Романтический шантаж и прочие проклятия

      Ночь. Полный провал в пустоту.       Хина спала без сновидений. Вернее, не спала, а лежала в беспамятстве, будто провалившись в глубокую шахту. Сознание отключилось подчистую: ни образов, ни звуков, ни даже цвета. Лишь тяжёлый, вязкий мрак, который слоями укутал боль. Тело благодарно погрузилось в эту темень, иначе никак. Слишком устала. Слишком много крови потеряла.       К вечеру мрак начал отступать, понемногу выпуская её обратно. Сперва пробились звуки: едва различимый шум города за окном, шорох шин по мокрому асфальту. Потом вернулся запах, резкий, металлический дух засохшей крови, пропитавший бинты и простыни. Во рту пересохло. Казалось, язык превратился в наждачную бумагу. Ныли все мышцы.       Хина очнулась резко, вдохнув полной грудью. Её дёрнуло, словно от падения во сне. Глаза распахнулись и тут же зажмурились от рези. Голова закружилась, желудок протестующе сжался в комок. Тошнота подкатила к горлу, но выдыхать было нечем — рот пересох напрочь.       Она пару мгновений лежала, тупо уставившись в темноту сквозь дрожащие ресницы. Потребовалось время, чтобы понять: это её комната. Её кровать. Она жива.       Темнота больше не была абсолютной, в щель между шторами просачивался тусклый серый свет. Не то сумерки, не то рассвет... Нет, рассвета быть не могло, она проспала весь день. Значит, поздний вечер. За окном сгущались ранние сумерки, окрашивая потолок в глухой синеватый оттенок.       Хина моргнула, сообразив наконец, что её разбудило. Болело буквально всё. Стоило шевельнуться, как грудную клетку скрутило тупой болью от отката барьера. Раны на ногах саднили, тянули кожу под присохшими повязками. Шею будто обожгло, след от удушающей хватки Сукуны напомнил о себе жгучим уколом. Мелкие порезы, синяки — был целый хор боли.       — Чёрт... — хотела выдохнуть она, но получилось лишь едва слышное хриплое сипение. Горло саднило, голос не слушался.       Осторожно приподнявшись на постели, она оперлась спиной о холодную стену. Голова закружилась сильнее, чёрные мушки поплясали перед глазами. Хина замерла, дожидаясь, пока тело перестанет протестовать. Слегка помотала головой. В ушах стоял звон, но сознание прояснялось с каждой секундой.       Что-то было не так... Кроме явного «всё плохо». Что-то ещё. Чужое присутствие.       Хина напряглась, оглядывая полутёмную комнату. Пусто. Ни души, а только тени мебели вдоль стен. Однако ощущение не отпускало. Инстинкт настороженно скрёбся где-то под рёбрами: рядом кто-то был.       Не проклятие — тогда бы барьеры среагировали. И не простой человек — простые не умеют так прятать дыхание. Но аура... знакомая. Даже слишком. Тяжёлая, мощная, она словно гудела на границе восприятия, давила на стены.       Конечно. Сатору.       Хина прикрыла глаза и различила: да, за дверью, метрах в трёх, мерцал привычный рисунок энергии. Будто яркое пламя, укрытое плотной тканью. Он что, до сих пор здесь? Ждал, пока она выспится? Упрямый идиот.       Она поморщилась. С одной стороны, злилась, что не ушёл. С другой... где-то глубоко под этой злостью тлела искорка другого чувства. Облегчения? Нет, глупость.       Осторожно стащив с себя свалявшееся одеяло, Хина спустила ноги с кровати. Пол ледяной, босые ступни сразу пробрал озноб. Она поискала тапки, нащупала один под кроватью, второй — чёрт знает где. Ладно, некогда.       Каждое движение отзывалось ломотой. Хина с трудом встала: сначала на ноги, потом, чуть покачнувшись, выпрямилась. На секунду показалось, что пол уходит из-под ног. Её шатнуло, но она устояла, хватаясь рукой за стену. Ничего, жива. В себя придёт.       На тумбочке лежал телефон, наверное, сел. В комнате пахло потом, кровью, чем-то кислым. Кошмар. Хина поморщилась от этой вони. Надо проветрить... но сейчас важнее другое.       Она сделала шаг, другой по памяти, в темноте, обходя углы. Дошла до двери спальни, опёрлась о косяк, переводя дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, виски стучали. Снова прокляла про себя и Сукуну, и свою упрямость, и... Сатору, конечно. Без него бы не пришлось всё это переживать. Или пришлось бы? Вопрос скользкий, как ни крути.       Коридор квартиры погрузился во мрак, лишь из-под входной двери пробивалась тонкая полоска электрического света. В подъезде, видимо, зажглась лампочка. Хина наощупь добралась до двери и прижала ухо к холодному дереву.       Тишина. Но чувствуется, что стоит там, за порогом, живой излучатель беспокойства. Молчаливый, на удивление. Может, сидит на полу и дремлет? Или по привычке ест сладости, разбрасывая фантики?       Хина криво усмехнулась своим мыслям. Резко рассердилась на себя: чего жалеет? Сейчас выйдет и устроит ему.       Она дёрнула щеколду и распахнула дверь.       В глазах резанул яркий свет лестничной площадки. Хина прищурилась. В тускло-жёлтом сиянии лампочки силуэт у перил шевельнулся, высокая фигура вынырнула из тени, мгновенно оказываясь напротив.       Годжо стоял совсем близко. Видимо, поджидал, прислонившись к стене. При звуке открывшейся двери он встрепенулся, поднял голову, глядя на неё сверху вниз с нескрываемым облегчением.       — Проснулась, — констатировал он, нарушая неловкую паузу.       Хина молчала. Она привалилась плечом к косяку, сдерживая смешанное чувство. Вроде и радость, что он всё ещё здесь, а вроде и раздражение. Больше раздражение. Конечно же.       — Тоже мне, спящая красавица, — пробормотал Сатору с кривоватой улыбкой. Голос у него звучал устало, — Век бы тебя ждал, пока из гроба выберешься.       Она фыркнула, переводя взгляд. Лучше смотреть куда угодно, только не ему в лицо.       — Гроб пока не по мне, — хрипло отозвалась она, — Размечтался.       Годжо прищурился. Даже через тёмную повязку она почувствовала его колючий, испытующий взгляд.       — Как ты?.. — начал он, чуть смягчив тон.       — Жива, — отрезала Хина, — Чего у двери стоишь? Проходи уж.       Она развернулась, направляясь обратно в квартиру. Сил стоять больше не было. Если он собирается устроить разбор полётов, то пусть хоть делает это внутри, а не на лестнице под носом у соседей.       Сатору постоял пару секунд, затем тихо шагнул за ней и прикрыл дверь.       Хина добрела до гостиной и рухнула на диван, тут же постанывая от боли. Поясницу пронзило огнём, наверное, что-то внутри опять надорвалось. Но она не показала вида, только сжала зубы.       Годжо проследовал за ней и остановился в дверях комнаты, скрестив руки на груди. Он сканировал её с головы до ног, хмурясь считывал остатки энергии, оценивал ущерб. Морда заботливая... Ей вдруг стало и стыдно, и зло одновременно.       — Тебя надо к Сёко, — наконец произнёс он тихо, — Срочно.       — Нет, — отрезала Хина, запрокидывая голову на спинку дивана и прикрывая глаза.       Казалось, весь мир кружится. Кружится вместе с комнатой, с этим чёртовым Годжо, с болью. Она сделала глубокий вдох, стараясь взять себя в руки.       — Хина... — он редко называл её по имени так серьёзно, — Не упрямься. Ты истощена, у тебя открытые раны, внутренние повреждения... Не будь дурой, вызовем сейчас скорую или прямо к Сёко отвезу...       Она глухо засмеялась, перебивая:       — Скорую? Отличный план. Как я им объясню свои порезы? «Меня чуть не распилил Король Проклятий, лечите»?       Годжо скрипнул зубами, она услышала этот звук даже с расстояния. Он отлип от дверного косяка и сделал шаг ближе.       — Хорошо, забудь скорую. Тогда Сёко. Ей не надо ничего объяснять. Она залатает тебя за пару часов.       — Не надо меня латать, — буркнула Хина, открывая глаза. Потолок плыл над головой, в глазах двоилось от слабости, но нужно было поставить точку сразу, — Я сама.       — Сама? — он приподнял бровь. Повязка, съехавшая с него почти полностью, открыла узкую полоску ярко-синих глаз, в них плясали и изумление, и гнев, — Это что за глупости?       Хина цокнула языком. Она собралась с силами и села ровнее, спустив ноги с дивана на пол. Спина ныла, но терпимо.       — Не драматизируй, — выговорила она, — Я владею обратной техникой. Забыл? Заживу.       Сатору на мгновение замолчал. Конечно, знал. Но, видимо, не доверял её умению сейчас.       — Ты сейчас настолько вымотана, что можешь и не справиться, — мрачно пробормотал он, но немного отступил.       Хина отвернулась, сосредотачиваясь. Он прав, что сил в ней катастрофически мало. Но именно поэтому не стоит тратить время на споры. Надо лечиться и чем раньше, тем лучше.       Она вытянула перед собой левую руку, отодвинув окровавленную лямку майки. Крупная рваная рана на предплечье выглядела скверно: края запеклись тёмно-багровой коркой, вокруг расплылся сине-зелёный кровоподтёк. Этот «подарок» она получила, когда ловила атаку Сукуны барьером. Шрам останется наверняка, даже с лечением.       Годжо скривился, увидев рану. Хотел что-то сказать, но промолчал и только сжал кулаки.       Хина сосредоточилась, глядя на порез. Глубокий вдох... Капля оставшейся энергии вспыхнула где-то под рёбрами, нехотя отзываясь. Подчиниться, заставила себя. Отрицательный поток перетёк в положительный, родив золотистое свечение. Правой рукой она коснулась раны на левой и направила тёплый разряжающий импульс.       По предплечью разлилось тепло. Неприятное, жгучее, как перекись на открытую рану. Хина слегка сморщилась, но не отдёрнула ладонь. Голубоватое сияние скользнуло по коже, впитываясь, заштопывая плоть. Под ладонью разрасталось знакомое покалывание, зудящие мурашки, с которыми срастаются ткани. Боль сначала усилилась, простреливая кость, она выдохнула сквозь стиснутые зубы. Затем потихоньку стала отступать.       Через минуту она опустила руку. На месте раны теперь алела лишь узкая влажная полоса — неглубокий остаточный порез. Будто вместо рваной раны осталась царапина от когтя. Кожа вокруг всё ещё выглядела ужасно, в пятнах крови, вздутая, опухшая. Но хотя бы мышцы снова сцепились друг с другом. Рука не развалится.       — Вот видишь, — устало сказала Хина и, не удержавшись, прислонилась затылком к спинке дивана. Её сразу прошиб пот, так как крошечная «операция» отняла весь запас сил. В ушах зашумело. Но она выдержала нейтральное выражение лица, — Справляюсь.       Сатору молчал. Она украдкой взглянула на него: он смотрел на её руку, сдвинув повязку на лоб, двумя глазами, серьёзно, сосредоточенно. Возможно, проверял, как сработала техника. Хина почувствовала укол раздражения. Не доверяет? Или поражается, что она не умерла?       — Доволен? — выдохнула она с сарказмом. Рука дрожала. Сейчас бы воды и в горизонталь, иначе точно свалится, — Жива, цела, сама себя чиню. Так что катастрофы не произошло.       — Не говори ерунды, — мрачно отозвался Годжо. Он шагнул ближе, присаживаясь на самый край дивана. Теперь их разделяло всего ничего, пара сантиметров, не более. Хина нахмурилась, но отодвигаться не стала, не в силах сейчас спорить о личном пространстве.       Сатору упёрся локтями в колени и сцепил пальцы, глядя ей в лицо снизу вверх. Его повязка теперь болталась на шее, и без неё светлые глаза казались невыносимо пронзительными. Он разглядывал её так, будто хотел заглянуть под кожу и проверить, всё ли на месте. На его обычно самодовольной физиономии сейчас читались лишь тревога и усталость. Даже чёлка растрепалась и торчала в разные стороны. Видимо, действительно глаз не смыкал, пока она тут валялась.       — Ты была на грани, — негромко сказал он, чеканя каждое слово, — Ещё чуть-чуть и никакая обратная техника тебя бы не спасла.       — Но спасла же, — вздохнула она упрямо.       — Вовремя остановилась, — не слушая, продолжал Сатору, — Но даже сейчас...       Он осторожно коснулся пальцем её щеки. Хина дёрнулась. Забыла, что на лице тоже есть отметины. Должно быть, ссадина или порез. Он провёл большим пальцем по скуле. Больно не было, только липко. Он размазал кровь явно случайно.       Хина не выдержала этого прикосновения. Дыхание сбилось, она мягко, но твёрдо убрала его ладонь.       — Не начинай, — предупредила сухо, — Я справлюсь. Не маленькая.       Он нахмурился ещё сильнее, но руку всё же опустил.       — Да вижу я, какая ты самостоятельная. Чуть в морг самостоятельно не отправилась.       Хина закатила глаза. Ещё лекций не хватало.       — Хватит. Мне сейчас не до споров, — бросила она, готовая пресечь это раз и навсегда, — Я дико хочу в душ и поспать. Всё.       Сатору прищурился:       — В душ? Ты в состоянии?       — А куда я денусь, — буркнула она, уже пытаясь привстать.       Он тут же подался вперёд, подставляя руки:       — Эй, эй... Не торопись. Дай помогу хотя бы дойти.       — Не смей, — отрезала Хина, упираясь ладонью ему в плечо, чтобы держал дистанцию. Она слабо, но всё же оттолкнула его. Выстояла, — Сказала же, не маленькая.       — Упрямица, — устало вздохнул Годжо, — Встанешь и опять упадёшь. У тебя ноги рассечены.       — Не твоё дело, — огрызнулась она.       Боль и слабость делали её раздражительной, как раненый зверёк. Нужен душ. Срочно. Смыть с себя эту ночь, эти воспоминания, эту кровь. Тогда, возможно, станет легче дышать.       Сатору провёл рукой по взъерошенным волосам, коротко рассмеялся без веселья, с горечью:       — Вот же... Упертая женщина. Ладно. Делай что хочешь.       Он поднялся с дивана и отошёл, подняв руки в примиряющем жесте. Только нахмурился посильнее для пущего эффекта.       — Дверь в ванную не запирай хотя бы, — бросил он через плечо, — Мало ли, поскользнёшься.       — Конечно, — пробурчала Хина, — А лучше заходи сразу вместе со мной, подстрахуешь.       Сатору искоса взглянул на неё, пытаясь понять, шутит или всерьёз предлагает. В его глазах мелькнула лукавая искорка:       — Ну, раз предлагаешь...       — Только попробуй, — злобно усмехнулась Хина, перебивая его, — Зашью к чёртовой матери.       — Что именно? — не удержался он, — Меня целиком или отдельные органы?       — Начну со рта, — огрызнулась Хина.       Годжо поднял руки:       — Всё-всё, молчу. Ты же знаешь, я послушный.       Она фыркнула, медленно проходя мимо него к выходу из комнаты. Послушный, как же.       Путь до ванной показался вечностью. Узкий коридор, пара шагов, а голова кружилась так, словно она шла по канату над пропастью. Хина держалась за стену, оставляя на обоях кровавые отпечатки пальцев. Чёрт, придётся потом оттирать.       Сатору, как и обещал, держался на расстоянии. Но она кожей чувствовала его взгляд, буквально сверливший ей спину. Дышал ей в затылок, образно говоря, его дыхания она как раз почти не слышала. Может, и задерживал специально, чтобы не раздражать.       В ванной Хина зажгла свет. Яркая лампа ударила по глазам, отчего на секунду она ослепла. Пошатнулась, хватаясь за дверной косяк.       Тут же её мягко, но крепко подхватила чужая рука. Сатору бросился поддержать, забыв обещание. Хина вскинулась было, но ругаться не стала. Да и он действовал аккуратно: не позволял себе лишнего, просто придержал под локоть.       — Осторожно, — пробормотал он над самым ухом. Тон сменился на почти нежный, тревожный, — Дай помогу хотя бы снять...       — Вон, — прошипела она, собрав остатки решимости, — Дальше сама.       И скинула с себя его руку.       Годжо не двигался пару секунд. Не поворачивая головы, она видела его отражение в зеркале: стоит в дверях, стиснув притолоку пальцами. Взгляд напряжённый, губы сжаты тонкой линией. Так бы и остался — упрётся, пока она не сдастся.       Но Хина не сдавалась. Она уставилась на своё отражение, чтобы не смотреть на него. Картина ещё та: измождённое бледное лицо, круги под покрасневшими глазами, на шее багровеет странный синяк-полоса, являющийся следом невидимой удавки. Щека содрана. Когда только успела? Волосы спутаны, взъерошены, местами склеены бурым. То ли кровь, то ли грязь.       — Господи... — прошептала она невольно. Будто труп на неё глядел из зеркала.       Позади послышался тихий вздох Годжо. Он тоже смотрел на неё в отражении. Их взгляды встретились. Она беспомощно злая, он беспомощно виноватый.       Хине сразу же стало не по себе. Она схватила дверь и захлопнула перед его носом, разрывая этот немой контакт.       Щёлкнул замок.       — Хина, да сколько можно… — донёсся приглушённый голос с другой стороны.       Она включила воду, чтобы не слышать. И так муторно....       Тёплая вода струилась по коже, смывая пепел ночного кошмара. Хина стояла, упёршись руками в холодную кафельную стену, и несколько минут просто наблюдала, как бурые ручейки стекают с её тела и кружатся в сливном отверстии. Темно-красная вода, в ней её кровь, пыль с руин двора музея, капли проклятой силы Сукуны. Всё туда же, в канализацию. Туда им и дорога.       Горячие струи жгли рассечённые колени, щипали ссадины. Хина скрипнула зубами, но не отвернула кран, потому что боль была даже приятной и отрезвляющей.       Она обнаружила на теле десятки новых отметин. Вот на бедре длинный порез, змеёй обвивающий икру, появился наверняка вследствие барьерного выброса. Рана неглубокая, но алая, воспалённая. Вот на плече сквозная царапина. Это ее задело осколком кирпича. Бок весь в синяках после удара об стол. Ко всему прочему, старая коллекция тонких шрамов, белёсых нитей, перечёркивающих кожу местами. Новое к старому.       Хина осторожно провела пальцами по одному такому шраму на бедре. Он был длинным, едва заметным наощупь. Память о глупой юности: в первый раз перегрузила технику лет в тринадцать, вот ей и впилось «правило» прямо в мышцу. Отец тогда сутки от постели не отходил... Шрам уродливый, но на фоне остальных уже теряется.       В голове мгновенно вспылил голос отца, назидательный и тёплый одновременно. Как давно это было. Что бы он сказал, увидев её сейчас? Отец не любил, когда она лезла на рожон. Берёг её. А она всё-таки дошла до точки, когда чуть себя не угробила... Да ещё и ради кого? Ради книги, музея, долга? Или ради Сатору? Конечно, ради кого же ещё?       Струя воды ударила прямо в лицо, прерывая хлипкий поток мыслей. Хина зажмурилась, отфыркиваясь. Какого... Она даже не заметила, что слёзы мешались с водой на щеках. Чёрт.       Она сердито потерла глаза ладонью, смывая солёное с ресниц. Хватит размякать. Жива и ладно. Остальное переживём.       Выключив душ, она долго стояла, тяжело дыша. Попыталась залатать ещё пару особенно глубоких порезов. Получилось криво, но боль немного усмирилась. Обратная техника не была её визитной карточкой, как у Сёко. Подобного контроля она добиться не могла никогда, но благо остались хоть какие-то навыки спустя столько лет.       Пар наполнил ванную, оседая каплями на зеркале и стенах. Тело наливалось свинцом, усталость возвращалась, удвоенная горячей водой. Хотелось упасть прямо здесь, на мокрый кафель, и забыться ещё на пару лет.       Но нельзя. Там, за дверью, всё ещё ждал он. Не отстанет ведь, пока сам не убедится, что с ней всё нормально. Да и... Может, оно и к лучшему. Если уж Сукуна явился однажды, значит, может повторить. А против этого безумца лучше быть не одной.       Осторожно выбравшись из душа, Хина накинула махровое полотенце на плечи. Зеркало запотело, отражая лишь размытое пятно, а это и хорошо, не будет лишний раз пялиться на свой бледный вид.       Хлопнула дверца аптечки. На полке нашлась почти полная бутылочка дезинфектора. Перекись ушла бы быстрее, но перекиси, конечно, не оказалось, она закончилась неделями ранее на каком-то порезе от бумаги. Иронично.       Она принялась обрабатывать раны. Шипела сквозь зубы, когда спирт разъедал свежие порезы. Заклеила самые явные рассечения пластырем, замотала чистой тканью левое бедро. Старые бинты пришлось срезать, они промокли и от них пахло кислотой. Запах крови по-прежнему чудился повсюду. Казалось, он въелся в кожу. Но сколько ни три, от собственной крови все равно не отмоешься.       Хина машинально огляделась: стопка грязной одежды валялась в углу. Футболка и джинсы, майка с шортами, пропитанные кровью, пылью, потом полетели в стирку. Выстираются ли? Возможно, проще сжечь. Как и многие воспоминания.       Она выжала полотенце и стёрла ладонью влагу с зеркала на уровне лица. Взгляд всё ещё потухший, но хотя бы цвет возвращался. На щеках проступил болезненный румянец от горячей воды. Хина устало убрала мокрые пряди со лба. Ну, сойдёт. Для человека, прошедшего через персональный ад прошлой ночью, вполне ничего.       Открыв шкафчик, она порылась в стопке чистой одежды. Взгляд упал на голубую толстовку с эмблемой Токийского училища. Когда она её надевала последний раз? Хмыкнула и отбросила подальше.       Настроения предаваться ностальгии не было. Выбрала обычную чёрную футболку с каким-то принтом и серые домашние штаны. Одевшись, осторожно провела расчёской по спутанным волосам. Пора выходить.       Открыв дверь, она ожидала увидеть Годжо на пороге. Не мог он не попытаться подсматривать. Но его не было.       В квартире стояла тишина. Свет в коридоре был погашен. Хина на секунду даже тревожно подумала, что он ушёл. Или, хуже, что это ей всё померещилось, и его приезд, и разговор... Нет, бред. На журнальном столике в гостиной лежала его чёрная повязка, которую он бросил, когда уселся рядом. Да и куртка его висела на спинке стула. Здесь он.       Стоило ей пройти несколько шагов, как с кухни донёсся негромкий звон посуды. Ага. Значит, там.       Хина на секунду замерла в проёме, наблюдая. В кухне горел только маленький мягкий, жёлтый настенный светильник. Сатору стоял спиной к ней, склонившись над столом. Кажется, возился с чайником и кружками, по его позе было видно знакомое движение, будто она не раз уже видела эту картину. Да, точно так же он когда-то пытался её «приучить» к ночным посиделкам в общаге, пока все спят: таскал с кухни чай, болтал ерунду... Скучно ему тогда было.       Тихий домашний момент. Неожиданно. Будто не было всех этих лет порознь, смерти, крови. Вот он, стоит в её кухне, гремит чашками. Словно так и надо. Словно они семья? Нет, разумеется, не семья.       Хина решительно шагнула вперёд, прерывая странную паузу.       — Развлекаешься? — проговорила она хрипло, опираясь рукой о дверной косяк.       Годжо обернулся. В руке у него действительно была её кружка с логотипом исторического музея, в другой — чайник. Он как раз собирался налить кипяток, но при её появлении замер.       Окинул её быстрым взглядом с головы до ног. Хина вдруг ощутила смущение: хотя и оделась, выглядела всё равно побито. Волосы сыроватые, на шее синяк не спрячешь... Да и футболка, хоть и чёрная, но тонкая. Он наверняка заметил пластыри под ней на плечах. Ну и пусть.       — Уже лучше, — прокомментировал Сатору негромко, возвращаясь к своему занятию. Горячая струя полилась в кружку, взвивая облачко пара, — Цвет лица наконец-то живой. А то был как у трупа.       — Комплимент засчитан, — она закатила глаза, подходя ближе. Ноги ещё подкашивались, но терпимо.       На столе обнаружился белый пакет с логотипом круглосуточного маркета. При ближайшем рассмотрении внутри лежали бутылка воды, батончик мюсли, аптечный пузырёк перекиси и новая упаковка бинтов. Хина удивлённо повела бровью.       — Ты это когда успел..? — пробормотала она, кивком указав на пакет.       Годжо пожал плечами, ставя чайник обратно на плиту:       — Днём выходил. А толку... Ты без сознания была, хоть всё лицо тебе изрисуй.       Хина хмыкнула. Значит, всё-таки отходил, пока она спала. Но ненадолго, раз вернулся.       — Спасибо, — выдохнула неохотно.       Сатору изобразил преувеличенный шок:       — Что-что? Мне послышалось или кое-кто поблагодарил меня?       — Не обольщайся, — отрезала она, — Разовая акция.       Он усмехнулся и кивнул на стул:       — Садись. Чай будет через минуту. Сам заварил. Отравиться не должна.       Хина осторожно опустилась на стул. Действительно, на столе стояли две кружки, во второй чай ещё настаивался, пакетик плавал у поверхности. Запах жасмина тонко витал в воздухе, смешиваясь с ароматом сладкого печенья — блюдце с печеньем тоже обнаружилось рядом. Откуда только взял? Наверное, из того же пакета из магазина.       — Ещё и печенье купил? — спросила как бы между делом она, чтобы скрыть неловкость. Ей внезапно стало тепло от этой простой заботы. Слишком тепло. Даже дыхание сбилось.       — Ага. В честь твоего воскрешения, — он пододвинул ей блюдце, — Конечно, не пирожные от мадам Уто, но что было по пути.       Она кивнула и молча взяла одно печенье, больше чтобы чем-то занять руки. Внутри всё сжималось от усталости, от благодарности, от застарелой боли. И от присутствия этого дурака, который сейчас изображает примерного... кого? Друга? Парня? Сама не знала.       Молчание затягивалось. Сатору обычно не выносил пауз дольше трёх секунд, но на удивление сейчас молчал, явно подбирая слова.       Хина подняла глаза и внезапно заметила на стене часы. Половина восьмого вечера. Полвосьмого?! Резко вспыхнула мысль: работа!       Она стиснула печенье так, что оно хрустнуло в пальцах.       — Чёрт, — вырвалось у неё на удивление громко и отчетливо, — Сегодня же... я не вышла...       Годжо удивлённо поднял брови:       — Что?       Но Хина уже вскочила. Голова тут же ударила набатом, но не до того. Она бросилась обратно в гостиную искать телефон.       Тот лежал на диване, подключённый к зарядке. Видимо, Сатору позаботился. Экран светился, иконки пропущенных вызовов, сообщений плясали рябью. Чёрт, конечно.       — Хина, ты куда? — раздался из кухни встревоженный голос.       Она схватила трубку и увидела десяток пропущенных от подруги и коллег. Силясь не паниковать, нажала вызов.       Через два гудка взяли трубку.       — Алло? Хина? — раздался напряжённый женский голос.       — Привет... — Хина выдавила голос поубедительнее, но всё равно прохрипела, — Каори, прости, что не отвечала... Я приболела.       — Блин, Хина! — голос подруги взвился, — Я с ума сходила! Ты цела? Что случилось?       — Всё нормально, — поспешно соврала она, садясь обратно на диван, чтобы ноги не дрожали, — Температура под сорок, еле жива была. Телефон разрядился... Только пришла в себя более менее.       На том конце провода тяжело выдохнули.       — Слава богу... Я думала, тебя завалило или... — Каори осеклась.       — Завалило? — нахмурилась Хина.       Подруга говорит странное. Но спустя миг она поняла. Конечно, музей. Сукуна-то устроил там погром.       — Ты новостей не смотрела? — глухо спросила Каори, — У нас ЧП было. Ночью, примерно в часа два ночи, что-то взорвалось или... Короче, во дворе дыра, стёкла выбиты на первом этаже, стена обрушилась немного. Полиция была, всё огородили. Говорят, может газ...       Хина прикрыла глаза. Газ — классика. Видимо, маги до сих пор используют эту версию для устранения следов. Или власти сами рады списать непонятное на бытовуху.       — Господи... — Каори продолжала тараторить: — Я подумала, ты же осталась допоздна! Я тебя ждала, как дура, у метро. Звонила, не дозвониться... Думала, что ты увлеклась своими отчетами и поехала домой, а утром увидела новости…       — Каори, тихо, — мягко перебила ее Хина, — Всё хорошо. Меня там не было.       — Точно? — подруга казалась на грани слёз, — Я волновалась так...       — Прости, — виновато сказала Хина, — Глупо вышло. Я правда уже вечером почувствовала себя паршиво и сразу поехала домой. Уснула, телефон не зарядив... Я идиотка, что не предупредила. Прости, пожалуйста.       Каори ещё порывалась выговаривать, но, кажется, отлегло.       — Ладно... Главное, что жива. Болей давай на здоровье, завтра выходной всё равно. Но уж послезавтра — марш на работу, ты мне нужна в строю.       — Буду, — пообещала она.       — И лечись там, — напутствовала подруга, —  Чай с имбирём, мёд, всё такое.       — Обязательно, — вздохнула Хина, — Пока.       — Пока! И больше так не пугай!       Связь оборвалась.       Хина опустила телефон и прикрыла лицо ладонью. Вот ещё добавилось: Каори, небось, седых волос набралась. Но иначе нельзя было, не расскажешь же ей правду.       Посидеть бы тихо минутку... Но не дали.       — Идиотка, значит, — раздался насмешливый баритон почти над ухом.       Хина дёрнулась, отнимая руку от лица. Годжо стоял рядом, склонившись над ней через спинку дивана. Чуть улыбается, явно же слышал всё.       — Подслушивал? — огрызнулась она по привычке.       Он примирительно выставил ладони:       — Я случайно. У тебя голос громкий.       — А ты ведёшь себя, как маньяк, — проворчала она, вставая, — Сколько раз просила держать дистанцию?       Он пожал плечами:       — Не помню. Раз десять? Или двенадцать. Люблю проверять границы терпения.       — Ещё шаг и проверишь крепость черепа, — пообещала Хина мрачно.       Но он не шевельнулся вперёд. Вместо этого обошёл диван и плюхнулся на него, вытянув ноги. Даже умудрился откинуться на спинку так, словно дома.       Хина только закатила глаза. Сил возмущаться почти не осталось.       — Тут у тебя, правда, свинарник, — констатировал Годжо, водя взглядом вокруг, — Со времён общаги ничего не поменялось.       Она фыркнула:       — Не нравится — дверь знаешь где.       — Да уж, — он покосился на стопку книг на полу, на брошенную кофту возле стула, — И как ты тут одна... Без нормальной женской руки... Да ещё и без мужской. Подсобить тебе?       Хина усмехнулась:       — Тебе напомнить, какой бардак был в твоей комнате?       Сатору тихонько рассмеялся.       — Ничуть не забыл, — проговорил он, — Но раньше ты хотя бы пыталась создать иллюзию порядка. А тут смотрю, вижу пыль, бардак... Лень-матушка одолела?       Она только покачала головой:       — Некогда мне пыль вытирать. Да и беспорядок творческий, мне не мешает.       Годжо что-то пробурчал себе под нос, глянув на стол у дивана, где скопилась коллекция её манги, несколько томов стопкой.       — «Великие заговоры средневековья», — прочёл он название верхней книги вслух и взял книгу в руки, — Ого, — удовлетворённо проговорил Сатору.       Хина напряглась. Он уже тягает её вещи. Отлично.       — Положи, — она смерила его опасным взглядом, — Это не для тебя.       Он фальшиво вздохнул:       — Ну вот, начинается. Дай глянуть-то, что читаешь...       — На место, — отрезала она.       Годжо знал этот тон. Бросил книгу обратно на стол, мирно подняв руки:       — Как скажешь, принцесса.       Но надолго его не хватило: стоило ей отвернуться, он снова языком почесать норовит.       — А всё-таки неряха, — донёсся его голос сзади через минуту, — В ванной на полу лужу оставила, полотенце не повесила...       — Годжо, — процедила она, оборачиваясь через плечо, — Ещё одно слово...       — И что тогда? Зарежешь? — хмыкнул он, — Боюсь-боюсь.       Она сузила глаза. Ему правда смешно? Издевается?       Внутри со вкусом желчи поднималось раздражение. Всё, хватит.       — Я предупреждала, — тихо бросила Хина.       Её пальцы едва заметно дёрнулись, как кукловод дёргает ниточку марионетки.       Мягкая, почти прозрачная нитяная петля мгновенно сомкнулась на лице Годжо, прошивая воздух. На долю секунды Сатору ошарашенно замолчал, сообразив, что произошло. Его губы склеились. Точнее, были аккуратно «зашиты» друг с другом тонким швом проклятой энергии.       — М-м?! — он попытался что-то выкрикнуть, но вышел лишь приглушённый звук.       Хина удовлетворённо скрестила руки на груди и на мгновение даже улыбнулась. Тишина. Красота.       — Так-то лучше, — проговорила она, не скрывая злорадства, — Мир и покой.       Годжо поднялся с дивана, гневно сверкая глазами. Одним резким движением он протёр рот воротом кофты, разрывая наложенный шов. Ещё бы, ведь стоило ему направить свою энергию, и её техника слетела, как паутина, если её не поддерживать. А она поддерживать и не хотела и не надеялась надолго его заткнуть. Лишь бы урок усвоил.       — Ты... — начал Сатору, поправляя ворот съехавшей кофты. На губах алела тонкая царапина из-за нитки, которая всё же чиркнула кожу, когда он её срывал.       — Что я? — Хина изобразила наивное удивление, — Просила же без слов.       Он повёл челюстью, явно сдерживая более резкие выражения. Комичное зрелище: сильнейший маг современности стоит и держится за рот, как обиженный школьник. Ей даже засмеяться хотелось, но она упрямо держала лицо спокойным.       Но вместо смеха из его горла вырвалось рычание:       — А вот знаешь...       В следующий миг он бросился на неё вперёд, преодолев разделяющие их пару шагов. Хина даже не успела запротестовать, как оказалась схвачена в железные объятия.       — Эй! — она заёрзала, но куда там: Годжо обхватил её поперёк рук, приподняв над полом, как плюшевую игрушку.       — Нечего вышивать на моём лице! — проворчал он у неё над ухом. И принялся стиснутыми руками её трясти из стороны в сторону безболезненно, скорее как шалость, но всё же.       — Поставь! Немедленно! — взвыла Хина, чувствуя, как мир прыгает перед глазами. Голова вновь закружилась, — Годжо, твою мать!       — А то что? — он посмеялся, не отпуская, — Зашьёшь меня всего? Давай, я только этого и жду.       Её ноги буквально болтались над полом. Хина всерьёз разозлилась. Чувство беспомощности — самое мерзкое на свете, и он его провоцирует намеренно. Ну уж нет.       Она резко откинула голову назад, целясь ему в нос. Не чтобы сломать, хотя было бы неплохо, а чтобы хотя бы отшатнулся.       Но Годжо ловко сместил лицо, увернувшись. И тут же, воспользовавшись моментом, перехватил её запястья одной рукой, а второй обвил талию ещё крепче. Теперь вообще никак не вывернуться.       — Пусти меня, идиот! — прохрипела Хина, чувствуя себя связанной. Ещё и дурацкий смешок сидел и надоедал где-то внутри от абсурдности ситуации. Он реально её таскает по комнате, как ребёнка…       — Неа, — пресёк он самодовольно, — Будешь знать, как грубить старшим.       — Старшим?! — Хина чуть не закашлялась от возмущения, — Да ты, придурок...       — Ой, всё, — пропел он, будто укачивая её из стороны в сторону, — Сама напросилась.       Он аккуратно опустил её на диван, но вслед за этим завалился сверху, навалившись весом. Перехитрил и выбрал момент, когда она чуть ослабила напряжение. И вот она уже лежит на спине, прижатая к жесткой диванной подушке, а он всем телом удерживает её, злорадно улыбаясь.       — Получила? — выдохнул Сатору ей в лицо. Он нависал близко-близко, белые пряди упали ему на лоб, щёку рассекала тонкая кроваво-красная царапинка. Вид у него совсем измученный, но довольный. Будто кот с мышью играет.       Хина пылала от бешенства и... от смущения тоже. Ситуация явно выходила за рамки дружеской. Его колено оказалось между её бёдер, одна рука прижимает её запястья над головой, другая упёрлась в диван у её талии. Он буквально обнимает её всем телом. Тепло его через ткань ощущается слишком отчётливо.       Надо выбираться. Срочно, пока не поняла, что сердце пропустило удар.       Хина дёрнулась, пытаясь вырвать руки, но хватка у него была как стальные наручники. Тогда попробовала ногами, но он перехватил её бёдра коленом, пригвоздив к месту. Осталось только извиваться.       Годжо тихо ухмылялся, глядя, как она бесполезно сражается.       — Ох, Хина, — протянул он, чуть ослабляя нажим, чтобы она совсем не перепугалась, — Ты бы себя видела сейчас.       — Слезь... с меня... — процедила она, переводя дух. Бессилие накатывало, так как сил после душа почти не осталось, а она расходует последние крохи на глупую возню. Но сдаваться — никогда.       — Ни за что, — отрезал он, и вдруг в голосе послышались весёлые нотки, почти флирт, — Не каждый день такая возможность подвернётся — покатать самую грозную барьерщицу на диване. Да и вид, если честно, сногсшибательный.       У неё отвисла челюсть:       — Да как ты смеешь...       — Да очень просто, — перебил он, усмехаясь, — Вот так. Беру и смею.       Она почувствовала, как уши заливает краской то ли от ярости, то ли от того, как бесстыдно он уставился ей в лицо. И не только в лицо... На груди тонкая футболка, он же почти прижат, наверняка чувствует абсолютно всё.       Хватит. Собраться.       Она вдруг прекратила вырываться и затихла, глядя ему прямо в глаза. Годжо удивился такому внезапному смирению, чуть приподнял бровь:       — Что, сдаёшься?       В ответ Хина изогнула брови в подобии кроткого выражения:       — Годжо... — мягко начала она, даже голос изменила, задействуя всю актёрскую школу, — Ты прав. Я погорячилась.       Он замер. Не то чтобы поверил сразу, но явная перемена смутила его. Она продолжала тихо, примирительно:       — Прости меня. Я больше так не буду, обещаю. А теперь... — она сделала паузу и едва заметно повела коленями, — Отпусти меня, пожалуйста?       И улыбнулась чуть сквозь боль, но как можно убедительнее.       Годжо смотрел на неё в упор, прищурившись. В глазах плясали хитрые искорки. Чует подвох? Возможно. Но удерживать же вечно её не станет, тем более если она «сдалась».       Он медлил, явно размышляя, где тут крючок. Хина дышала ровно, всем видом выражая покорность... а внутри отсчитывала секунды. Вот, кажется, он чуть разжал пальцы на её запястьях, поворачивает голову набок на пру сантиметров…       Она рванулась не как раньше, пытаясь вывернуться в сторону, а наоборот, навстречу ему. Не ожидавший такого трюка Годжо потерял баланс. Этого она и ждала.       Хина резко боднула лбом ему в переносицу.       Глухо хрустнуло. Сатору выдохнул сквозь зубы, и не было понятно, стон ли это или еле сдерживаемое ругательство. Достаточно.       Его хватка ослабла, и она тут же вывернулась, выскальзывая из-под него. Ещё миг и Годжо уже лежал на спине на полу рядом с диваном, а Хина, вскочив, обрушила на него всю тяжесть собственного тела, навалилась сверху.       Импровизированный бросок удался: воздух со свистом вырвался из его лёгких, он замотал головой, пытаясь прийти в себя.       Хина не дала опомниться. Пока Сатору дезориентирован, она перехватила обе его руки, заломила за запястья над головой, прижимая их к полу. Тот попытался дёрнуться, но она коленом навалилась ему на бёдра, пригвоздив таз. Свободная рука молниеносно взметнулись вверх и провела вокруг его запястий незамысловатый узор. Не то чтобы настоящий бондаж, но пару секунд прочности она точно выиграет.       Годжо не сразу понял, что произошло. Его глаза широко распахнулись, а она нависала над ним победно, тяжело дыша, прядь мокрой чёлки упала ей на лоб. Он моргнул, переводя взгляд с её раскрасневшегося лица на собственные связанные запястья. Взгляд — чистое изумление, сменяющееся... восхищением.       — Ну ты даёшь... — хрипло выдохнул он, приподнимая брови, — Это было грязновато.       — Это не имеет значения, — парировала она торжествующе.       Честно говоря, сил у неё почти не оставалось, связывать его нитью вышло едва-едва, но он об этом не узнает.       Хина победно уселась верхом на его бёдрах, перехватывая ладонью его горло. Несильно, просто обозначила, мол, держу под прицелом. И всё-таки в один момент она сжала пальцы, потому что видеть Сатору Годжо обездвиженным и покорённым — лучшее из всех удовольствий в мире.       — И как ощущения? — довольно поинтересовалась она с вызовом. Внутри всё пело от злорадного удовлетворения, — Теперь доволен? Допрыгался?       Сатору несколько секунд молчал, разглядывая её. Потом, о господи, на его лице медленно расплылась широченная ухмылка. Глаза загорелись азартным огнём, словно в училище на спарринге.       — Боже, Хина, — проговорил он с благоговением, — Ты прекрасна.       Она застыла, сбитая с толку.       — В смысле?       Он усмехнулся, даже не думая вырываться. Казалось, ему уютно под ней лежать, как коту под тёплым одеялом.       — В прямом, — тихо сказал Годжо, — Давно тебя такой не видел... И давненько хотел снова прочувствовать на себе твои замашки с доминацией.       Хина нахмурилась. Она только-только едва не грохнулась замертво от слабости, а он любуется?       — Сумасшедший, — буркнула она, ослабляя хватку на его горле, больше не сжимая его пальцами.       — Возможно, — кивнул он, — Только пообещай, что как выздоровеешь, мы повторим.       Она приподняла бровь:       — В смысле, я тебя снова отделаю?       Он хохотнул:       — Можешь даже не ждать выздоровления, давай прямо сейчас? Ещё парочку боданий головой, а? Только предупреждаю: я не люблю, когда девушка постоянно ведёт.       — Иди к чёрту, извращенец, — не удержавшись, выпалила она.       Годжо хмыкнул. На его щеках проступил лёгкий румянец. Выглядел он, честно признаться, чертовски довольным.       А вот самой Хине начало быстро становиться не до веселья. Порыв прошёл, злость схлынула, оставляя опустошение. Бессилие возвращалось липкой слабостью в мышцах, сердце колотилось слишком часто. Она вдруг остро ощутила, что сидит верхом на мужчине. На Сатору. А он её ещё и поедает глазами при этом. Вроде взрослая женщина уже, а с ним ведёт себя как школьница.       Она глянула на его руки. Годжо мог бы легко разорвать нить и высвободиться, но не делал ничего. Просто лежал, широко раскинув связанные запястья, и ждал её следующего шага. А она... Что она делает-то вообще?       Вид на него сверху действительно был шикарным и приносил столько удовлетворения после его многочисленных выходок, что она с радостью бы провела так всю оставшуюся жизнь. Слишком часто и сильно он её раздражал, чтобы не вдарить ему сполна. И всё же…       — Слезь, а то задушу, — прошипела Хина уже гораздо менее уверенным тоном и снова сжала его горло, чувствуя под пальцами бешеный ритм.       — Мне казалось, это ты тут сверху, — съехидничал он.       Она зарделась. И правда, рыкнула как-то двусмысленно. Чёрт бы побрал.       Сглотнув, она убрала руку с его шеи и попыталась встать. Колени затекли, поясницу простреливало болью. Переборщила сама с собой.       Но стоило ей ослабить нажим на его бёдрах, как Годжо шевельнулся и легко освободил руки, порвав перевязь одним рывком. Конечно, стоило захотеть, он напрягся в полную силу.       Хина не успела опомниться, как он ухватил её за запястья и мягко отстранил от себя, приподнимаясь. Она дёрнулась, но он уже не удерживал, да и не пытался снова схватить. Просто помог ей подняться, поддержав под локоть.       Оба встали медленно, неловко, тяжело дыша. В комнате пахло пылью и потом после их короткой борьбы. Да уж, устроили.       Секунду они стояли молча напротив друг друга, не зная, что сказать. Кое-где подвинули мебель. И диван съехал, и бумаги со стола слетели на пол.       Годжо первым нарушил тишину:       — Круто двинула, — он усмехнулся, потирая переносицу, приложил ладонь к горлу и провёл ею по коже. Из носа у него сочилась тонкая струйка крови, — Чуть нос не сломала мне, тигрица.       — Сломаю, если надо будет, — сказала она, отворачиваясь. На него смотреть не хотелось. Слишком смущена собственным поведением.       Вместо ответа он тихонько рассмеялся. Да что ж его так разбирает. Никакого стыда у человека.       — Ладно, чемпионка, — примирительно протянул он, — предлагаю ничью. Идёт?       Хина устало потерла лоб. Голова гудела. Драться больше не оставалось ни сил, ни смысла.       — Идёт, — выдохнула она, — Ничья.       Он одобрительно хмыкнул:       — Договорились.       Они перебрались обратно на кухню. Чай остыл, но Годжо без труда снова вскипятил воду и залил заварку по новой. Хина опустилась на табурет, чувствуя, как приятно тянет битые мышцы и подумала, как хорошо было бы сейчас отдохнуть. Полутора минут тихого сидения хватило, чтобы веки налились свинцом. Но спать было рано: тело хоть чуть подлатала, а вот мозгам требовалась разгрузка. Она понимала: если сейчас ляжет в кровать, кошмары накроют мгновенно. Лучше уж посидеть в компании... даже такой.       Сатору поставил перед ней кружку. Ту самую, с эмблемой музея. На печенье у неё уже аппетита не было, зато горячий чай то, что нужно. Обхватив ладонями чашку, Хина вдохнула жасминовый аромат. К горлу подкатывал ком, но становилось чуть спокойнее от бытовой мелочи.       Годжо сел напротив, шумно прихлёбывая свой чай. Она покосилась. Ну да, привычки не меняются, он всегда так пил, обжигаясь и чавкая. Хмыкнула едва заметно. Тоже своего рода музыка памяти.       — Так что там у тебя за томик? — вдруг спросил он, прерывая молчание.       Хина не сразу поняла:       — Что?       — Книга твоя, про заговоры, — кивнул на гостиную, — Ничего новенького почитать что ли не хочешь?       Она поджала губы:       — Не-а.       Сатору положил подбородок на ладонь, глядя на неё испытующе:       — Ладно. И что же интересного в том шестом томе? Просветишь?       Хина вздохнула, прикладываясь к кружке, чтобы скрыть смущение:       — Тебе точно это надо?       — Абсолютно, — серьёзно кивнул он, — Мне необходимо знать, почему ты ночами сидишь с фонариком под одеялом и взгляд не можешь оторвать от таких... — он хмыкнул, — забавных штук.       — Мне почти тридцать, вообще-то. Какой фонарик?       — Ну, вечная студентка, — отмахнулся он, — Давай, колись уже, что там в шестом томе.       Хина покрутила кружку в руках, глядя на колечко чаинок на поверхности. Ну что ж... всё равно сидеть молча странно, а ему, похоже, правда интересно.       — Там история, — начала она неохотно, — про клан наёмников в восемнадцатом веке. Они маскировались под театральную труппу, а на деле устраняли неугодных токугавскому сёгуну персон. Убивали, подставляя врагов сёгуна, инсценировали несчастные случаи... Ну, грязная работа, всё как ты любишь.       — Звучит уже симпатично, — кивнул Годжо ободряюще.       Хина глотнула чаю и, помолчав, продолжила:       — По легенде, их глава придумал особую отраву без вкуса и запаха. Добывалась она из редкого растения и действовала так, что человек входил в транс и как бы сам совершал самоубийство. То есть формально их жертвы сами наложили на себя руки.       — А на деле? — Сатору склонил голову, явно заинтригованный.       Хина незаметно расправила плечи. Рассказывать, оказывается, приятно, когда тебя слушают.       — На деле всё было чётко спланировано. Жертву обкуривали этим дымом, затем подстраивали всё. Писали предсмертные записки, выбирали способ. Иногда — да, им прямо внушали самому нанести себе смертельный удар. Представь: просыпаешься, а в руке меч, испачканный твоей же кровью.       Годжо тихонько посмеялся:       — Жуть какая. И как долго они так успешно орудовали?       — Лет тридцать, — оживлённо ответила Хина, — Почти весь период Гэнроку. А потом что-то пошло не так. То ли главу их разоблачили, то ли яд перестал действовать — источники разнятся. В общем, вся группа эта погибла тоже очень странно. Сгорели в своём театре дотла.       — Классика, — усмехнулся Сатору и отпил чая, но взгляд с Хины не сводил, — Злодеи сгорели, занавес.       Она сморщила в недовольстве нос:       — Сам напросился.       — Да нет, правда интересно, — заверил он, улыбаясь, — Продолжай.       Хина пожала плечами:       — В общем, самый кайф в том, что в архивах нет ни слова об этих убийцах. Официально их как бы не было вовсе.       — А в книжке есть, — догадался он.       Она кивнула:       — Именно. Автор этого труда — упёртый историк, лет двадцать собирал крупицы. По обрывкам писем, по дневникам восстановил цепочку подозрительных смертей высокопоставленных лиц. У всех одна черта: сначала резкое изменение поведения, потом «самоубийство». И ещё кое-что.       — И что же?       Хина сделала паузу, чтобы подчеркнуть эффект:       — После каждого такого случая в местном театре ставилась новая пьеса. А именно, трагедия, где герой кончал жизнь самоубийством при странных обстоятельствах. Шифр такой.       Её взгляд, обычно серьезный и строгий, но сейчас полный детского восторга, упал на Сатору. Он тихо рассмеялся:       — Красиво. Творческий подход.       — Ну да. Это, кстати, объясняет, почему их так долго не вычисляли. Потому что записки все подлинные, с почерком жертв. Свидетелей ноль, улик ноль. Мистика, подумали.       Годжо понимающе покивал, и некоторое время они оба молчали, попивая чай. Хина даже увлеклась, не заметив сначала, как разошлась. Лишь когда рассказ подошёл к концу, накатила чуть стыдливая застенчивость: ну вот, выложила снова ему всё про свои странные интересы... Зачем ему всё это?       Она украдкой взглянула на Сатору. Тот смотрел прямо на неё поверх края чашки. И не просто смотрел, а в глазах его тепло и восхищение едва ли не плескалось. Заслушался, понимаешь ли.       Встретив её взгляд, он поставил кружку и усмехнулся уголком рта:       — Что смотришь?       — Ничего, — она поспешила отвести глаза, чувствуя, как щёки предательски нагреваются, — Просто ты слушал внимательно. Непривычно снова это всё, да и не ожидала.       — Почему же, — серьезно отозвался он, — Ты рассказываешь, я, как и всегда, заслушиваюсь. Хоть про средневековье, хоть про мангу...       Хина изобразила скепсис, чтобы скрыть смущение:       — Про мангу? Хочешь лекцию по своей любимой «Геройской академии»?       — Не, спасибо, — Годжо снова улыбнулся и склонил голову набок, чтобы мельком глянуть на её шею — проверить раны на всякий случай было необходимо, — Я лучше про тайных убийц ещё послушаю. Прям как проклятые убийцы звучит, кстати. Может, и были магами?       — Вряд ли, — покачала она головой, — Слишком последовательная методика, больше на технологию похоже.       — Ну да, — Сатору потер подбородок, — А жаль. Прикольно было бы.       — Это уже больше на аниме смахивает, чем на историю, — усмехнулась Хина.       — Ну ты ж у нас мастер всласть почитать и про аниме тоже, — он хитро прищурился, переходя в наступление, — Созналась бы уже. Что там из свеженького читаешь?       Она закатила глаза:       — Если я читаю мангу, это не значит, что я живу ею, как некоторые.       — Как некоторые, это я? — он округлил глаза с нарочитой обидой, — Я, между прочим, классику предпочитаю.       — Бред романтический? — съязвила она, — Типа, где влюблённые падают с крыши, но попадают в параллельный мир, да?       Годжо рассмеялся:       — Нет уж, такое я не осилю.       Хина увидела возможность подколоть и прищурилась:       — Нет? А что же тогда? Признавайся, «Сейлор Мун» коллекцию собрал?       — Очень смешно, — скривился он.       — Я серьёзно, — продолжила она издеваться, — У тебя на полке третий том «Наруто» пыль собирал годами, помнишь?       — Это для общего развития! — запротестовал Сатору, — Всех касается, между прочим, классика сёнэна.       Хина рассмеялась впервые за долгое время искренне. Невозможно, но факт: они сейчас спорят, как в школьные годы, про нелепую мангу, и это настолько абсурдно на фоне всего... но ей хорошо. Тихо, просто хорошо.       — Ладно, сдаюсь, — Годжо поднял руки, будто прекращая словесный поединок, — Лучше расскажу, что я на днях прочёл. Заодно и обсудим.       Она даже оживилась и уселась поудобнее:       — Ого. И что же удостоилось внимания великого Сатору Годжо?       — Только не падай, — он заговорщицки понизил голос, — «Милый вредина».       Хина медленно моргнула:       — Что?       Сатору кашлянул и провозгласил с явным пафосом:       — «Милый вредина». Романтическая комедия.       Она застыла, ошеломлённая. Потом медленно опустила голову, прикладывая ладошку ко лбу, и громко рассмеялась:       — Ты издеваешься?       Его лицо расплылось в довольной улыбке:       — Ничуть. Чистая правда. Взял томик в руки в лавке и сам не заметил, как ночь просидел.       — Поверить не могу, Годжо Сатору читает сёдзё! Какие времена!       — Да ничего такого, нормальная история, — он пытался сделать серьёзное лицо, но глаза смеялись, — Ученица старшей школы, отличница, но с характером взрывным, попадает в любовный треугольник с двумя братьями. Один пай-мальчик, другой хулиган.       — Шаблон на шаблоне, — страдальчески простонала Хина, качая головой, — Боже, и ты это читал?       — Читал, — гордо кивнул он, — И знаешь, проникся.       — Так, всё, стоп, — она выставила руку, прося его замолчать, — Не продолжай, умоляю.       Но Сатору вошёл в раж:       — Представь: кульминация — она стоит на крыше школы, ветер треплет юбку...       — Боже... — Хина закрыла лицо руками, картинки так и лезли в голову.       — ...а паинька и хулиган дерутся из-за неё. Вдруг она кричит: «Стойте! Не надо драки, я люблю вас обоих!» — Годжо сделал драматическую паузу, изображая трагизм.       Хина не выдержала и фыркнула:       — И они дружно берутся за руки и шагают в закат, да? Пожалуйста, скажи, что так всё и было.       — Эх, было бы интересно, но нет, там стандарт. Один герой уступает и уезжает учиться в Америку, а она с другим на выпускном целуется.       — Какая тоска, — она покачала головой, улыбаясь, — И что, тебе понравилось?       — Было мило, — признался Сатору, откидываясь на спинку стула, — Там, знаешь, какая героиня огненная! Напомнила мне кое-кого.       Он посмотрел на неё многозначительно, и Хина поняла намёк. Глаза закатила:       — Ещё скажи, что у тебя постер с той героиней на стене теперь.       — Хорошая идея! — подмигнул он, дразня, — Повешу в спальне.       — Повесь, — парировала она, — тебе ж жены всё равно не найти, так хоть с бумажной девочкой жить будешь.       — Как обидно, — он покачал головой, всё ещё улыбаясь, — Бумажная — это неинтересно. Настоящую предпочту, если приручит.       Он бросил на неё быстрый взгляд, и Хине стало жарко от скрытого смысла. Лучше сменить тему, пока снова не началось.       Она поднялась, собирая со стола пустые кружки, и понесла к раковине:       — Ну хватит уже. Приучала тебя, приучала столько лет к хорошей литературе, а ты не меняешься. Хотя, стабильность, поговаривают, признак мастерства.       Годжо тоже поднялся, потянулся с хрустом:       — Вот именно! — довольно заметил он, — И всё же, если бы не я, с кем бы ты своих сёгунов обсуждала?       И то верно.       Он направился следом за ней. Хина как раз закрыла кран, поставив чашки сохнуть. На миг наступила пауза, словно холодок пробежал по комнате. Веселье схлынуло, возвращая на место усталость и тишину.       Сатору остановился на расстоянии шага. Она видела боковым зрением, как он стоит, переминается, будто собирается с духом.       Сердце сжалось предчувствием. Сейчас опять начнётся разговор, от которого она бегала. Весь день пыталась забыться, отвлечься, но долго уходить не получится.       — Хина, — тихо позвал он.       Она не обернулась, устало закрыла глаза и опустила голову.       — Что?       — Нам нужно поговорить, — почти прошептал он, — О случившемся.       Тишина. Только гул холодильника да глухие удары капель из плохо закрытого крана. Хина прикусила щёку изнутри до боли, чтобы не сорваться. Он ждал ответа, стоял за спиной, не двигаясь.       — Уже обсудили, — сквозь зубы выдавила она наконец, — Я жива, и хватит.       — Недостаточно, — мягко сказал Годжо, — Ты же понимаешь, что это серьёзно.       Она стремительно обернулась, вспыхнув:       — Серьёзно? Да что ты говоришь, капитан Очевидность.       Он нахмурился, но выдержал её взгляд:       — Не кричи, я спокойно.       — Нет, Годжо, не спокойно. Весь день орал на меня, а потом спокойно.       — Орал, потому что мне страшно! — выпалил он вдруг, звонко, отчеканивая последнее слово, — Страшно, понимаешь? Я едва не потерял...       Он осёкся, судорожно вздохнув. Губы задрожали, брови сдвинулись. Хина такого почти никогда не видела: он старается подобрать слова и не может, эмоции клокочут.       Это выбило почву из-под её гнева. В душе предательски заныло. Ну зачем он так... Ну не надо.       Сатору взял себя в руки и продолжил тише:       — Когда я приехал и увидел тебя, ты лежала вся в крови и еле дышала...       Он замолчал. Ему не нужно дальше говорить — Хина и так всё помнила. Помнила, как очнулась ночью, а над ней склонился его силуэт... или это приснилось? Но сейчас ясно: он успел найти её и не отходил ни на шаг.       Она хотела вставить шутку, чтобы отвести неловкость, но язык не повернулся.       — Ты позвонил вовремя, — только и сказала она, стараясь звучать максимально спокойно, отвела взгляд, — Может, если бы не звонок, я бы не собралась.       — Если бы я решил всё-таки проверить тебя, тебе бы и собираться не пришлось, — горько усмехнулся Сатору.       — Перестань, — выдохнула Хина и махнула рукой, — Не вешай это на себя.       — А на кого? — вдруг он сделал шаг вперёд, к ней, и наклонился, чтобы видеть её лицо, — На кого, если не на меня? Я же отвечаю за всё, что творится в нашем мире, верно?       — Не неси чушь, — отрезала она.       Но он уже разошёлся, комок эмоций прорвался, и полились слова:       — Хина, ты прекрасно понимаешь, что это я всё пропустил. Я проглядел момент, когда Сугуру... — он замолчал, резко отвел глаза в сторону, будто не в силах вынести собственных мыслей. Длинные светлые ресницы опустились, отбрасывая тень на резкие черты лица, — когда всё покатилось в тартарары. Я упустил Сукуну, я…       Хина, не отрывая от него взгляда, видела, как сжались его губы, как напряглась линия челюсти. Она чувствовала его боль почти физически — острой колющей волной где-то под рёбрами.       — Ты не виноват, — раз за разом повторяла она, сама не замечая, как уже говорит почти умоляюще.       — А кто, если не я? — процедил он сдавленно, — Я ведь сильнейший. Значит, и спрос с меня. А выходит... сильнейший-то не везде успевает.       Он горько усмехнулся, и сердце у неё дрогнуло. Ненавидела, когда он так себя казнил. Ненавидела эту его привычку взваливать на себя весь груз мира, словно он действительно был не человеком, а каким-то божеством, обязанным всем управлять.       — Ты человек, Годжо, — сказала она твёрдо, — Не бог. Не можешь всё сразу. И это не твоя вина. И я — не твоя ответственность, как бы ты этого ни хотел.       Он покачал головой, словно не слыша. Потом медленно поднял на неё взгляд, и Хина вдруг осознала, насколько он близко. Оказывается, сделал шаг, пока говорил, незаметно сократив дистанцию. Теперь их разделяла пара сантиметров пространства.       — Если бы я мог быть в двух местах сразу, — прошептал он, — и если бы мог вернуть время. В музее, с тобой, с Итадори... Или тогда, с твоим отцом...       — Не смей вспоминать отца сейчас, – оборвала она тут же, словно это была запретная тема.        Годжо тяжело вздохнул, его плечи чуть опустились, и он отвернулся в сторону, будто от пощёчины, прорезав взглядом полумрак кухни. Но отступил:       — Извини.       Пальцы его разжались и сразу же сжались в кулаки.       — Я к тому, что, — он выдохнул, собираясь, — Сукуна ещё может вернуться. Понимаешь? Он же не просто так тебя нашёл.       Хина похолодела. Она сама не хотела думать, почему именно Сукуна явился за ней. Но Сатору прав, что вероятность остаётся.       Она сглотнула:       — Ну... если вернётся, придётся добивать, — бросила нарочито холодно.       Годжо, к её удивлению, покачал головой:       — Нет. Не вздумай даже.       — Что? — Хина напряглась.       — Если он появится снова, — отчеканил Сатору, — просто беги. Сразу звони мне, или Сёко, или кому угодно из наших. Не геройствуй.       Она вытаращилась на него, не веря ушам:       — Беги? С каких пор это твой совет?       — С тех пор, как речь о тебе, — ответил он, будто это само собой разумеющееся.       Хина фыркнула:       — Годжо, я сама не хотела возвращаться. Ты это прекрасно знал и знаешь, но вынудил меня это сделать. У всего есть последствия. У данного действия, представь себе, тоже. Поэтому теперь, когда я вынуждена иметь к вашим делам отношение, это и моя проблема тоже. Я тебе не девочка на побегушках, которая по первому приказу будет делать то, что тебе вздумается, и сидеть смирно, надеясь на твоё спасение.       — Хина, это вопрос безопасности, а не твоей упёртой гордости. Неужели ты этого не понимаешь? — взорвался он вдруг, шагнув к ней вплотную. Воздуха катастрофически не хватало, хотелось, чтобы он дал ей хоть миллиметр пространства, — Ты уже как-то сбежала от магии, так сделай это снова. На этот раз тебя это точно спасёт, — последняя фраза прозвучала надломленно и устало.       Она сощурилась, пыталась понять, серьёзно ли говорит это. Захотела даже ударить его, чтобы замолчал, но руки не поддались.       — Я прошу тебя держаться от всего подальше. Не от меня, а от угрозы. В тот раз, — глухо проговорил Сатору, дрожа от напряжения, — Я отпустил тебя. Думал — так надо. Ты хотела. Я принял это.       — Не ври, — прошептала она.       Он продолжал, игнорируя и попытки отвести взгляд, и желание отойти:       — Семь лет тебя не было. Целых семь лет! И я терпел. Ждал... Надеялся, что хоть жива-здорова, и на том спасибо. Без тебя знаешь, как было?       Хина вцепилась пальцами в край столешницы. Она не могла смотреть на него, его слова били слишком больно, куда сильнее Сукуны. И лучше бы она снова зашивала себя, чем вела этот разговор. Пытаться держать невозмутимость на лице сил уже не было. Хотелось разрыдаться, как маленькая девочка. Вернуться в прошлое и не соглашаться на услугу, которая привела к этому.       — А теперь, — Годжо перешёл почти на шёпот, — когда ты вернулась... нет, когда жизнь тебя заставила вернуться, я не дам тебе снова уйти от меня. И не позволю погибнуть.       Она молчала, застыв. По щекам текли горячие дорожки. Всё же разрыдалась перед ним?       — Прости, — услышала она его вздох и закрыла глаза, мотая головой, будто отказывается от его слов, — Тебе тяжело это слушать, знаю. Но это правда.       Он упёрся руками о столешницу, заключая её в ловушку. Приблизился. Хина не шевелилась, чувствуя, что сейчас рухнет, если сделает движение или посмотрим на него.       Сатору стоял слишком близко, тяжело дышал. Его дыхание обжигало кожу буквально везде, было душно, воздуха не хватало. Тихо проговорил:       — Ты нужна мне. И нужна живая. Я не собираюсь хоронить тебя. Без тебя — никак.       Хина зажмурилась, покачав головой. Горло будто сдавило тонкой проволокой, больно.       — Замолчи, — прорывалось у неё сквозь слёзы, — Замолчи, пожалуйста...       — Я замолчу, если ты пообещаешь, — настаивал он, — Что не сделаешь глупостей. Я прошу тебя не лезть туда, где опасно. И не отталкивать меня.       Он осторожно коснулся её ладони. Положив свою руку поверх её и сжал пальцы так, словно норовит их сломать. Хина вздрогнула от тепла. Хотела отдёрнуть руку, но не смогла.       — Пообещай мне, — сжал ещё сильнее и наклонился, чтобы поймать её взгляд. Она опустила голову ниже и отвернулась, — Хина, прошу.       Она капризно подняла на него глаза. Расплывчатый силуэт на фоне слёз, белые волосы, падающие на лоб, губы, дрогнувшие, когда он произнёс последнее слово.       И что она могла ответить? Да, обещаю, что не умру? Что никуда не денусь? Это же ложь.       — Я… — покачала головой, голос тихий-тихий.       Сказать правду? Что она боится даже больше, чем он? Что каждый раз, закрывая глаза, видит их могилы? Родителей, друзей. Его могилу. Что если кто и лишний в этом уравнении, так это она, со своим проклятым даром и проклятой гордостью?       Слова застряли комом. И тогда она произнесла единственное, что горело в груди. Горькую правду, которую таскала годами.       — Будет лучше, если я умру.       Годжо застыл.       — Что?       — Ты слышал, — выдохнула она, глядя прямо в его расширившиеся голубые глаза, — Если выбирать... Лучше пусть меня не станет. И тогда, может, ты сможешь забыть обо мне и продолжить жить спокойно, не заботясь о других.       Тишина ударила, как гром. Он раскрыл рот, но не нашёл слов. Она видела, что он потрясён. Даже отшатнулся чуть, будто она его ударила невидимо.       Несколько секунд стояли так — напротив, его рука сжимала её, взгляды скрещены.       Потом его пальцы разжались, выпуская её ладонь.       Между ними опустилась тишина. Глухая, звенящая. Та самая тишина, холодная и неизбежная, как полгода назад, в ту ночь, когда мир для них треснул по шву.       Кажется, тогда была зима?