Притяжение противоположностей.

Дождь хлестал по стенам и крыше, превращая мир за окнами в размытое серо-чёрное полотно. В доме Крилов царил полумрак, нарушаемый только трепетным светом двух штормовых свечей, которые Уилл принёс всего несколько часов назад. Их пламя отбрасывало на стены гигантские, пляшущие тени. Генри не сомкнул глаз. Он стоял в глубине комнаты, слившись с темнотой, и ждал. Он чувствовал приближение Уилла ещё до того, как тот свернул на заросшую дорогу к дому. Это была волна знакомого беспокойства, тепла и под ней тот новый, дрожащий, запретный ручеёк. Желание. Оно пахло страхом, дождём и ещё чем-то сладким. Ключ повернулся в ржавом замке ( Генри давно починил его, просто чтобы было удобнее ), и дверь со скрипом открылась. Уилл замер на пороге, промокший до нитки, с каплями дождя на ресницах, держа в руках очередной пакет— на этот раз с сухими дровами для камина, который не топился десятилетия. — Я... я подумал, с таким дождём тут будет холодно, — проговорил Уилл, его голос прозвучал слишком громко в давящей тишине. Генри не ответил. Он сделал шаг вперёд, в ореол света от свечей. Он видел, как Уилл вздрогнул, но не отпрянул. Его глаза, огромные и тёмные, замерли на лице Генри, пытаясь прочитать в нём что-то. Страх? Угрозу? Генри позволил себе лишь лёгкую, едва уловимую улыбку. Он не стал тратить время на слова. Слова были для людей, играющих в нормальность. Они с Уиллом давно перешагнули эту черту. Вместо этого он показал. Он направил в сознание Уилла тот самый образ, который выудил накануне. Не смутную картинку, а целый каскад ощущений: тепло огня в камине, шёпот дождя по крыше, грубую ткань старого дивана под спиной. И главное — тяжесть другого тела, тепло кожи под пальцами, не борьбу, а сдачу, которая чувствовалась как победа. Он проецировал спокойную, неоспоримую уверенность, с которой в той фантазии его рука лежала на плече Уилла — собственнически, окончательно. Уилл ахнул, точно получил физический удар. Пакет с дровами с глухим стуком упал на пол. Он отшатнулся, спина его ударилась о притолоку двери. Щёки залились густым румянцем, глаза наполнились паникой, стыдом и.. ошеломлённым признанием. — Ты... ты видел, — выдохнул он, и это не было вопросом. — Я увидел правду, - голос Генри прозвучал низко, почти ласково, но в нём слышался стальной стержень. — Ты дал мне кров, еду, свою святую жалость, Уилл. Но это... это и есть настоящая милость? Ты носишь это во мне, в себе, как занозу. Это и есть твой способ искупить меня? — Я не.. это не так, - попытался запротестовать Уилл, но слова застряли в горле. Его мысли кричали громче любого отрицания, и Генри слышал каждый отзвук. — Не лги, - Генри сделал ещё шаг, сокращая дистанцию. Он был теперь так близко, что чувствовал исходящий от Уилла холод и запах мокрой ткани. — Не мне. И не себе. Ты пришёл сюда не только из-за дров. Он медленно, давая тому время отпрянуть, поднял руку. Кончики его пальцев коснулись виска Уилла, отводя с него мокрый локон. Прикосновение было на удивление нежным. Уилл замер, его дыхание превратилось в прерывистые, короткие вздохи. Он закрыл глаза, как будто не в силах выдержать этот взгляд. — Я ненавижу тебя, - прошептал Уилл, но в его голосе не было силы, только отчаянная, беспомощная правда чего-то совершенно противоположного. — Знаю, - тихо согласился Генри, и его пальцы соскользнули с виска на щёку, заставляя Уилла встретиться с ним взглядом. — И это только начало. Он наклонился и поцеловал его. Это не был поцелуй из романтических фильмов, которые, возможно, смотрела Джойс, либо же Нэнси. Это был захват. Заявление. Собственнический акт, лишённый нежности, но полный какой-то пугающей, всепоглощающей искренности. Уилл сначала окаменел, потом слабо попытался оттолкнуть его, но его руки, упёршиеся в грудь Генри, не имели силы. А потом.. потом он сдался. Со стоном, в котором смешалось отчаяние, стыд и невероятное облегчение, его губы разомкнулись, отвечая на давление. Он цеплялся за Генри уже не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться. Генри вёл его вглубь дома, не разрывая поцелуя, шаг за шагом, пока пятки Уилла не наткнулись на край старого, пыльного дивана. Он мягко, но неоспоримо прижал его к спинке, сам нависая сверху, загораживая своим телом весь мир — и дождь за окном, и Хоукинс, и прошлое, и будущее. В этом мгновении существовали только они: палач и жертва, спаситель и проклятие, спутавшиеся так, что уже невозможно было понять, где чья роль. — Ты боишься? - Генри прошептал ему в губы, его руки уже скользили под мокрой фланелевой рубашкой, касаясь горячей, гладкой кожи. — Да, - выдохнул Уилл, его глаза блестели в полумраке. — Хорошо, - сказал Генри, и в его голосе прозвучало что-то вроде одобрения. — Бойся. Но это мой страх. Ты отдал его мне. Как и всё остальное. Он не спешил. Его собственничество проявлялось не в грубости, а в тотальном, детальном контроле. Каждое прикосновение, каждый снятый предмет одежды, каждый новый поцелуй на коже Уилла - всё это было меткой, обрядом посвящения. Он изучал реакцию Уилла, как учёный- редкий феномен: вздрагивание, когда его губы коснулись шрама на животе, прерывистый стон, когда пальцы вцепились в его бёдра, безмолвную мольбу в глазах, когда нагота стала полной и невозвратной. Когда наступила главная, неизбежная часть, Генри снова заставил Уилла смотреть на него. В тусклом свете свечей его лицо было бледным, а глаза- огромными, полными доверия, которого он сам не понимал. — Это будет больно? - тихо спросил Уилл. — Возможно, - честно ответил Генри, смазывая пальцы маслом от одной из принесённых когда-то Уиллом же банок. — Но я не хочу причинять тебе боль. Я хочу, чтобы ты чувствовал. Только меня и никого больше. И он сделал это, медленно, неотрывно глядя ему в глаза, пока Уилл не зажмурился, не вскрикнул от непривычного, жгучего чувства растяжения, а потом- не расслабился, приняв его внутрь с глубоким, содрогающимся вздохом. Это была не борьба, а капитуляция. Полная и безоговорочная. Ритм, который он задал, был неистовым, но не безжалостным. Каждый толчок был напоминанием: «Я здесь. Это я. Ты мой». Он ловил каждый стон Уилла своим ртом, пил его, как нектар. Его руки держали бёдра мальчика в железной хватке, но пальцы, вцепившиеся в его плечи, были не слабее. В этом была странная, извращённая взаимность. Уилл плакал. Тихие, беззвучные слёзы катились по вискам и растворялись в подушке дивана. Это не были слёзы боли или сожаления. Это было освобождение от невыносимого напряжения, от лжи, от необходимости выбирать между светом и тьмой, когда он так отчаянно хотел и то, и другое. Когда волна накрыла Уилла, вырвав из его груди сдавленный, разбитый крик, Генри не отводил взгляда. Он видел, как всё существо мальчика затрепетало в его руках, как его сознание на миг вспыхнуло ослепительно-белым светом чистого, ничем не сдерживаемого чувства. И только тогда Генри позволил себе потерять контроль, погрузившись в эту бурю, найдя в ней не забвение, а странное, никогда не ведомое ему прежде утверждение. Он излился в него с тихим рыком, вцепившись в него так, как будто хотел навсегда впечатать их тела друг в друга. Тишину снова заполнил только шум дождя. Генри не откатился сразу, чувствуя, как под ним Уилл дрожит мелкой, послетрепетной дрожью. Он опустил голову ему на плечо, вдыхая запах его кожи, пота и чего-то неуловимого, что было просто... Уиллом. — Я всё испортил, - хрипло прошептал Уилл в темноту, его голос был полон опустошённого спокойствия. — Всё, за что мы сражались... — Ты ничего не портил, - возразил Генри, его губы коснулись влажной кожи у самого уха Уилла. — Ты просто выбрал. Не свет. Не тьму. Меня. Он наконец приподнялся, чтобы взглянуть на него. Уилл лежал, растрёпанный, помеченный, с глазами, в которых бушевала целая вселенная противоречий. Но страха перед самим Генри там больше не было. Было понимание. Принятие. — И что теперь? - спросил Уилл. Генри провёл пальцем по его разгорячённой щеке, собирая остатки влаги, после чего с лёгким трепетом поцеловал его в щёчку, а затем и в губы, быстро, мимолётно, но и нежно. — Теперь, - сказал он мягко, но с той же незыблемой уверенностью, — ты возвращаешься домой. К своей маме, к друзьям. К свету. А потом.. потом ты вернёшься сюда. Ко мне. Потому что это твой выбор. И я никуда не денусь. Я буду ждать тебя. Всегда. Он произнёс это как приговор. Как обет. Как самое тёмное и самое нежное проявление собственничества, какое только можно представить: не плен в четырех стенах, а добровольное, повторяющееся возвращение. Уилл смотрел на него, и по его лицу медленно расползлась усталая, сломанная улыбка. Он кивнул. Не потому что был подчинён, а потому что понял правила новой, странной, их игры. И когда через час Уилл, умывшись и молча одевшись, вышел в стихающий дождь, он обернулся на пороге. Их взгляды встретились на мгновение- тёмный, обещающий, и полный сложной преданности. Дверь закрылась. Генри остался один в тишине, теперь наполненной эхом их дыхания и теплом тела, которого уже не было рядом. Он поднёс пальцы к губам, всё ещё чувствуя их вкус. Война действительно закончилась. Начиналось нечто гораздо более странное и неизбежное. Его собственное, личное спасение, пришедшее в облике мальчика, который нёс в себе и свет, и тьму, и теперь навсегда принадлежал им обоим.