Притяжение противоположностей.

Прошло несколько недель. Хрупкий, абсурдный ритм их жизни установился, как стук больного сердца. Уилл приходил через день. Иногда через два. Он никогда не оставался на ночь. Он приносил еду, книги (Генри без интереса отбрасывал романы, но задерживался на сборниках тёмных философских эссе), свечи, одеяла. И каждый раз, переступив порог, он знал, что его ждёт. Это не были просто животные утехи, хотя и они случались, на том же диване, на грубом ковре перед камином, который Генри наконец растопил, прислонившись к стене в пыльной прихожей. Каждый раз это было разное. Иногда Генри был почти нежен, исследуя его тело с клиническим, но захватывающим вниманием, как будто составлял карту каждой родинки, каждого шрама, каждой реакции. Иногда в нём просыпалась старая ярость, и тогда он брал Уилла быстро, жестко, почти молча, оставляя на коже синяки, которые Уилл потом скрывал под рубашками с высоким воротом. Но в его мыслях, к которым Уилл теперь учился прислушиваться, не было ненависти. Была лишь всепоглощающая, дикая потребность. И Уилл отвечал на неё с той же силой, цепляясь, кусая, принимая. Это было их странное чистилище, их способ сжечь прошлое. Но чаще всего после, лежа в немом, липком от пота переплетении, они говорили. Вернее, сначала говорил Генри. Монологами. О пустоте Изнанки, о сладком вкусе страха, о том, как он ненавидел Хоукинс с его притворной идиллией ещё до того, как обрёл силу. Уилл слушал, прислонившись головой к его плечу, и его молчание было не осуждением, а поглощением. Он принимал эту тьму, как принимал дождь за окном, как часть ландшафта, который теперь был и его. Однажды Уилл принёс скетчбук. Старый, с пухлой обложкой. —Я.. я иногда рисую то, что вижу, - неловко пояснил он, протягивая его Генри. Генри пролистал страницы. Здесь были друзья, мама, его собака. А потом пошли тени. Искажённые, пугающие, но нарисованные с такой детализацией, с такой любовью к форме, что это было страшнее любого крика. На последней странице, свежий, ещё пахнущий графитом, был набросок... его самого. Не Векны, не монстра, а самого Генри, сидящего на подоконнике этого дома, смотрящего в пустоту. Лицо было точным, но в глазах художник (Уилл) поместил не безумие, а невыразимую, тяжёлую грусть. Генри долго смотрел на рисунок, потом закрыл альбом. —Ты видишь слишком много, Уилл. —Я всегда видел слишком много, - тихо ответил мальчик. — Просто раньше я этого боялся. После этого что-то сдвинулось. Генри начал, с неохотой, с паузами, отвечать на вопросы. Не на все. Но на некоторые. —Почему ты отпустил меня? - спросил он однажды, когда Уилл мыл в ведре принесённые им яблоки. Уилл замер. Потом вытер руки о джинсы. —Потому что я увидел мальчика в зеркале. Запутавшегося. Одинокого. Как я. —Я не мальчик, - холодно возразил Генри. —Я знаю, - сказал Уилл, и в его голосе не было страха. — Но он всё ещё где-то там. И ему тоже было больно. Генри отвернулся, но не стал спорить. Эта мысль, что Уилл видит в нём не только монстра, но и жертву, была одновременно невыносимой и.. обезоруживающей. Однажды ночью, когда Уилл уже должен был уйти, налетела настоящая буря. Ветер выл в щелях, дождь хлестал по стёклам, угрожая разбить их. —Останься, - сказал Генри у камина. Это не была просьба. Это был мягкий, но непререкаемый приказ. Уилл колебался. Он позвонил матери, сказал, что заночует у Лукаса. Ложь легла на его язык горько, но неизбежно. —Она почувствует, - тихо сказал Уилл, глядя на огонь. — Мама всегда чувствует. —Пусть чувствует, - безразлично ответил Генри. — Главное, что ты здесь, со мной. Они не занимались сексом той ночью. Генри усадил Уилла перед камином, встал на колени позади него и просто.. прикоснулся к его вискам. —Расслабься, - прошептал он. — И покажи мне. Всё. Не только сны. Покажи мне свой свет, Уилл. И Уилл, зажмурившись, позволил. Он открыл ему не кошмары, а память о первом велосипеде, подаренном Джойс после трёх месяцев её сверхурочных. Восторг от первой победы в «Подземельях и драконах», когда Майк обнял его, крича от радости. Тёплый, сонный вес его собаки на коленях. Горячий шоколад, который Джонатан готовил ему после особенно тяжёлых дней в школе. Бесконечное, яростное, всепоглощающее чувство к матери, которое было его якорем даже в Изнанке. Это был поток чистого, незамутнённого тепла. Света, не ослепляющего, а живительного. Генри, привыкший к холоду и гневу, чуть не отпрянул. Это было больнее, чем любой удар. Потому что в этом не было жалости к нему. Не было желания «исправить». Была просто... жизнь. Хрупкая, яркая, упрямая. И он понял, что Уилл делился с ним не слабостью, а своим самым большим сокровищем. Своей человечностью. Когда поток иссяк, они оба молчали, тяжело дыша. У Уилла по щекам текли слёзы. Генри чувствовал странную влагу и на своих собственных ресницах. —Зачем? - хрипло спросил Генри, его голос звучал сломанно. — Зачем ты даёшь мне это? Уилл обернулся, его мокрое от слёз лицо в свете огня казалось святым и очень старым. —Потому что ты взял мою тьму, - просто сказал он. — Значит, я должен разделить с тобой свет. Иначе это нечестно. В ту ночь они спали вместе на матрасе, который Уилл притащил неделей ранее. Генри лежал на спине, а Уилл прижался к его боку, голова на его плече, рука на груди, как будто прислушиваясь к биению его не совсем человеческого сердца. И Генри, который десятилетиями не знал покоя, ощутил странное, тяжёлое умиротворение. Его рука сама собой легла на волосы Уилла, пальцы уткнулись в тёплые пряди. Он не прощал. Он не исправлялся. Он не становился хорошим. Он был Генри, и в его душе всё ещё бушевали ярость и боль. Но теперь в этой тьме горела маленькая, упрямая свеча. Не его. Уилла. Но охраняемая им с такой же свирепой собственностью, с какой охранял бы своё. Утром буря стихла. Уилл собрался уходить, остановился у двери и, не глядя, спросил: —Завтра я приду? Генри посмотрел на него, на этого мальчика, который нёс в себе целые вселенные света и тьмы, который жалел монстра и не боялся его, который делился своим сердцем, как делятся самым сокровенным.. —Да, - сказал Генри. И после паузы, почти не слышно, добавил: — Приходи. Дверь закрылась. Генри остался один в тишине, наполненной запахом дыма, дождя и Уилла. Он подошёл к окну и увидел, как тот идёт по мокрой дороге, не оборачиваясь, но чувствуя его взгляд на спине. Они не были спасённым и спасителем. Не были врагами или возлюбленными в обычном смысле. Они были чем-то другим. Симбиозом. Двумя половинками разбитого зеркала, которые, сложившись, отражали не идеальную картинку, а странную, целостную, новую правду. Он, Генри Крил, не хотел больше мира. Не хотел мести. Он хотел, чтобы этот мальчик возвращался сюда снова и снова. Приносил ему еду, книги, свет из своего прошлого и тихое принятие его тьмы. Это было его. Его собственность. Его странное, извращённое, единственное возможное спасение. А на улице, шагая по лужам, Уилл Байерс чувствовал в своей голове не зловещее присутствие, а тихую, постоянную вибрацию - тёмный, тёплый комфорт, как отпечаток тела на матрасе. Он лгал матери, скрывал синяки, хранил страшную тайну. Но впервые за много лет он не чувствовал себя потерянным. У него было своё место. Тёмное, опасное, неправильное, но его. Он улыбнулся, поднял лицо к очищенному бурей небу и зашагал домой, уже зная, что завтра вернётся, снова, как и всегда.