно косится на него. – Нет, думаю, это вполне квалифицируется как ебля через одежду. Просто без всякого, ну… скрытого смысла. – То есть, мы могли бы, э-э… просто попытаться отговорить себя? Или, знаешь, сделать вид, что ничего не происходит? – нервно предлагает Изуку. – Ага, конечно, – цедит Кацуки. – Давай просто представим, что моя задница не трется о твой член, пока мы заперты в тачке, набитой нашими коллегами и друзьями. Заебись идея. – Да, и правда, это определенно самая странная ситуация, в которой я когда-либо оказывался с тобой. – Та же хуйня, задрот. Это ебаная катастрофа. – Знаешь, – задумчиво говорит Изуку, – может, нам просто не стоит усугублять… – Что? – перебивает Кацуки, поднимая бровь. – Ты думаешь, если мы будем петь и танцевать, все волшебным образом пройдет? – Ну… возможно? Сознание Кацуки на мгновение отключается, когда Изуку снова сжимает его бедра. Член отзывается на это с большим энтузиазмом. Кажется, фрустрация в Кацуки уже собрала все известные этому миру оттенки, и сдерживать стоны больше не получается, но, прежде чем он успевает что-либо сказать, минивэн опять резко подбрасывает. Кацуки чувствует, что вот-вот взорвется. – Это… это полный бред, – бормочет он себе под нос, пытаясь придумать, как сохранять лицо на протяжении оставшихся трех часов поездки. Изуку лишь кряхтит в знак согласия, и в этом есть что-то близкое к смиренному поражению. А это опасно, когда речь идет о стоящих хуях и попытках не накончать в штаны. Между ними повисает долгая тишина, минивэн снова трясет, и Кацуки борется с нарастающим чувством абсурда. Это слишком. Просто… слишком. Изуку слегка отодвигается, и Кацуки оглядывается как раз вовремя, чтобы заметить глупую кривоватую ухмылку на его лице. – По крайней мере, через пару лет мы сможем посмеяться над этим? – Отвратительно. Ты говоришь как старик. – Это называется оптимизм. Попробуй как-нибудь на досуге. Кацуки открывает рот, чтобы ответить, но тут они наезжают на очередную колдобину, на этот раз более глубокую, и Кацуки прокатывает взад-вперед по Изуку. Он чувствует, как член между его ягодиц проходится прямо по дырке. Ему с трудом удается сдержать крик. – Когда уже эта ебучая остановка! – кипит от злости Кацуки, игнорируя то, как Изуку использует свою раздражающе привлекательную силу, чтобы их перестало швырять по всему салону. Привлекательную? Э-э… Кто это сказал? – Знаешь, такими темпами к концу этой поездки мы можем стать настоящими друзьями, – тоскливо вздыхает Изуку, а затем смеется. – Друзьями? И не думай об этом, задрот. Мы все еще соперники. Даже несмотря на то, что я вот-вот доведу тебя до оргазма. – Ты не..! – взвизгивает Изуку, снова краснея. Но ему и Кацуки, совсем забывшим, что они не одни, приходится вернуться в реальность. Сквозь какофонию звуков в салоне Иида громко сообщает: – Извините, ребята! Похоже, мы пропустили остановку для отдыха! До следующей два часа! Во всем минивэне царит хаос, люди одобрительно орут, ну, или просто орут, но в том крохотном уголке, куда утрамбовались Кацуки и Изуку, стоит мертвая тишина. Потому что, блядь, нет. Кацуки замирает, с ужасом глядя на Изуку. – Два ебаных часа? – переспрашивает он надломленным голосом. – Да ты, на хуй, шутишь. Изуку, тоже в ужасе, копошится на своем сиденье. Его лицо приобретает какой-то неведомый науке оттенок красного. – Э-э, я… Ну, это полный пиздец. Кацуки окончательно сникает от того, что чувствует себя одновременно побежденным и взвинченным, но больше всего от того, что течет как сучка. И правда, впору завыть. Дорога словно издевается над ним, каждая кочка посылает ударные волны сквозь его перевозбужденный организм. Дыхание Изуку сзади постоянно напоминает о происходящем. И нет никакого выхода. Нет способа спастись от этого кринжа. – Может… э-э, хочешь поговорить о чем-нибудь другом? – предлагает Изуку, явно пытаясь отвлечь их обоих от безжалостной реальности. – В смысле, мы могли бы… – Конечно, давай поговорим о блядском Всемогущем или еще какой-нибудь хуйне, пока мы будем игнорировать наш маленький парад торчащих членов! – рявкает Кацуки сдавленным голосом. Он отрывисто вздыхает, вцепившись пальцами в плед на коленях. Изуку на секунду замолкает, затем сужает глаза: – Наш? Кацуки понимает, что облажался, за секунду до того, как этот вопрос срывается с губ Изуку. Он замирает, застигнутый врасплох собственными словами, все его лицо пылает, пока сказанное прокручивается в его голове, словно смертельный приговор. – Я… что? – Да, ты сказал «наш парад торчащих членов», – медленно произносит Изуку. Уголок его рта оттягивает улыбка; голос по-прежнему мягкий, дразнящий. – Ты пытаешься на что-то намекнуть, Каччан? Кацуки хрипит, в отчаянии прижимая руку к лицу. – Я не это имел в виду, придурок. Я… Боже, просто заткнись. – Ладно, ладно. Не обязательно уходить в оборону, я не кусаюсь, – тихо смеется Изуку, слишком уж наслаждаясь неловкостью Кацуки. – Заткнись. Никуда я не ухожу. Кацуки чувствует, как грудь привычно заполняет ком фрустрации и кое-что еще – то, существование чего он отказывается признавать. Влечение. Изуку на мгновение замолкает, но Кацуки кожей ощущает его взгляд на своем затылке. Кацуки почти мечтает, чтобы Изуку продолжил говорить хоть что-нибудь, что угодно, что разрушило бы тишину и отвлекло его от проклятого давления в штанах. Он не открывает рта. Вместо этого, когда минивэн снова ухает в выбоину, а инерция отбрасывает Кацуки назад, он вновь прижимается к Изуку – кажется, уже в миллионный раз с тех пор, как оказался в этой злоебучей колымаге. Однако теперь все становится очень… недвусмысленным. С тихим гортанным звуком Изуку сгребает его за талию, член Кацуки привычно дергается, но Изуку больше не пытается удерживать Кацуки неподвижно, как раньше. Теперь он вдавливает его в себя намеренно. – Какого хуя… – шипит Кацуки, игнорируя ком в груди. Он инстинктивно хватается за пальцы Изуку. – Ты, бля, че творишь? – Просто крепко держу тебя, – повторяет Изуку ему в ухо, ближе, чем когда-либо, и Кацуки не позволяет себе отпрянуть даже несмотря на то, как мучительно ему этого хочется. А хочется ему этого только потому, что неудовлетворенность сводит его с ума. Верный своему слову Изуку держит его крепко. Крепко вдавленным в себя. Он не столько помогает Кацуки сидеть ровно, сколько заставляет, лишая какой-либо возможности отодвинуться. – Не пизди! – Нервы Кацуки начинают сдавать. Он так сильно заряжает Изуку локтем по ребрам, что болеть должно как минимум несколько секунд. – Я все чувствую, гондон! Машину снова качает, но Кацуки готов поклясться, что сам он в этот раз остается на месте, потому что руки Изуку двигают его в такт качке. Изуку вжимает Кацуки в себя с небывалым напором, и Кацуки елозит сильнее, чувствуя, как по коже пробегают разряды. – Так, ладно, ты явно что-то затеваешь, изврат ебучий! – выплевывает он, извиваясь и пытаясь хоть немного отдалиться от члена Изуку. Это приводит лишь к тому, что Кацуки особенно рьяно трется о него жопой. Изуку тихо вздыхает у виска Кацуки, отчего по его рукам пробегают мурашки. – Слушай… – начинает Изуку лихорадочным тоном. – Почему бы нам просто… не решить эту проблему? По-быстрому. Я и правда не уверен, что смогу продержаться два часа, Каччан. Кацуки застывает. – Ты же это не всерьез сейчас? – он разворачивается, насколько может, чтобы заглянуть Изуку в лицо. Прищуривается, разглядывая покрасневшие скулы и надутые губы. – Потому что если всерьез, то у тебя пять секунд на объяснения, иначе я взорву тебя так сильно, что ты останешься без своего охуевшего члена и больше никогда не будешь меня домогаться. Изуку отводит взгляд, кусает губу. Пожимает плечами. – Это не займет много времени. И мы сможем привести себя в порядок при следующей остановке. – Он делает паузу, крепче сжимая пальцами талию Кацуки. – И это правда очень неудобно – ехать вот так. Никто пока не заметил, но когда мы доберемся до остановки, то уже не сможем это скрывать. Кацуки моргает, не сводя с него взгляда, а затем тяжело вздыхает. – Просто отвратительно, что в такой момент ты врубил режим задрота. Ты хочешь спустить на мою жопу? Серьезно? Изуку сильнее впивается зубами в нижнюю губу, его пальцы подергиваются на бедрах Кацуки. Он выдыхает и тихо смеется: – Э-э… Ну, у тебя отличная жопа. Так что все в порядке. Кажется, брови Кацуки поднимаются до самой линии роста волос. Однако, несмотря ни на что, несмотря на мурашки по всему телу и раздражающе твердый член, он фыркает и подкалывает: – Прямо как мышцы спины? Изуку наклоняет голову, внимательно наблюдая за ним. Следующий толчок, и на этот раз Кацуки отчетливо чувствует, как Изуку сам аккуратно движется в такт, словно на пробу. Кацуки пребывает в шоке целую секунду – это реально происходит, пиздец-пиздец-пиздец, охуеть – прежде чем начинает дрожать, потому что да, это реально происходит, и его член в полном восторге. По большому счету, Изуку высказал несколько дельных мыслей. Кацуки возбужден до боли. Никто ничего не заметил: все слишком бухие или заняты чем-то. И будет чертовски неловко выбираться из машины со стояками наперевес – под всеобщими взглядами. Страдать два часа, чтобы в конце концов все равно опозориться, куда более удручающе, чем просто сдаться и позволить Изуку блядскому Мидории довести Кацуки до оргазма на заднем сиденье ржавого и явно переполненного минивэна их подруги. Его жизнь — сплошной фарс. – А, в пизду, – тихо выдыхает Кацуки. Он хватается за спинку сиденья перед собой, и Изуку отпускает его, вероятно, решив, что он пытается ускользнуть, но нет. Кацуки делает кое-что похуже. То, чего он никогда, ни за что на свете от себя не ожидал. Он использует спинку сиденья как опору, прикусывает губу, изо всех сил запихивает смущение и нерешительность куда подальше… Он разберется с ними когда-нибудь, не сейчас… А потом он намеренно проходится задницей по члену Изуку. Он не особенно медлит или нежничает, но и не торопится. Он просто… не собирается уступать. Руки Изуку снова тянутся к нему, на этот раз скользя вверх и вниз по бокам, по талии, и, задыхаясь, Изуку сильнее вдавливает его в себя. – О божечки, это действительно происходит. – Да, блядь, не то слово, – выдыхает Кацуки, не глядя на Изуку. Сейчас он просто не может на него смотреть. Это слишком неловко, странно, интимно, сексуально – буквально все существующие эпитеты. Это просто слишком. Изуку проглатывает вырывающиеся из него тихие стоны, осторожно подаваясь пахом навстречу ягодицам Кацуки. Плед на коленях идеально скрывает происходящее. Кацуки наполняет неподдельная эйфория. Неужели это то, что все испытывают, когда заводятся и начинают ебаться направо и налево? Может, и ему стоило попробовать это говно раньше. Одна из рук Изуку перемещается с талии Кацуки на живот, затем медленно поднимается вверх по груди. Сердце Кацуки убыстряет ход, потому что до сих пор все было скрыто под пледом. Но это движение невозможно не заметить. Его взгляд охватывает весь салон. Никто не смотрит. Вообще никто. Музыка заглушает любые звуки. В их ряду все в отключке, а те, кто сидит впереди, либо уткнулись в телефоны, либо болтают между собой. – Не волнуйся, я никому не позволю увидеть, – обещает Изуку, уверенно давя на грудь Кацуки. Кацуки врезается в него спиной, и Изуку мягко говорит ему в шею: – Сосредоточься на мне. – Какой требовательный, – ворчит Кацуки. Изуку фыркает и прикусывает его шею – Кацуки внезапно ахает, прямо вслух, и это первый его настолько громкий звук за все время поездки. Изуку замирает, а сгорающий от стыда Кацуки немедленно захлопывает рот, с силой прикусывая губу. – Сделай так снова, – горячо просит Изуку, приподнимая бедра навстречу Кацуки, удерживая его и практически насаживая на себя. – Каччан, не сдерживайся, я хочу слышать, как ты стонешь. Кацуки тихо цыкает, поворачивая голову и сверля Изуку взглядом. Потом произносит неверным голосом: – Придурок, блядь. Нам нельзя шуметь. Изуку склоняет голову к плечу. На его лице появляется неуверенная улыбка. – Тихо стонешь? – Я не буду стонать по указке, – заявляет Кацуки. Его пальцы глубже впиваются в сиденье перед ним, когда он чувствует, как Изуку особенно сильно, почти отчаянно, трется о него снизу. – Ладно, – тихо посмеивается Изуку, выдыхая ему в шею. Рука на груди Кацуки скользит вниз, по прессу, а затем ныряет под плед. Кацуки напрягается, кажется, каждой клеткой своего тела, и в следующее мгновение ладонь Изуку начинает тереть его член сквозь штаны. Кацуки кое-как сдерживает стон, которого еще никогда в жизни не издавал – высокий и жалобный. Изуку пробирает дрожь: – Черт, кто бы мог подумать, что твой голос может звучать – так? Кацуки разжимает зубы, только чтобы процедить: – Харе меня анализировать, сталкер сраный. – После этого он снова закусывает губу, заглушая любые вздохи, которые грозят вырваться наружу из-за того, что блядская рука Изуку творит с его членом. – Так мило, – смеется Изуку, прижимаясь к его шее. Его дыхание горячее, и Кацуки рычит, а потом особенно сильно вдавливается задом Изуку в пах. Изуку всхлипывает, отчаянно подаваясь бедрами навстречу и крепче сжимая рукой выпуклость на трениках Кацуки, полностью зарываясь лицом в его волосы. – Кто бы мог подумать, что ты можешь звучать – так? – передразнивает Кацуки. Он проделывает своей задницей то же самое, что и секунду назад, а затем снова, и, поняв, что фактически задал ритм, тихо хмыкает: – Ты там уже скоро? Изуку молча кивает, тяжело дыша и изредка едва слышно поскуливая. Его руки теперь просто обнимают Кацуки, не шевелясь, а бедра почти машинально двигаются в такт. – Каччан… блядь, – хрипит Изуку, затем снова кусает Кацуки за шею, заставляя задохнуться воздухом. Бедра Кацуки бесконтрольно дрожат. Изуку тихо стонет, продолжая сжимать зубы на его загривке. – Не надо… Бля, оставишь засос, – Кацуки вздрагивает. Его член начинает так сильно пульсировать в ладони Изуку, что это невозможно не заметить. Изуку отстраняется и снова слегка прикусывает. Его бедра двигаются слишком резко, это наверняка видно со стороны. Кацуки торопится – он насаживается сильнее и быстрее. – Мне все равно, – бормочет Изуку, прежде чем вцепиться в новый участок обнаженной кожи на шее Кацуки. Кацуки беззвучно хнычет, и это полный пиздец, потому что он никогда в жизни не хныкал, – но Изуку лишь рычит, кусая еще сильнее. Его бедра долбятся в бедра Кацуки, руки вцепляются в бока под пледом, давят вниз, чтобы трение было максимальным. Изуку кончает, и Кацуки знает об этом, потому что чувствует это. Он чувствует задницей, как движения Изуку замедляются, как его член подергивается под слоями одежды, как Изуку отстраняется от Кацуки и тяжело дышит, холодя влажную кожу своими выдохами. Кацуки все еще возбужден, но сейчас его волнует не это. Больше всего в этот момент Кацуки сосредоточен на дыхании Изуку, ложащемся на шею сзади, на его пальцах, нежно поглаживающих талию, на… Минивен буквально взмывает вверх на огромном ухабе. Кацуки и Изуку одновременно вскрикивают, пытаясь ухватиться за все подряд, до чего могут дотянуться, при этом не выдав себя с потрохами. Другие пассажиры тоже начинают кричать и жаловаться. Урарака резко жмет на тормоз, и Кацуки сначала летит вперед, а потом – с силой – назад, ударяясь спиной о грудь Изуку, и тот морщится, втягивая воздух сквозь зубы. – Извините, ребята! – слегка посмеивается Урарака, перекрикивая громкую музыку. – Это была громадная яма! Мне пришлось вильнуть, чтобы спасти машину! – Ебаная дорога! – вполголоса возмущается Кацуки, ударяясь затылком о подголовник рядом с головой Изуку. Затем Кацуки замирает, потому что Каминари и Мина тоже возмущаются, а Джиро зевает – рядом с ним, распластанным по Изуку. Он пытается приподняться и отодвинуться, чтобы хотя бы сделать вид, что Изуку сучий Мидория не спустил себе в штаны тупо секунду назад, но тот удерживает его за живот под пледом. – Притворись, что спишь, – шепчет Изуку, прижимаясь лицом к щеке Кацуки. Его голос настолько тихий, что Кацуки приходится вслушиваться, чтобы разобрать слова. – Они уже заметили. Кацуки не нужно повторять дважды. Теперь он разыгрывает гребаный спектакль: закрывает глаза, расслабляет мышцы лица, да и всего тела – по максимуму, растекаясь по Изуку еще сильнее. Трудно игнорировать то, как сердце Кацуки ебашит в груди, как одна рука Изуку оглаживает его пресс и лобок, а другая, еще ниже, почти касается до сих пор стоящего члена. Последнее игнорировать практически невозможно. – Прикиньте, Бакуго вырубился. Даже эта гигантская яма его не разбудила, – Кацуки слышит хихиканье Мины где-то сбоку. Изуку тихо смеется, и Кацуки чувствует, как тот кивает, а потом говорит: – Он уже давно уснул. Кацуки хочется ему въебать. Изуку не просто лживый ублюдок, он еще и лживый ублюдок, который поразительно хорош во лжи. У него спокойный ровный голос – настолько естественный, что даже Кацуки почти ему верит. Если бы речь шла не о нем, все еще очень бодром и очень возбужденном, его бы, вероятно, тоже одурачили. – Ох, а это миленько, – воркует Мина. – Наверное, он очень устал. Кацуки едва не вздрагивает. И вовсе он не милый. И он не спит. – Черт, никогда не думал, что увижу Бакуго таким. Расслабленным, спокойным, все дела, – усмехается Каминари; его голос звучит ближе, чем раньше, – значит, наклонился к ним. – Похоже, Мидория и правда умеет его как следует измотать. Вот на это Кацуки определенно вздрагивает. Изуку каменеет за его спиной, словно в нем застревает смех — или, может быть, мечется паника, как и внутри самого Кацуки. В любом случае, хватка на лобке немного усиливается. – Фу, просто заткнись. Когда ты так об этом говоришь, звучит стремно, – отрезает Джиро натянутым голосом. – Вот именно, – соглашается Урарака откуда-то спереди. – Не будь мерзким, Каминари. – Я просто сказал! – настаивает Каминари, и Кацуки чувствует, как тот возится на сиденье рядом. – Бакуго вечно строит из себя крутого, а на деле вон – уснул у Мидории на коленях, как домашний котенок. Кацуки его ненавидит. Он прикончит его. Как только эта колымага остановится, Каминари станет ебаным трупом. Кацуки хочется зарычать, хочется отбрить особенно агрессивно и совсем не сонно. Но он не может. Потому что предполагается, что он спит. Предполагается, что он совершенно не осознает, что вся его подноготная в этот момент обсуждается так, будто это какая-то забавная мелочь, а не худший, самый, блядь, унизительный опыт в его жизни. Затем, как будто этого сраного кошмара и так недостаточно, Изуку мягко усмехается. Едва различимо, прямо рядом с ухом Кацуки. Член Кацуки дергается. И рука Изуку слишком близко, чтобы не заметить. Кацуки так сильно сжимает челюсти, что его зубы вот-вот раскрошатся. По-любому, Изуку делает это намеренно. Нет ни единого ебаного шанса, что задрот настолько невнимательный – особенно когда его пальцы так отчетливо вибрируют на лобке Кацуки, надавливая ровно настолько, чтобы жар равномерно разливался по всему низу живота. Особенно когда Изуку незаметно двигается позади, словно устраиваясь поудобнее, а это значит, что Кацуки чувствует все. И особенно когда он смеется снова, на этот раз тише, будто наслаждается процессом. Вот гондон. Кацуки стискивает зубы и заставляет себя расслабиться, заставляет себя поверить, что жар ползет по его шее из-за этого сраного пледа, а не оттого, что у него каменный стояк, и он застрял на коленях у Изуку в машине, забитой их тупыми друзьями, и нет никакого способа хоть что-то исправить. – М-да, – лениво бормочет Серо спустя мгновение (прекрасно, он тоже в курсе). – Не могу поверить, что Бакуго способен спать на ком-то. Как только представится случай, Кацуки нахуй вырвет ему глотку. – Скажи? – весело присвистывает Киришима. Вероятно, именно он прикончил все бухло, принесенное Каминари. – Всегда считал, он из тех, кто даже во сне пошлет тебя нахуй, если вздумаешь подойти к нему хоть на полметра. «Я именно такой», – яростно думает Кацуки. – Может, ему комфортно только с Мидорией, – спокойно вставляет Тодороки. – Они знакомы с пеленок. Боже, а Кацуки-то думал, что хуже быть не может. На него смотрят буквально все в салоне, наблюдая, как он притворяется спящим на блядских коленях Изуку Мидории. Хуже вот этого стать уж точно не может. А потом Изуку утвердительно хмыкает. Сука, утвердительно. Кацуки едва не пинает его. – Ага, – соглашается Изуку. В его голосе столько тепла, что у Кацуки скручивает внутри. Пальцы нежно водят вверх-вниз по его животу, постепенно опускаясь ниже и касаясь резинки штанов. – Думаю, так и есть. Кацуки ненавидит Изуку. Он ненавидит его самодовольный тон, ненавидит, как Изуку произносит это словно факт, словно у него есть доказательства в подтверждение. Еще больше Кацуки ненавидит то, что он сам, вероятно, не смог бы возразить, потому что, серьезно – достаточно посмотреть на них двоих. Сейчас и в любой другой момент. Кацуки в машине, полной их друзей, терся задницей о член Изуку, доводит его до оргазма, а теперь притворяется, что спит у него на коленях с диким стояком, пока Изуку дразнит его какой-то отвратительной хуйней. В конце концов, окружающие их идиоты перестают пялиться на вроде-как-спящего него словно на величайшее из чудес света и возвращаются к своим занятиям. Однако никто больше не засыпает. Изуку ерзает, слегка расслабляется, и Кацуки больше не слышит разговоров о себе, поэтому решает, что пока все в порядке, насколько все может быть в порядке в подобной ситуации. Увы, это вовсе не значит, что ему предстоит вроде-как-проснуться в обозримом будущем. Абсолютно исключено. Он не готов столкнуться со всеми насмешками, которые на него посыплются. К сожалению, это означает, что ему придется терпеть поддразнивания Изуку. Пальцы одной его руки давят на резинку штанов. Другая поглаживает бок. Кацуки заставляет себя не реагировать, но тут Изуку наклоняется к его лицу: – Я все еще мог бы заставить тебя кончить, если бы ты захотел. Всем уже надоело обсуждать, как ты спишь на мне. Кацуки напрягается, потому что какого хуя? Все проснулись, все достаточно в сознании, чтобы поддерживать беседу и замечать происходящее, плед на коленях Кацуки едва прикрывает их обоих. Никакой приватности нет, и вероятность быть застуканными теперь еще выше, чем когда Изуку спустил несколько минут назад. Ни в одной из ебаных реальностей это не может считаться хорошей идеей. Кацуки игнорирует пульсацию своего ничтожного члена. – Ты ебанулся? – шипит он, отвернувшись от остальных и прижавшись щекой к щеке Изуку. – Они, блядь, не спят. – Они не заметят, – отвечает Изуку, едва шевеля губами. Его рука опускается ниже, оглаживая очертания члена через спортивные штаны Кацуки. – Просто сиди тихо и спокойно. Под пледом ничего не видно. Внезапно Урарака радостно перекрикивает музыку: – Остановка через двадцать минут! Несколько человек ликуют, а у Кацуки внутри все холодеет. Он не уверен, что его безумный хуй успеет опасть ко времени остановки. Во всяком случае, вся эта пиздопляска продолжается уже довольно давно (и на данный момент это вызывает конкретное беспокойство). Кацуки даже не хочет представлять, как он будет пытаться скрыть стояк ото всех, когда они выйдут из машины. Поэтому, вопреки здравому смыслу, он еще сильнее поворачивает голову к лицу Изуку и сдается: – Ладно. Изуку ничего не говорит. Он лишь тихо угукает и сквозь штаны обхватывает весь пах Кацуки своей широкой ладонью. Кацуки прикусывает губу, а потом хрипло выдыхает в щеку Изуку. Тот медленно ведет ладонью вниз, и Кацуки немного сходит с ума. Он хочет поскорее кончить, потому что ситуация совершенно нелепая, и от всепоглощающего безумия его отделяет всего одна яма на дороге. Кацуки едва заметно смещает руку и щипает Изуку за внешнюю сторону бедра. – Ауч, – в голосе Изуку явное веселье. Его грудь колеблется от смеха под спиной Кацуки. Кацуки собирается как можно незаметнее пригрозить ему, но Изуку внезапно убирает руку с его члена. Кацуки не успевает ничего сказать или сделать, потому что в следующую секунду Изуку засовывает эту самую руку под резинку штанов Кацуки, прямо в трусы, и берет его член в ладонь. Кожа к коже. Кацуки содрогается всем телом. Это уж точно невозможно не заметить. – Что за нахуй… – задыхаясь, выдавливает он. – Ш-ш-ш, – шепчет Изуку и проводит пальцем по кончику члена Кацуки, собирая предэякулят. – Ты же спишь, помнишь? Член Кацуки – ебаный слабак. И сам он весь – ебаный слабак. Послушный и податливый. Он глушит в себе отклик на очередную электрическую волну, прошивающую тело, выдает ее за легкий озноб, когда Изуку сжимает его член и ведет кулак вверх. Кацуки дышит через раз, обдавая горячим воздухом щеку Изуку, и чувствует, как Изуку дрожит под ним. – Хотел бы я это увидеть, – бормочет придурок, медленно двигая рукой. – Ага, мечтай… – отвечает Кацуки, касаясь губами кожи Изуку. Тот тихо стонет, и его кулак наконец-то начинает работать по-настоящему. Скользкие пальцы на члене сжимаются сильнее. Горячее наслаждение пронзает Кацуки, и он бессознательно хватается за бедро Изуку. На следующей яме Изуку перемещает кулак на головку и крутит ее в такт покачиваниям минивэна. Кацуки очень старается, но не может сдержать тихое «Бля-а-а». Изуку довольно хмыкает, продолжая гладить бок Кацуки от ребер к бедру. Рука на члене – Кацуки обожает эту руку – ускоряет темп. Кацуки чувствует, как дрожат его бедра. Он ахает слишком громко, определенно слишком, но ему уже все равно, потому что Изуку дрочит ему, и это охуенно, и он наконец может кончить. – Уже почти? – спрашивает Изуку. Член Кацуки в его кулаке двигается как поршень, его сдавливают, скручивают, и – ебаный ты сука нахуй – это так хорошо, да, он уже почти, он вот-вот… Изуку смеется на пороге слышимости, идеально лаская головку члена, проходясь кончиками пальцев по уздечке. – Не знал, что у тебя тоже иногда заплетается язык, Каччан. Кожу Кацуки пощипывает от притока крови; он хватает воздух ртом, а затем тихо мычит, напрягая бедра и пытаясь двигаться навстречу наслаждению. У него не получается, потому что Изуку крепко его держит. Изуку так крепко его держит… Эта мысль застает Кацуки врасплох, ведь именно с ней на него внезапно обрушивается оргазм. Тихий, жалобный стон врывается из его груди, член дергается в ладони Изуку. Изуку продолжает выдаивать из него остатки спермы, постепенно замедляясь, а потом аккуратно вынимает руку из спортивных штанов Кацуки и прячет ее под пледом. Кацуки рвано дышит и обмякает в объятиях. Наконец-то его разум успокаивается, освободившись от навязчивого возбуждения. Никогда в жизни он не был так рад тому, что у него больше не стоит. В следующее мгновение Изуку разрушает блаженную идиллию, бодро восклицая: – Каминари, можешь передать мне салфетку? Я пролил воду. Кацуки готов сымитировать пробуждение, только чтобы поскорее придушить Изуку и заодно наорать на него. – А? Да, конечно, чувак, – соглашается Каминари с секундной заминкой. Слышится шорох, и он добавляет: – Вот, держи! Изуку протягивает руку за салфеткой, и, сука, он наверняка улыбается своей бесячей улыбкой «золотого мальчика», когда говорит: – Спасибо! Однажды Кацуки его убьет. Отныне это его миссия. Его жизненное предназначение. Немного поерзав, Изуку запускает обе руки под плед. Глаза Кацуки закрыты, поэтому он ничего не видит, но он не тупой. Он точно знает, что делает этот задрот. – …она повсюду, – бормочет Изуку после недолгой паузы, пытаясь вытереть сперму Кацуки со своей руки. Кацуки колотит от едва сдерживаемой ярости. Он шипит под нос: – Я позвоню твоей маме. Пускай она займется организацией твоих похорон. – Это, на самом деле, очень любезно с твоей стороны, – шепчет Изуку в ответ голосом столь радостным и самодовольным, что Кацуки приходится подавиться своим гневом. Машина замедляет ход и останавливается. Музыку выключают, затем Урарака объявлет: – Остановка десять минут! Все на выход и по туалетам. Я не собираюсь за вами убирать! Кацуки немедленно выпрямляется, распахнув глаза. Каминари отшатывается от него. Изуку вздрагивает. – Чувак! – визжит Каминари, хватаясь за сердце. – Какого хуя! Почему ты так резко подорвался?! Ты же спал! Кацуки плавно поворачивается, чтобы посмотреть на него, игнорируя все тревожные мысли, которые в эту самую секунду непрерывно скандируют в его голове: «Ты только что накончал себе в штаны, сидя рядом с этим человеком». И тогда он язвительно выплевывает: – Просто чтобы напугать тебя до усрачки. Каминари хохочет, качая головой. В конце концов, все выползают из фургона, не переставая болтать, и расходятся по туалетам. Кацуки захлопывает за собой дверь кабинки, заглядывает себе в штаны. И тут же морщится. К тому моменту, когда ему наконец удается оттереть сперму, в туалете воцаряется тишина. Он выходит из кабинки в тот же момент, когда Изуку выходит из своей (соседней, что само по себе чудовищно). Они смотрят друг на друга. Молчание затягивается на целых пять секунд. Под конец Кацуки срывается и тычет пальцем в грудь Изуку: – Мы больше никогда не будем об этом говорить. Изуку коротко кивает и говорит с растерянной улыбкой: – Договорились. Они моют руки, выходят на улицу, в прохладный ночной воздух, приближаются к минивэну, и… Кацуки такого не ожидал. О господи, ему следовало подумать об этом раньше. Из-за необходимости привести себя в порядок после дрочки он проторчал в туалете дольше остальных. Все уже сидят на своих местах, смотрят с чрезмерно возбужденными лицами и подгоняют вернуться в салон. Все сидят на тех же самых местах, что и в первой половине поездки, как будто специально это спланировали, а его с Изуку не посвятили в детали. Место Изуку в дальнем углу свободно. Кацуки бросается к машине. Он практически наступает на колени Серо, пытаясь проломиться сквозь средний ряд, и орет: – На этот раз ебаное сиденье мое! Изуку тоже влетает в салон, буквально перепрыгивая через людей и отталкивая Кацуки. – Ни за что! Каччан, я не буду сидеть у тебя на коленях! Кацуки пытается вцепиться в лицо Изуку рукой​​, переваливается через средний ряд и падает на Каминари. Каминари вопит от жесткого приземления Кацуки на его… все. Изуку не отстает, хватая Кацуки за капюшон толстовки при попытке перелезть через него. Кацуки кроет всех хуями, царапая Изуку, когда тот чуть ли не перекатывается по его спине… И приземляется своей жопой на пустое сиденье. Кацуки смотрит на него и моргает, лежа наполовину на Каминари, наполовину на полу заднего ряда. Изуку выпрямляется. Его взгляд останавливается на Кацуки. Изуку медленно расплывается в улыбке и похлопывает себя по коленям. Затем пиздецки самодовольно, с непристойным ликованием произносит: – Присаживайся, Каччан! Кацуки просто воет.