Романтический шантаж и прочие проклятия

***

8.

      Годжо сидит на корточках среди хаоса разбросанных книг. Пахнет пылью и типографской краской. Воздух тяжёлый, неподвижный. Окна закрыты наглухо, чтобы не впустить октябрьский сквозняк. В тишине слышно только перелистывание страниц.       Хина сидит на полу перед книжным стеллажом, окружённая стопками манги. На её носу круглые очки в тонкой оправе. Обычно она без них, но когда читает, надевает постоянно. Волосы заколоты высоко, но несколько прядей выбились и падают на лоб. Она сердито сдувает их, тут же снова утыкаясь в книгу.       Годжо наблюдает молча уже минут десять. Он пришёл к ней под предлогом «пригласить на ужин», а она, открыв дверь, даже не услышала его приглашения. Просто ухватила за рукав, усадила на пол: «Смотри, что достала!» — и бросилась показывать редкие томики исторической манги. Теперь вот поглощена чтением, забыв про гостя.       Сатору вздыхает, меняет позу и садится рядом, скрестив ноги. Под его коленом оказывается одна из книг. Он берёт её, разглядывает обложку. Там гордо позирует самурай в окровавленной броне. Название ни о чём ему не говорит. Совсем не его тема.       — И что крутого в этих старых комиксах? — наконец спрашивает он, разрывая молчание.       — Историческая манга, — машинально поправляет Хина, не поднимая глаз, — Не комиксы, а манга. И не старые, а классика. Это же «Ода Нобунаге: Кровавый путь сёгуна». 1992 год, первое издание.       Говорит она быстро, взахлёб, очки подпрыгивают на переносице. Голос полон восторга, как у ребёнка, нашедшего клад.        Годжо усмехается краем рта. Он всегда считал умных девушек чертовски привлекательными. А когда такая девушка вот так увлечённо рассказывает про каких-то сёгунов — глаза горят, щёки вспыхнули — чёрт, его это даже заводит. Ему вообще-то плевать на Нобунагу и прочих сёгунов, но её азарт заразителен.       — Никогда не думал, что тебя так заводит история, — лениво тянет он, разваливаясь на полу. Плечом почти касается её плеча. Специально, никак иначе, — Очень сексуально, надо сказать.       Хина фыркает и только теперь замечает, как близко он подсел. Прищурившись, оборачивается.       — Тебе чего, Сатору? — она щёлкает его пальцем по лбу. Он деланно морщится, — Ты же звал куда-то?       Вот, вспомнила наконец. Сатору корчит обиженную мину, потирает лоб, хотя ей и не хватило сил его толком ударить.       — Звал. Предлагал пойти поесть. Но кому я нужен, когда тут такой горячий томик, — язвит он, кивнув на книгу у неё в руках.       Хина закатывает глаза и со вздохом захлопывает мангу. Видимо, решила-таки уделить гостю внимание.       — Ладно, поесть я всегда рада, — говорит она, снимая очки, — Прости, отвлеклась. Просто история такая... захватывающая. Нобунага — фигура невероятно противоречивая, знаешь ли. Настолько жестокий полководец, но реформатор...       Сатору слушает вполуха, хотя кивает. Он смотрит, как она говорит: быстро, увлечённо, жестикулируя. Глаза горят, на щеках азартный румянец. Он ловит себя на мысли, что заворожён.       — ...и знаешь, что самое интересное? — Хина встаёт, кряхтя после долгого сидения, и шарит на верхней полке, — Современники звали его демоном. А другие — спасителем Японии. Вот такие крайности... О, вот!       Она достаёт ещё один том, продолжение, очевидно, и оборачивается к нему.       — Почитаешь? — неожиданно спрашивает она, протягивая книгу. В голосе сквозит редкая для нее надежда, — Тебе должно зайти, там такие битвы, интриги... кровь, кишки по стенам, как ты любишь.       Она ухмыляется хитро. Годжо смеётся.       — Кровь и кишки я на работе вижу ежедневно, — отмахивается он, — В манге предпочитаю горячих цундэрэ-школьниц, а не сёгунов.       Хина цокает языком, мол пошляк. И суёт томик ему в руки.       — Просто попробуй, ладно? А то какой из тебя напарник, если ты мои интересы не разделяешь, — говорит она нарочито укоризненно, но глаза у нее горят, как тысячи фейерверков.       Напарник. Слово вдруг отзывается тёплым эхом под рёбрами. Ведь они и правда напарники — задания выполняют вместе, вместе тренируют новичков, вместе обедают... Вместе. Звучит как нечто большее.       — Ладно-ладно, сдаюсь, — улыбается он и прячет книгу за пазуху с самым серьёзным видом, — Клятвенно обещаю ознакомиться. А теперь пошли, пока я не умер с голоду.       — Ты-то умереть можешь только от голода, — фыркает Хина, быстро собирая разбросанные томики, — Такого титана никакой демон не одолеет.       Говорит с насмешкой, но Сатору слышит нотку гордости. Верит в него? Или дразнит? Непонятно.       Хина направляется к двери, Годжо следует, замечая по пути милый хаос: кружка с засохшим чаем на столе, сбитое одеяло на диване, одинокий кроссовок в углу. Бардак, но уютный.       Перед самым выходом она вдруг останавливается и поворачивается вплотную. Она едва не врезается ему в грудь носом.       — Да, и ещё, — говорит она, глядя ему прямо в глаза. От неожиданности он замирает, — Не вздумай спойлерить, если прочтёшь быстрее меня. Я тебя знаю. Будешь дразнить, что угадал финал, — прокляну.       Он моргает, потом медленно ухмыляется, напуская самодовольство.       — Ох, Хина-сан, — тянет с притворным разочарованием, — Ну что за угроза... Я же не смогу быстрее тебя. Ты ведь у нас самая быстрая читательница на Диком Западе.       Она закатывает глаза и даёт ему лёгкий подзатыльник. Её пальцы на миг ласково касаются его затылка, а потом шлёп! — шутливо бьют.       — Всё, марш есть, остряк, — приказывает она, распахивая дверь.       Ледяной сквозняк из коридора ударяет в лицо, отрезвляя. Годжо выходит следом, чувствуя, что внутри что-то перевернулось. Простой бытовой обычный день, а он будто завис.       В груди прорастает странное ощущение. Будто из этого беспорядка, из запаха пыли и чая, из мимолётного касания её пальцев у него на затылке, скрутилась тонкая ниточка. Обвилась вокруг сердца. И тихонько сжалась. Не больно, нет. Но ощутимо.       Он беззвучно выдыхает, глядя ей вслед. Кажется, это и есть начало.

***

      Хина опустилась на холодный бетонный пол, привалившись спиной к шершавой стене. Тишина. Только слышно, как в углу гудит старый вентилятор под потолком.       Перед ней Итадори, сидит скрестив ноги. Рядом, чуть поодаль, Годжо привалился к стене, скрестив руки на груди. Свет лампы рассеянный, белёсый, рисует резкие тени на его лице. Он улыбается краешком губ ободряюще, но слишком спокойно. Как ни в чём не бывало. Как будто впереди не смертельно опасный эксперимент, а обычная тренировка.       Хина чувствует, как сердце бьётся слишком часто. Проклятая тахикардия. Руки холодеют. Она старается дышать ровно, но воздух кажется густым, вязким. Страх вползает под кожу, тонкими ледяными лапками пробегает вдоль позвоночника. Нет, не показывать. Она поднимает подбородок. Прикрывает дрожь улыбкой.       — Ну что, Юдзи, — лениво тянет она, делая вид, что ей скучно, — Рассказывай. Чем занимался, прежде чем оказался взаперти с двумя скучными взрослыми?       Итадори улыбается слегка нервно. Он поёживается то ли от холода бетонного пола, то ли от напряжения. В этом помещении душно, но у него гусиная кожа. Шрам под его глазом бледнеет на фоне побледневших щёк. Парень явно волнуется, хотя старается держаться бодрячком.       — Эээ… да ничем особенным, — отзывается он, мотнув головой, — Учился вот, в оккультном клубе состоял. Потом Годжо-сенсей меня нашел, теперь вот я здесь.       Хина кивает, глядя куда-то мимо Итадори, в стену, где на облупившейся краске виден след от чьего-то ботинка. Видно, кто-то сильно пнул от злости. Знакомое чувство. Она тоже не в восторге от этой затеи.       — Родственников навещал недавно? — спрашивает она спустя паузу. Вопрос вылетает буднично, как будто о погоде. Просто чтобы заполнить тишину.       Итадори моргает, не ожидав такой смены темы.       — Родственников? — переспрашивает он.       — Ну да. Родителей, дедушек-бабушек… или кто там у тебя остался, — поясняет Хина, ощущая, как Годжо недоумённо повёл бровью. Он тоже не понимает, к чему это.       — А… — Юдзи опускает взгляд. На миг лицо его мрачнеет, — Дедушка умер пару месяцев назад.       Тишина. Хина мысленно чертыхается. Отлично, спросила. Молодец.       — Соболезную, — тихо произносит она и чувствует укол в груди. Чужая боль — тонкая иголка. Она знает, каково терять близких.       — Всё нормально, — быстро отзывается Юдзи, поднимая голову. Он улыбается слишком широко, нарочито, — Я исполнил его последнее желание, поступил вроде как в колледж. Теперь у меня будут друзья… новая семья, можно сказать.       Хина фыркает. Новая семья. Юные идеалисты. Она скользит взглядом по мальчишке: растрёпанные розовые волосы, широкие плечи, крепкие руки. Ему бы в спортзале штангу тягать, а не демонов гонять. Хотя кому она говорит. Сама в его возрасте творила чёрт знает что.       — Девушка у тебя есть? — вдруг выпаливает Хина, меняя тему так резко, что Юдзи едва не поперхнулся собственной слюной.       — Д-девушка?! — глаза у него делаются круглыми. Кажется, он не был готов к такому допросу. Годжо тихо хихикает со своего места, наверняка наслаждается зрелищем, — Н-нет… откуда… Не, сейчас не до этого, наверное.       — Что, даже не влюблён? — Хина поднимает бровь, изображая искреннее изумление, — В твоём-то возрасте я каждый месяц в нового парня влюблялась. Такая была дурочка романтичная.       — Ой ли, — вставляет Годжо со смешком, скрывая словно детскую обиду, — Не врите, Хина-сан, вы уже в школе были оторвой, вам некогда было влюбляться.       Хина цыкает языком, бросив быстрый взгляд на Сатору. Тот, хитрый мерзавец, только улыбается, пряча глаза за своей нелепой чёрной повязкой. Ей вдруг хочется стянуть её и швырнуть об стену, чтобы не строил из себя всезнающего наблюдателя. Негодяй самодовольный.       — Романтичная душа и оторва не исключают друг друга, — бурчит она и вновь обращается к Юдзи: — Ладно, с девушками понятно. Какие планы у тебя на жизнь, герой?       Итадори пожимает плечами, краснея.       — Даже не знаю… Пока учиться, становиться сильнее, людям помогать. Я ведь изначально просто помочь друзьям хотел… а теперь вот, проклятие в себе ношу, — он усмехается, но выходит горько.

***

7.

      Полуденное солнце безжалостно палит. Сатору щурится, глядя на Хину напротив. Она тяжело дышит, её силуэт дрожит в раскалённом воздухе. Тренировочный костюм промок от пота.       Только что они провели спарринг. Хотя это больше напоминало схватку двух тайфунов. Новички попрятались у края двора, боясь подойти, как бы не задело случайной вспышкой энергии. Наверняка завтра эти несчастные будут шептаться, что Хина едва не прикончила непобедимого Годжо. Поле вокруг них изрыто воронками, местами тлеет опалённая трава. В воздухе висит запах озона от её разрядов и едкий дым от его атак.       У Годжо кровь гудит в ушах. Адреналин бурлит. Давно они так не сходились по-настоящему. Он едва сдерживал улыбку весь бой. Вот оно — настоящее веселье.       Хина отирает пот со лба тыльной стороной ладони. Лицо раскраснелось, пряди волос прилипли к шее. Она зла. Это видно по прищуру, по тому, как недовольно она морщится. Ненавидит проигрывать. А проиграла, бесспорно: её спина упёрлась в ствол дерева, куда Годжо впечатал её в финале поединка.       Сатору подходит ближе, всё ещё отдуваясь после всплеска сил. У него саднит скула. Хина успела заехать кулаком, из рассечённой царапины сочится струйка крови. Он лениво смахивает её.       — Ну что, довольна? — ухмыляется, наклоняясь к ней. Она всё ещё прижата к стволу, но уже очухалась: ярость в глазах сменилась привычной колкой твёрдостью.       — Довольна, что случайно не угробила тебя, — огрызается она и толкает его в грудь обеими руками.       Он отходит на шаг, не сопротивляясь. От неё пышет жаром. Боже, она будто пламенем дышит.       — Я уж думал, сегодня у тебя выйдет, — продолжает Сатору нарочно лениво, — Ты почти меня зацепила. Ещё чуть-чуть, и я бы признал твоё превосходство.       Нарочно её подначивает: знает ведь, что похвала, завёрнутая в сарказм, её только злее сделает. Так и есть. Хина срывается с места и кидается вперёд. Его собственная спина ударяется о ствол. Теперь поменялись ролями. Он даже сказать ничего не успевает.       Она хватает его за ворот кофты, дёргая вниз, заставляя наклониться. Их носы чуть не сталкиваются. Её глаза прямо напротив, бешеные, прекрасные. По виску Хины ползёт тонкая струйка пота, сбегает по брови. Дыхание её жаркое, бьёт ему в щёку.       — Слушай, выскочка, — сипит она, голос сорван после боевых криков, — будешь надо мной смеяться — задушу собственным воротом тебя. Понял?       Годжо хочет ответить, но слова вязнут. Во рту пересохло. Не от жары, а от близости её. Его ладони сами легли поверх её рук на груди, когда она схватила его за ворот и скрутила ткань так, что та больно врезалась в горло. Он чувствует под пальцами бешеный пульс. Она красивая, яростная... и близко. Чертовски близко.       — Эй... полегче, тигрица, — хрипло говорит он, и дурацкая ухмылка сама появляется на лице. Лишь бы она не заметила, что он — всё, пропал.       Хина ещё миг сверлит его взглядом, потом резко отпускает. Её рука дергает ворот так, что ткань напоследок врезается в дыхательные пути и перекрывает воздух. Она и впрямь собиралась пустить в ход ворот и прикончить его на месте. Сатору откашливается, потирая горло.       Она отворачивается и уходит прочь, бросив через плечо:       — Технику отрабатывай, «чуть-чуть», — передразнивает, — В следующий раз без рук останешься.       Сатору смотрит ей вслед, потирая шею, освобождённую от ворота и ее горячих рук. Сердце колотится о рёбра. Сглотнуть трудно. Ну надо же...       И вот в этот момент до него доходит. С беспощадной ясностью. Он смотрит на её удаляющуюся спину, на сердитую походку, на солнечные блики в волосах и понимает, что влип.       Как ушат ледяной воды на голову. Оцепенение. В мгновение ока мысль: «Чёрт. Чёрт, чёрт... Сатору, дружок, ты по уши в дерьме».       Он сползает на землю, наплевав на гордость. Вокруг всё равно никого, кроме птиц. Тихо смеётся себе под нос, обхватив голову руками.       Мир вдруг становится слишком ярким, слишком реальным. Каждая мелочь отчётлива: мошка кружит над травой, капля пота падает с подбородка на землю, ветерок едва шевельнул листву.       Он влюбился. Безнадёжно.

***

      На миг в глазах Юдзи мелькает тень. Хина видит этого демона внутри него — не буквально, конечно, а по тому, как меняется мальчишка, стоит разговору зайти о Сукуне. Как будто лампочку выключили. Был солнечный пацан, и вдруг мрак подступил.        Хина вздыхает, наклоняется вперёд, опираясь локтями о колени. Пора заканчивать эту бессмысленную болтовню. Ей легче не стало. От этих расспросов толку ноль, она просто цепляется за пустяки, оттягивая неизбежное. Но и тянуть больше нельзя.       — Ладно, хватит любезностей, — говорит она, взмахнув ладонью, — Ясно всё. В общем, готовься, Юдзи.       Итадори кивает серьёзно. Он сглатывает, садится ровнее, кладёт ладони на колени. Закрывает глаза, выдыхает и снова открывает их уже полные решимости. Или Сукуны? Не важно.       Годжо отлипает от стены и приближается. Хина ощущает его присутствие. Он как электрический разряд, от него мурашки. Сатору опускается на одно колено рядом, кладёт большую тёплую ладонь ей на плечо.       — Я подстрахую, — тихо говорит он ей на ухо. Голос обычно звучит у него громко, бойко, а сейчас низкий, серьёзный. Непривычно.       — Ага, — выдыхает Хина. Грудная клетка сдавлена страхом и надеждой одновременно, — Только не задуши меня этой подстраховкой.       — Извини, — шепчет он и чуть ослабляет хватку.       Хина краем глаза замечает его напряжённое, бледнее обычного лицо. Он тоже волнуется, просто мастерски это скрывает. Чувствуется по тому, как пальцы на её плече едва дрогнули.       — Ну, поехали, — выдыхает она, протягивая руку к груди Юдзи.       Тот нервно вздрагивает, когда её ладонь ложится ему на футболку, прямо по центру, где под рёбрами бьётся сердце.       Тук-тук-тук.       — Расслабься, — бросает ему Хина. Больше себе, чем ему.       Она прикрывает глаза, сосредотачивается. Чувствует под пальцами жар его тела и что-то ещё чужое, тёмное, клубящееся глубоко внутри. Будто трогаешь гладь пруда ночью и знаешь, что на дне шевелится змея. По спине ползёт холодок.       Сосредоточься. Глубже. Ещё глубже.       Мир вокруг растворяется. Исчезает эхо вентилятора, пропадает шорох дыхания Итадори, даже рука Годжо на плече будто отдаляется. Всё опускается вниз, вглубь, туда, где пульсирует чужая душа.       Тьма. Холод.       Хина вздрагивает от резкого звука. Колокольный звон? Неожиданно... Гулкий, вибрирующий в костях. Перед глазами вспыхивает свет. Или она ослепла?       В мгновение ока она оказывается в ином пространстве.       Она стоит по щиколотку в чёрной воде. Маслянистая гладь стелется до горизонта, отражая багровое небо. Вдалеке торчат громады разрушенных зданий, словно чёрные пни в болоте. В воздухе пахнет гарью и железом. Видимо, свежей кровью.       Прямо перед ней возвышается трон. Каменный, исполинский, обвитый ржавыми цепями. На троне сидит он.       Две пары глаз сверкают алой яростью на покрытом татуировками лице. Ухмылка обнажает острые, как у хищника, зубы. Он скалится, как тигр перед прыжком.       — Что ещё за дрянь? — рычит Сукуна низким голосом, от которого вода у ног Хины расходится кругами. В этих интонациях древняя ярость, голод, — Жалкая девчонка вздумала коснуться меня?       Хина сглатывает. Горло пересохло, будто она вдохнула пустыни песка. Страх цепляется за лодыжки, тянет ко дну. Она старается не делать резких движений, как перед бешеной собакой, которая может броситься при малейшем шорохе.       — Сукуна, — произносит она и диву даётся, что голос почти не дрожит. Только бы не заметил, — Мне нужно поговорить.       Сукуна хмыкает. Его четырёхглазый взгляд впивается в неё, прожигая насквозь.       — О, как вежливо, — ядовитая насмешка капает с каждого слова, — Поговорить она захотела. С какой стати мне тебя слушать?       Он встаёт с трона внезапно. Вода вокруг взрывается брызгами. Хина отшатывается, вскидывая руки в защитном жесте. Поздно. Резкая боль вспыхивает поперёк предплечий. Будто невидимый меч полоснул по ним. Она вскрикивает и отпрыгивает назад, чуть не падая в эту чёрную воду. На руках мгновенно проступает кровь — две длинные глубокие рассечённые раны. Боль горячая, как расплавленное железо на коже.       Сукуна уже прямо перед ней. Такой высокий, что заслоняет собой багровое зарево небес. Его когтистая рука молниеносно тянется к её горлу.       Хина не успевает ничего сделать. Слишком быстро. Но за долю секунды до того, как его пальцы сомкнулись на её шее, ярко вспыхивает защитная печать. Тонкий голубоватый щит взрывается искрами между ними.       — Что?! — Сукуна отшатывается. Его руку будто обожгло: на коже дымятся чёрные пятна там, где она коснулась щита. Он поднимает взгляд на Хину, в котором ярость смешалась с изумлением, — Мерзавка… ты осмелилась применить это?       Хина пятится ещё на шаг, раненые руки тяжело висят в воздухе. Кровь стекает по пальцам, капает в воду.       Кап-кап…       Чёрная гладь жадно глотает алые капли.       — Убери… свои руки… от меня… — выдавливает она с трудом, стараясь держать голос твёрдым. А ведь хочется зажать порезы и застонать от боли, но некогда. Каждая лишняя секунда здесь — смертельный риск. Страшно. Очень страшно. Но покажешь страх — погибнешь.       Сукуна тем временем оправился от первого удивления. Он бросает взгляд на свою обожжённую руку и вдруг разражается хохотом. Громким, раскатистым, безумным. Смех отдаётся эхом в мёртвых руинах вокруг.       — Да ты глянь! Маленькая ведьмочка умеет кусаться! — он облизывает обугленные следы на ладони, и те на глазах затягиваются, кожа регенерирует в секунды, — Давно я так не веселился.       — Я пришла не развлекать тебя, — бросает Хина сквозь зубы. Глаза лихорадочно ищут выход, но здесь пустота, только бесконечное болото воды и развалин. Выхода не будет, пока её не выдернут обратно.       — Ах да, — Сукуна щерится, проводя когтем по отвратительному рту, что вырос у него на щеке. Звук такой, будто режут сырое мясо, — Ты хотела поговорить. Ну, говори, раз жизнь надоела.       Его насмешка, как иглы под ногти. Хина стискивает зубы. Ладно. Боится? Да. Но сознание от ужаса терять точно не намерена. Держи себя в руках.       — Я спрошу только раз, — произносит она твёрдо, глядя прямо в верхнюю пару его глаз, — Ты пытался захватить тело Юдзи. Зачем? Когда собираешься попробовать снова?       Секунда тишины. Затем дикое хохотание.       — Думаешь, скажу? — Сукуна оскаливается, и голос его вдруг снижается до змеиного шёпота: — Думаешь, я настроен делиться планами?       Он делает шаг вперёд. Хина отшатывается. Сердце бухает о рёбра, как зверь, рвущийся на свободу.       — Я тебе ничего не скажу, смертная, — шипит он почти ласково, — Зато ты мне скажешь… кто ты такая и какого дьявола вмешиваешься? Это тот проклятый Годжо тебя надоумил?       Имя Годжо в его устах звучит как проклятие, но и как вызов, от которого он получает извращённое удовольствие. Словно облизывается при мысли о битве с Сатору.       Хина молчит, стараясь не дышать слишком шумно. Краем глаза замечает: вода у ног начала подниматься. Уже по икры заливает. Или это она медленно тонет?       — Ну же, отвечай, пока я добрый, — ухмыляется Сукуна, но в глазах плескается кровь.       Хина прикусывает губу. Говорить? Что толку. Разве что выиграть время. Хотя времени, возможно, вообще нет. Каждый вдох даётся тяжелее. Запах крови и гари душит. Руки жжёт, кровь не останавливается.       — Меня послали убедиться, что ты не вырвешься наружу, — решается она на полуправду, — Если попробуешь ещё раз, тебя уничтожат раньше, чем моргнёшь.       Блеф, конечно. Никто не знает, как уничтожить Сукуну, пока он привязан к Итадори. Но пусть считает, что у них есть план.       Сукуна слушает, склонив голову набок, как любопытный зверь. Потом медленно выдыхает.       — Как забавно, — тянет он, и голос его опять меняется теперь на вкрадчиво-издевательский, — Вы, людишки, всегда врёте, когда боитесь. Думаешь, я не чую твой страх? Он вкусный…       Он резко вдыхает носом, точно принюхивается, и блаженно закатывает глаза.       — Ах, как сладко пахнет страх сильного мага! — облизывается он, демонстрируя клыки, — Давненько ничего подобного не пробовал. Даже жаль убивать тебя сразу… Хина.       Он неожиданно произносит её имя чётко, смакуя. У Хины мурашки по коже, словно он языком провёл по её шее. Откуда знает имя? Наверное, слышал через Юдзи.       — Думаешь сразиться со мной, когда выйдешь? — бросает Хина, стараясь, чтобы прозвучало издевательски, — Как трогательно.       Она и сама не знает, откуда берётся наглость дерзить. Видимо, полушок от боли и ужаса — вот язык и несёт.       В глазах Сукуны вспыхивает азарт. Он склоняется ближе, разглядывая её, будто принюхиваясь к добыче.       — О да, я с тобой позабавлюсь, — шепчет он, и от этого шёпота у неё внутри всё леденит, — Как только я завладею телом этого мальчишки, первым делом найду тебя. И будем играть долго… пока кишки твои не украсят эти развалины.       Хина сглатывает подступившую к горлу горечь. Картинка слишком яркая: она почти видит свои внутренности, развешанные гирляндами по остовам зданий. Тошнота подкатывает, сладкая и омерзительная.       — Ты говоришь слишком много, — выпаливает она, нахмурившись, — Скучно слушать старые угрозы.       — Старые? — Сукуна скалится ещё шире, — Для тебя они будут новыми, обещаю. Повеселимся от души.       Он подаётся ближе. Его лицо теперь почти вплотную к её. От него несёт гарью, пеплом и свежей кровью. Четыре глаза сверлят её, считывая каждую эмоцию.       — Ну что, Хина… — шипит он еле слышно, — Дрогнешь? А?       Внезапно она чувствует, как что-то сжимает её плечо. Чужая рука. Но здесь никого, кроме них.       Мир начинает дрожать. В глазах двоится: лик Сукуны расплывается, вокруг полыхают вспышки света. Реальность рвётся клочьями.       — Нет! — Сукуна рычит, протягивая к ней когтистую длань, — Ещё не всё! Я не закончил!       Его пальцы почти хватают её за лицо и растворяются в слепящем свете.       Хину дёргает назад, точно крючком изнутри подцепили и вытянули наверх. Холодная вода сменяется сухим горячим воздухом. Смрад крови — стерильным запахом. Грохот смеха — громким стуком собственного сердца.       Она выныривает.       Хина судорожно глотает воздух, будто долго была под водой. Перед глазами плавают чёрные пятна. Она отчаянно моргает.       ...Воздух. Запах озона. Рёв вентилятора вдалеке.       — Хина-сан! Вы как?!       Голос Юдзи встревоженный, близкий. Она фокусирует взгляд: видит его лицо перед собой. В глазах у парня паника.       — Н-норм… — пытается сказать она, но выходит сипло.       Только сейчас Хина понимает, что она лежит. Твёрдая поверхность под спиной — это холодный пол. А сверху нависает Годжо, удерживая её за плечи и талию. Буквально всем телом прижал, будто она буйная.       — Что... — она пробует пошевелиться. Всё тело ломит. Руки адски болят, пульсируют огнём от локтей до кончиков пальцев.       Сатору тут же ослабляет хватку, чуть приподнимаясь над ней. Его лицо прямо над её, повязка сбилась немного в сторону, открывая встревоженные глаза. Ни следа обычной ухмылки. Годжо взволнован по-настоящему.       — Ты в порядке? — голос у него жёсткий, хриплый.       Хина кривится. Боже, как всё болит. И почему так темно? Ах да, лампа перегорела. Видимо, когда она уходила в транс, не выдержала.       В тусклом аварийном освещении видно, что её руки в крови. Предплечья испещрены длинными глубокими порезами. Раны жуткие, кожа вскрыта до мяса, кровь толчками сочится.       Итадори, похоже, тоже это видит. Он судорожно роется в ящике у стены, вытаскивает аптечку.       — Господи, Хина-сан... — бормочет он на грани, — Что там произошло?!       Годжо не сводит с неё глаз. Ладони его всё ещё лежат на её плечах, но уже не сжимают, а скорее поддерживают. Он осторожно помогает ей сесть.       — Ты начала дрожать, — тихо говорит Сатору, глядя ей в лицо, — Как в лихорадке. А потом... на руках появились эти порезы. Сами собой. Ты закричала, и я сразу вытащил тебя.       Хина кивает, смутно помня вспышку боли и ярости Сукуны. Кажется, ещё секунда и он бы её прикончил даже там, на ментальном уровне.       — Правильно сделали, — сипло отвечает она, — Эта сволочь попыталась меня порвать. Почти получилось.       Итадори приносит бинты и антисептик. Дрожащими руками пытается протереть раны. Хина отбирает у него ватку с лекарством, морщась.       — Я сама, — буркает она. Боль немного отрезвляет, гонит оцепенение.       Сукуна всё ещё будто шепчет у неё в ушах. Брр. Она трясёт головой, отгоняя наваждение.       — Что он сказал? — спрашивает Юдзи тихо. Он опустился на корточки рядом, сжав кулаки, — Вы… узнали что-то?       Хина подносит смоченную антисептиком ватку к одной из рваных ран. Печёт так, что аж глаза слезятся.       — Сказал, что ему понравилось со мной «играть», — устало отвечает она, — Что первым делом, как вырвется, за мной придёт. Стандартный набор маньяка.       Итадори бледнеет, отводит взгляд. Понятно, ему тяжело слышать, как Сукуна через него угрожает другим.       — Про захват тела не признался, — добавляет Хина уже твёрже, — Увильнул. Честно признаться, он вообще толком ничего не сказал. Зато расспрашивал меня: что за техника, кто меня прислал... Похоже, наш любимый демон заинтригован.       Годжо хмыкает у неё за спиной. Хина замечает, как Сатору старательно не смотрит на окровавленные руки, хоть и придерживает их, помогая перемотать бинтами.       — Заинтригован, говоришь? — тянет он, пытаясь говорить легко, — Ну, ему полезно иногда заинтриговаться. А то тысячу лет скучал, бедняга.       Хина усмехается. Её потряхивает — отходняк. Хочется прилечь, а лучше выпить. Но нельзя показывать слабость. Парень и так смотрит, как на привидение.       — Не парься, Юдзи, — говорит она, поворачиваясь к нему, — Всё нормально. Живём. Твоя душа в полном порядке. Если бы он мог в любой момент завладеть твоим телом, скорее всего уже сделал бы это. Или вылез бы сейчас, чтобы меня добить, но раз не сделал этого, значит, не может.        Итадори кивает, закусив губу. Он явно чувствует вину.       — Простите… Из-за меня…       — Ерунда, — отрезает Хина, поднимаясь на ноги.       Мир качается. Ноги не слушаются, ватные. Годжо мгновенно обхватывает её рукой за талию, удерживая. Она благодарно опирается на него, стараясь сделать вид, что просто так удобнее стоять.       — Мангу не забудь, — бросает Хина Сатору, глядя прямо перед собой.       Годжо моргает, не сразу понимая.       — Ты обещал мне «Хроники древних кланов». Завтра утром чтобы была у меня. В целости и сохранности. «One Piece» тоже, — поясняет она серьёзно, хотя голос дрожит от усталости.       До него доходит, и он едва заметно ухмыляется.       — Будет исполнено, принцесса, — отзывается он нарочито почтительно.       — Вот и славно, — Хина выдыхает и мягко выскальзывает из-под его руки. Стоять уже легче. Голова кружится, но терпимо.       — Проводишь меня? — бросает она Годжо буднично, подбирая с пола свою куртку, — А то упаду где-нибудь по дороге, замёрзну насмерть — на твоей совести будет.       — Конечно, — слишком поспешно отвечает он и тут же откашливается, возвращая на лицо фирменную небрежность, — Для меня честь доставить вас до дома. Хоть на руках готов нести.       Итадори тоже поднимается, тревожно на них глядит.       — Всё хорошо, Юдзи, — кивает ему Хина напоследок, — Отдыхай. И не бери в голову. Твой внутренний друг просто психопат. Держись, хорошо?       Парень криво улыбается.       — Да уж… Спасибо вам.       Хина лишь отмахивается. Годжо уже придерживает дверь, ожидая её.       Шаг за порог, и прохладный ночной воздух гладит кожу. Свобода. Откуда-то с улицы доносится далёкая сирена, город живёт своей жизнью, не зная, что здесь, в подвале, разыгралась своя драма.       Хина останавливается на мгновение, поднимая лицо к звёздам. Холод и звёзды. Жива.       — Эй, ты как? — Сатору наклоняется, пытаясь заглянуть ей в глаза снизу.       Хина моргает и трясёт головой.       — В порядке, — отрывисто отвечает она. И, чтобы пресечь дальнейшие расспросы, кивает на тропинку: — Пошли уже. Ты же меня «донести» хотел.       — О, прикажете все-таки на руках? — ухмыляется Годжо, возвращаясь к привычному флирту, — Я с радостью.       — Иди к чёрту, — устало бросает она.       Они уходят в ночь, скрываясь в танцующих тенях каштанов.

***

13.

      Узкий лунный серп висит над крышами. Двор колледжа пустынен. Где-то стрекочут запоздалые цикады, не чуя осенней прохлады. Пахнет сыростью пруда и немного гарью, так как недавно сжигали талисманы.       Годжо сидит на скамейке возле главного корпуса. Закинул ногу на ногу, руки в карманах, уставился в небо. Нервы натянуты, как струны сямисэна. Он ждёт.       Он в который раз прокручивает в голове речь, что подготовил. Ничего особенного, просто поговорить по душам, всё объяснить... хоть как-то. Да, он даже репетировал перед зеркалом. Чёрт, дошёл: величайший маг отрабатывает признание, как герой дешёвого ромкома.       Шаги. Он поднимает голову. Хина выходит из административного крыла, направляется к воротам. Задержалась допоздна, так как возилась с отчётами. Сатору специально ждал сейчас, чтобы перехватить на выходе, когда никого вокруг.       — Привет, — говорит она, заметив его, — Что тут делаешь?       Улыбка приклеивается сама собой, как щит. Притвориться беспечным.       — Да так, мимо проходил. Думаю, провожу тебя, — хмыкает он, вставая.       Врёт, конечно. Торчал тут полчаса. Ей не обязательно знать.       Хина поравнялась. Фонарь выхватывает блеск её глаз. Она зевает, потягивается. Устала, видно. На ней легкая куртка, на плече сумка.       — Ну пошли, раз предлагаешь, — усмехается.       Идут они по аллее рядом. Молчат. Годжо исподтишка поглядывает на неё. Она идёт лёгкой походкой, хоть и утомлена, под ногами шуршат опавшие листья. В кармане его формы ладонь мнёт измятую бумажку, шпаргалку с речью. Нет, так дело не пойдёт. Надо говорить. Сейчас.       Он прочищает горло.       — Слушай... — начинает тихо, — Хина.       — Угу? — она смотрит на него.       Взгляды встречаются. Чёрт. Все слова вылетели. Провал. Он кашляет.       — Ты сегодня... э-э... хорошо выглядишь, — выпаливает он первое, что приходит в голову. Боже, какая банальность. Хочется со всего маху удариться лбом о фонарь.       Хина коротко смеётся.       — В смысле? В форме и куртке? Спасибо, конечно.       Кажется, она не восприняла комплимент всерьёз, решила, что болтает чепуху, как обычно.       Сатору лихорадочно ищет, как продолжить. Может, вспомнить заготовку? Там было «мы много времени проводим вместе»... Да ну его, скажет как есть.       — Я тут подумал... — начинает снова, стараясь говорить ровно, — Мы с тобой довольно много времени вместе проводим, верно?       Хина хмыкает:       — Работа обязывает. Да и дружим вроде.       — Ну да, дружим, — он нервно чешет затылок, — Просто... мне нравится с тобой его проводить. Время, я имею в виду.       Она вопросительно приподнимает бровь.       — И ем чаще всего тоже с тобой, — бормочет он и сразу понимает, что несёт чушь, — И ты меня совсем не раздражаешь.       Хина останавливается. Он тоже, чувствуя, как лицо пылает, но благо ночь скрывает.       — Совсем не раздражаю, — усмехается она, — Приятно, блин, слышать.       — Нет, не то... — Сатору машет руками, впадая в панику. Всё идёт под откос, — Я хотел сказать, что вообще не раздражаешь. Нисколько.       Хина уже смотрит серьёзно, прищурилась.       — Сатору, ты что сказать хочешь? — спрашивает прямо.       Вот и пропасть. Назад дороги нет. Сейчас или никогда.       Он делает глубокий вдох.       — Я... — горло пересохло, слова не идут, — Короче. Мне нравится быть с тобой. Очень.       — Ты уже говорил, — Хина нетерпеливо дёргает плечом.       — Нет, ты не поняла, — выпаливает он, — Мне нравится быть с тобой не потому что мы друзья или коллеги. А потому что... ты мне нравишься. Ну, вроде как.       Последнее говорит почти шёпотом, но она слышит.       Молчание. Только цикады да ветер в листьях. Годжо не дышит. Всё. Сказал.       Хина моргает, выглядит сбитой с толку.       — В смысле нравлюсь... — начинает она, — Как коллега?       — Нет! — восклицает он, — Не как коллега. Как... девушка. Женщина. Чёрт, Хина, не заставляй повторять...       Он корчится от неловкости. Вышло коряво, не по плану.       Хина смотрит на него пристально, словно видит впервые.       Пауза тянется мучительно долго. Сатору опускает глаза. Ну всё, сейчас скажет «прости, ты мне друг»... И поделом. Кому нужен такой самовлюблённый болван, да ещё и косноязычный.       — Ты идиот, — раздаётся тихо.       Он поднимает голову. Она стоит, скрестив руки, и качает головой.       — Чего..? — он в прострации.       — Идиот, — повторяет она, — Ты бы видел себя со стороны.       Сатору открывает рот, но ни звука. Он же… она же… Всё?       В груди холодеет пустота. Ну вот, она его дураком назвала. Всё кончено.       Хина внезапно подходит ближе. Он не смотрит на неё, проваливаясь в мрак отчаяния.       — Мне страшно стало, — вдруг произносит она мягко, — Пока ты мялся, молчал... Ты был не похож на себя, Сатору. Мне даже жутко стало.       Он поражённо моргает. Что?       Хина цокает языком, раздражённо, и стукает его кулаком в плечо для острастки.       — Заруби себе: больше так не делай, — говорит строго, — Не веди себя как неуверенный подросток. Тебе это не идёт совсем. Ясно?       Сатору не знает, что и думать. Он смотрит на неё: она сердится, вся покраснела, глаза сверкают. Он видел её такой сто раз, когда её бесили. Сейчас бесит её он.       — И ещё, — продолжает она, уперев руки в бока, — Ты, может, и самый сильный маг современности с манией величия, но ведёшь себя порой как полный придурок. Самовлюблённых идиотов я терпеть не могу.       Холод пробегает у него по позвоночнику. Каждое слово бьёт под дых. Хуже некуда. Скатертью дорожка, как говорится. Он пытается ухмыльнуться:       — Понял... Прости... — выдавливает он.       — Молчи, не закончила, — обрывает она.       Он умолкает.       Ветер треплет прядь её волос. Ему хочется её поправить, сжимает руку, чтобы не дернуться. Ведь не имеет права. Она отбрасывает прядь нервным движением сама. Делает шаг, и ещё один.       Теперь она прямо перед ним, смотрит снизу вверх. Годжо замер, дышит часто, как перед прыжком с высоты.       — Мне такие парни не по душе, — тихо говорит она. Лицо её скрыто тенью.       И всё внутри него рушится. Ну конечно. Не по душе. Логично...       И вдруг тёплые пальцы касаются его щеки. Осторожно, едва-едва. А он чувствует, как ток прошил всё тело.       Хина гладит его щеку нежно. Затем приподнимается на носках и шепчет ему прямо в губы:       — Так что, смотри у меня, самовлюблённый идиот, — её дыхание жаркое, слова врываются внутрь, — Никакой больше неуверенности. Расправь плечи. Ты же Сатору Годжо.       Его сердце подскакивает к горлу. Он не верит. Она… Это что значит?       Он застыл изваянием, боится шелохнуться. Она задерживается на долю секунды у его лица, почти касаясь. Затем резко опускается и отступает.       — Всё, проводил и хватит, — говорит уже буднично, отворачиваясь, — Я домой. До завтра, Сатору.       Она уходит по аллее, не оглянувшись. Он смотрит, как её фигура исчезает за воротами в темноте.       Годжо всё ещё стоит под фонарём, оглушённый. Его рука сама собой поднимается к щеке, там горит след от её прикосновения.       Он так и не понял, что это было. Голова кружится, ноги словно налиты свинцом. Наконец он шумно выдыхает, криво усмехаясь. Проводит ладонью по волосам, откидывая чёлку.       — Да уж... — шепчет он в пустоту ночи, — Идиот.       Уголок его рта нехотя ползёт вверх. Он чувствует, как в груди разливается тепло — похоже, шанс есть. И одновременно злость на себя — ну и кретин же он, мать его, Сатору Годжо.       Ну а сердце-то колотится, как у мальчишки.