Притяжение противоположностей.

Пыль висела в воздухе неподвижным саваном, пронизанная косыми лучами заката, которые пробивались через заколоченные окна. Дом Крилов давно перестал быть просто домом. Он стал склепом, ловушкой для воспоминаний и, с недавних пор, убежищем для самого страшного призрака, которого только мог породить Хоукинс. Генри сидел на корточках посреди гостиной, его пальцы бесцельно водили по толстому слою пыли на полу, оставляя замысловатые, бессмысленные узоры. Тишина была абсолютной, и это было хуже любого шума Изнанки. Здесь не было шипения Векны, не было треска реальности. Было только гулкое эхо его собственных мыслей, от которого сводило зубы. Он был свободен. Вернее, его отпустили. Это слово, «отпустили», жгло изнутри сильнее любой ненависти. Уилл Байерс, мальчик, который выстоял, мальчик, который пожалел. Генри скрипнул зубами. Жалость. Самое унизительное чувство на свете. И он должен был быть ему благодарен? За эту пародию на прощение? За право сгнить в фамильном склепе вместо того, чтобы сгореть? Но сгнить не получалось. Потому что Уилл, чей разум всё ещё был для него открытой книгой, написанной невидимыми чернилами, не давал. Сначала Генри просто чувствовал его присутствие на окраине сознания— смутное беспокойство, волну тепла в ледяном океане его мыслей. Потом пришли визиты. Сначала Уилл просто принёс пакет с едой и оставил его на крыльце, как милостыню нищему. Потом стал заходить. Молча убирать, расставлять консервы на пустых полках, менять перегоревшие лампочки на те, что ещё работали. Он не говорил ничего важного, только что-то вроде «Привет» или «Я принёс воды». А Генри сидел и наблюдал, парализованный этой абсурдной, непрошеной заботой. Зачем? Чтобы успокоить совесть? Чтобы убедиться, что его «проект искупления» не сбежал? Сегодня Уилл приходил днём. Принёс штормовые свечи и спички. «Будет гроза», — сказал он, избегая взгляда. Его мысли были привычным водоворотом: беспокойство о матери, о друзьях, остаточный страх перед тенями в углах. Но сквозь этот шум пробивалось что-то ещё. Что-то настойчивое, направленное сюда, на этот дом, на Генри. Не страх. Что-то... мягче. Тяжелее. И теперь, когда Уилл ушёл, оставив после себя запах дождя и яблочного пирога ( его мама, Джойс, конечно же постаралась ). Генри не выдержал. Скука и ядовитое любопытство перевесили. Если он обречён быть пленником в этой башне из жертвенности мальчика, он хотя бы хорошенько всё осмотрит. Он закрыл глаза и погрузился. Мысли Уилла были знакомым лесом. Вот тропа страха— яркая, протоптанная. Вот поляна радости, связанная с друзьями, с рисованием, с музыкой. Генри прошёл мимо, брезгливо морщась. Ему было неинтересно. Он искал тёмные, сырые уголки, закоулки, куда Уилл боялся заглядывать сам. Он копался в детских кошмарах, в боли от насмешек, в ужасе перед Изнанкой. Это было... мило. Предсказуемо. Но потом его «взгляд» наткнулся на дверь. Не на баррикаду, не на сейф. На простую, неприметную дверь в глубине сознания Уилла. И она была приоткрыта. Как будто сам Уилл не решался ни открыть её настежь, ни захлопнуть навсегда. Генри проскользнул внутрь. Там не было страха. Там была тишина, тепло, и.. картины. Не воспоминания, а что-то сконструированное, воображаемое. Сцена: этот самый дом, но не мрачный и пыльный, а очищенный. В камине горит огонь. За окном бушует та самая гроза. И на старом диване... они. Он видел себя. Не монстра, не повелителя тьмы, а просто... человека. Усталого, со спутанными волосами, закутанного в одеяло. И рядом Уилл. Не напряжённый, не испуганный, а наоборот, спокойный. Его рука лежала на плече Генри, пальцы слегка вцепились в ткань старой фланелевой рубашки. Собственнически. Уверенно. В воздухе висело невысказанное слово. Не «враг». Не «жертва». Не «проект». Генри замер, ощутив странный толчок где-то в районе солнечного сплетения. Он продолжил смотреть. Вот другой образ. Их пальцы сплетаются на запыленном столе. Вот Уилл смотрит на него через комнату, и в его взгляде нет жалости. Есть вызов, понимание, жажда. Вот они стоят слишком близко в тесной кухне, и дыхание Уилла сбивается, и он не отводит глаз... А потом– самый яркий, самый постыдный, самый откровенный сон. Нежность, переходящая в ярость, тишина, взрывающаяся стонами. Сложная география тел на холодном полу. Шёпот не имени «Майк», а «Генри». Его имени. Уилл под ним, не в борьбе за жизнь, а в иной, древней борьбе, где сдаться— значит победить. И в этом сне сам Генри... отвечал. Не силой, не болью. Чем-то другим. Прикосновениями, которые обжигали сильнее любой тьмы, поцелуями, которые были не ядом, а глотком воздуха для утопающего. Генри вырвался из разума Уилла, как будто обжёгся. Он открыл глаза в полумраке гостиной. Его собственное дыхание звучало хрипло и неровно. Сердце колотилось с непривычной, глупой частотой. Внезапность откровения оглушила. Это была не жалость. Не доброта святого. Это было... желание. Искажённое, запутанное страхом и долгом, но чистое в своей основе. Уилл Байерс, герой Хоукинса, светлая душа... хотел этого. Хотел его. Мрачного, сломанного, опасного. Генри медленно поднялся с пола. По лицу расползлась улыбка. Сначала недоуменная, потом всё более широкая, всё более настоящая. Он засмеялся. Тихий, срывающийся смех эхом разнёсся по пустому дому. Какой потрясающий, восхитительный абсурд! Какая великолепная ирония! Он подошёл к окну, глядя на алую полосу заката. Теперь игра кардинально менялась. Он больше не был бесправным узником, объектом благотворительности. Он обнаружил ключ. Не к власти над миром, а к чему-то гораздо более интересному— к самой светлой душе, которая так отчаянно тянулась к тьме. Следующий визит Уилла будет совсем иным. Генри это знал. Он почувствует его приближение, услышит стук его сердца, полный привычной тревоги и той новой, запретной ноты. И на этот раз Генри не будет просто сидеть и смотреть. Он встретит его у двери. Посмотрит прямо в эти полные смятения глаза. И скажет без единого слова, проецируя прямо в его разум не страх и не угрозы, а тот самый сон о дожде, огне и сплетённых телах. Он покажет ему его же самое тёмное, честное желание. «Ты дал мне шанс, Уилл,— подумал он, следя, как первые тяжёлые капли дождя забарабанили по крыше.— Но ты не подумал, что я могу захотеть не искупления. А тебя самого. Всю твою доброту, весь твой страх... всю твою душу. И я не буду просить. Я просто возьму то, что ты уже предложил». Атмосфера в доме сгустилась, наполнившись не мраком прошлого, а электрическим ожиданием будущего. Война закончилась. Началось нечто, бесконечно более странное.