Глава 6. После старейшин обычно хочется либо пить, либо убивать
14 марта 2026 г., 05:31
Щёлкнул замок.
Дверь уже закрыта, шагов в подъезде уже не слышно, а у Хины всё ещё стоял в горле тот последний кусок разговора, который она сама из себя вырвала и сама же теперь не могла проглотить обратно. В квартире осталось слишком много его. Сладковатого запаха парфюма с его одежды. Едва уловимой сладости от его конфет, которые он таскал с собой постоянно. Всё это никуда не делось.
Хина осталась стоять посреди гостиной, не двигаясь.
Плечи сводило. В висках кололо. На затылке тянуло кожу там, где волосы теперь были собраны слишком туго и теперь уже мешали. Хотелось сесть. Хотелось лечь. Хотелось открыть окно. Хотелось выпрыгнуть из этого окна. Хотелось вывернуть из головы последние десять минут.
Ничего из этого она не сделала. Стояла и смотрела в пол, где на паркете валялся фантик от очередной карамельки, которую он ел подшумок.
Сначала стало легче.
Не надо отвечать. Не надо слушать. Не надо держаться, пока он снова подойдёт ближе и опять начнёт давить на неё глазами, руками, голосом, своей уверенностью, своей дикой манерой не принимать отказ до конца. В квартире стало свободнее. Дышать получилось глубже. Хина закрыла глаза, втянула воздух через нос, медленно выдохнула и почти разозлилась на собственное облегчение.
Вот и хорошо. Вот и всё.
Она дошла до кухни, взяла с сушилки стакан, налила воды из-под крана, выпила сразу половину. Вода была тёплая, с металлическим привкусом. Горло всё равно царапало. На столе осталась его чашка. Белая, с тонкой трещиной у ручки. Он вечно хватал именно её, хотя у неё стояли нормальные кружки без сколов и без трещин. Хина посмотрела на чашку и всё же отвернулась первой.
Ночь дотянулась до неё быстро.
Хина легла поздно, не раздеваясь полностью, влезла под одеяло в футболке и теплых спортивках, перевернула подушку холодной стороной вверх и закрыла глаза. Сон пришёл не сразу. Тело мелко подрагивало. Мышцы на бёдрах сводило остаточным напряжением. В груди то отпускало, то снова стягивало. Уже почти провалившись, она всё равно помнила его лицо в тот миг, когда он услышал глупость, которую она наговорила. Помнила свою ладонь в его руке. И то, как он её отпустил.
Утро началось без будильника.
Она открыла глаза, не сообразив сразу, который час, и первым движением потянулась к телефону. Ладонь нашла его на простыне рядом. Холодный корпус, гладкий край. Большой палец машинально ткнул в экран. Ничего. Ни сообщений. Ни звонков. Ни его имени.
Хина полежала ещё пару секунд, глядя в потолок.
Потом положила телефон обратно.
К горлу подкатило сухое раздражение на то, что рука пошла туда сама, раньше головы. Она резко села, свесила ноги с кровати, посидела так, упираясь локтями в колени и давя ладонями на лицо. Под глазами ныло. Во рту стоял неприятный привкус. Ночью она, похоже, всё-таки спала рывками. Лицо было помятым, веки тяжёлыми.
На кухне она поставила чайник.
Щелчок кнопки. Тихий гул. Потом нарастающее шипение.
Это тоже сначала успокоило. Простая последовательность. Вода. Кружка. Пакетик чая. Ложка. Хина упёрлась ладонями в столешницу и смотрела, как чайник постепенно покрывается изнутри мелкой испариной. Из окна тянуло холодом. Свет с улицы ложился на пол тусклой полосой.
Она дошла до гостиной за книгой, которую собиралась читать с завтраком, и наткнулась взглядом на коробку, которую не открывала уже несколько дней.
Курьер привозил её когда-то, до всей этой ночной дряни. Тогда она сунула коробку к стене, даже не глянув на отправителя, хоть и понимала чьих это рук дело. Сейчас присела рядом, провела ногтем по скотчу, поддела край и разорвала бумагу.
Внутри лежали тома манги.
«Хроники древних кланов». Они первыми попались на глаза. Под ними стопками лежал «One Piece».
Тёмно-красные обложки. Плотная бумага. Огромное коллекционное издание, из тех, за которыми она сама обычно охотилась годами. За этим она следила особенно долго, ещё с первого курса. По иронии судьбы, купить она его тогда не смогла именно из-за Годжо. На первом томе сверху был приклеен маленький стикер. Почерк у него был мерзко узнаваемый, даже если он старался писать аккуратно.
«Обещал же».
Хина закрыла глаза и тихо выдохнула через нос.
Вот, значит, как.
Ей захотелось швырнуть первый том обратно в коробку так, чтобы угол смялся.
Не швырнула.
Она очень медленно вынула все книги, сложила стопкой на ковре, провела подушечкой пальца по корешкам. Бумага пахла типографской краской и новым клеем. Внутри одного тома лежала закладка — тонкая чёрная полоска картона. На обратной стороне, конечно, опять было его имя, как от добросовестного отправителя.
Хина поднялась, отнесла все тома к стеллажу, потом передумала. Слишком на виду. Взяла их обратно, унесла в спальню, вытащила с верхней полки коробку из-под зимних сапог и сложила туда ровно, один к одному. Коробку задвинула дальше, за пледы и старый комплект белья.
Потом дошла очередь до остального.
Его блистер с обезболивающим. Пара таблеток от головы. Скомканая салфетка на журнальном столике. Резинка для волос, которую он почему-то таскал у себя на запястье и потом бросил возле раковины. И зачем она ему только нужна?
Хина собрала всё это в одну маленькую жестяную коробку из-под печенья. Выкинуть, увы, не смогла. Закрыла крышку и убрала в нижний ящик комода, к тем вещам, которые не нужны каждый день.
С лекарствами было хуже.
До полудня ей и правда было легче.
Квартира стояла спокойно. Никто не ходил из комнаты в комнату. Никто не лез под руку. Никто не задавал вопросов, от которых хотелось вцепиться в собственные рёбра и раздвинуть их, лишь бы только стало легче дышать. Хина успела убрать постель, закинуть стирку, помыть чашку, открыть ноутбук и даже ответить на два рабочих письма. Голова стала чище. Она уже почти поверила, что переживёт этот день без новой сцены внутри собственной черепной коробки.
Потом телефон мигнул.
Не он. Рассылка от магазина.
Хина раздражённо смахнула уведомление, отложила телефон на стол и продолжила печатать. Через семь минут рука снова сама потянулась к экрану. Потом ещё раз. И ещё.
К трём часам она поняла, что сидит в кресле уже десять минут, ничего не делая, и только слушает, не завибрирует ли телефон.
Злость пришла быстро. Пальцы начали слишком сильно сжимать корпус телефона. Она бросила его на диван. Встала. Походила по комнате. Подошла к окну. Вернулась. Взяла книгу. Прочла абзац. Не поняла ни слова. Снова посмотрела на экран.
Ничего.
На кухне дребезжал холодильник. Из крана раз в несколько минут срывалась капля. В подъезде пару раз хлопнула дверь. Сверху двигали стул. К вечеру эти звуки начали действовать ей на нервы так, что у неё сводило пальцы на ногах.
Квартира раздражала.
Сама планировка. Угол дивана. Складка на шторе. Его фантик на паркете — почему не выбросила? Коробка с мангой на верхней полке, хотя её не было видно. Белая кружка в сушилке. Даже чайник, который утром успокаивал, теперь бесил своим натужным гулом.
Хина поймала себя на том, что снова смотрит на телефон.
Потом на своё отражение в чёрном экране.
Потом снова на отсутствие его имени.
И разозлилась уже по-настоящему.
И на себя. И на него. И на всю эту липкую привязанность, которая не исчезала даже после того, что она ему сказала. И на то, что ей было плохо от его присутствия и ещё хуже — от его отсутствия. И на то, что внутри всё равно шевелилась тупая надежда: может, он напишет. Может, не выдержит. Может, опять полезет, проигнорирует её слова, взломает её день своим сообщением, фотографией, идиотским стикером, наглостью. Да хоть чем угодно!
Телефон снова полетел на диван.
На этот раз сильнее.
Хина стояла посреди комнаты с дрожащими руками и понимала: дома она сейчас не выдержит.
Она взяла сумку, сунула туда книгу, кошелёк, телефон, ключи и вышла. Накинула лишь пальто и шарф.
На улице было сыро. Днём моросило, к вечеру асфальт ещё держал тёмный блеск, а от бордюров тянуло холодом. Ветер лез под воротник. Пахло мокрой пылью, кофе из ближайшей кофейни и выхлопом от автобуса, который как раз отъезжал от остановки. Хина дошла до угла, оглянулась на собственный дом, как на что-то омерзительное, и свернула направо.
В кофейню она пришла не за кофе.
Ей надо было спрятаться. Найти место, где воздух не пропитан им, где не надо видеть его фантики и не надо угадывать, почему он пьёт из одной и той же чашки в её квартире.
Над дверью звякнул колокольчик.
Внутри пахло жареным зерном, молоком и выпечкой с корицей. Из колонок тихо тянулась музыка, без слов, с тупым барабаном на заднем плане. За стойкой паренёк в чёрном фартуке поднимал чашки вверх дном, протирая до блеска. У окна сидела пара студентов, спорили из-за конспекта. В дальнем углу какая-то женщина вела видеозвонок и слишком громко смеялась.
Хина выбрала стол так, чтобы видеть вход. Зачем? Сама толком уже не знала и знать не хотела.
Села. Сняла шарф. Достала книгу. Открыла на середине. Уперлась взглядом в страницу. Ничего не прочла.
К ней подошли быстро.
— Что будете?
Она подняла глаза на баристу, задержалась на доске с меню и назвала вовсе не то, что собиралась.
— Виски.
Парень моргнул. Не так, чтобы это можно было принять за осуждение, но достаточно, чтобы она заметила.
— Хорошо. Скоро принесу, — сказал он уже без лишнего выражения.
Первые два глотка обожгли язык и прокатились вниз тяжёлой полосой. В желудке сразу стало горячо. Хина поставила стакан на стол, прижала пальцы к холодному стеклу и открыла книгу шире, делая вид, что читает. Глаза бежали по строчкам. Голова в это время прокручивала одно и то же: её собственные слова. Его лицо. Его рука, отпустившая её ладонь. Пауза после. Дверь. Замок.
Алкоголь справлялся со своей задачей плохо, но хоть на время смазывал края.
Она заказала ещё один.
Потом сидела, уставившись то в книгу, то в отражение двери в окне, то в саму дверь. Выглядело это так жалко, что хотелось врезать себе по лбу. Она знала, что он сюда не придёт, и всё равно глаза то и дело скользили ко входу. Ровно туда, где его не было.
На третьем стакане в голове стало мягче и тяжелее одновременно.
Именно в этот момент дверь открылась снова.
Нанами зашёл, стряхивая с плеч редкие капли.
Светлый пиджак, галстук, пальто на сгибе локтя. На лице то же выражение, с которым он прожил всю жизнь — усталое, собранное и слегка недовольное одним своим существованием внутри этого мира. Он взял кофе у стойки, развернулся, поискал глазами свободный столик и наткнулся взглядом на Хину.
Оба застыли.
Секунда.
Две.
На его лице очень коротко промелькнуло то, чего Хина давно у него не видела: настоящее удивление. Он почти сразу закрыл его обратно. Глаза стали жёстче. Он явно собирался сделать вид, что не заметил её, и уйти к дальнему столику, потому что память у него была хорошая и причины держать дистанцию он тоже помнил прекрасно.
Хина махнула ему первой. Сразу же пожалела.
Рука дёрнулась вверх слишком быстро. Она ещё не успела опустить ладонь, а внутри уже всё скрутило от раздражения на саму себя.
Кенто остановился. Потом очень коротко оглядел зал. Вход. Окна. Стойку. Двоих студентов у стекла. Женщину с видеозвонком. Баристу. Ещё раз вход. Только после этого пошёл к ней.
— Свободно? — спросил он, уже подойдя к столу. Кружку он держал очень ровно, но по тому, как двинулись его плечи, было видно: он всё ещё не решил, правильно ли вообще садиться. Взгляд на секунду скользнул к её стаканам, к книге, к сумке на соседнем стуле.
Хина кивнула.
Он поставил чашку, отодвинул стул и сел напротив. Между ними лёг стол, книга, два пустых стакана и один недопитый. Всё это сразу показалось ей уличающим.
Хина первой опустила взгляд.
— Прости. Не надо было махать, — голос вышел ровнее, чем она ожидала, но под кожей всё уже неприятно подрагивало. Ей хотелось немедленно забрать жест обратно, как неудачную фразу.
Нанами снял очки, протёр стекло салфеткой, снова надел.
— Рядом магов нет. Я проверил. Пару минут поговорить можно.
У Хины отлегло лишь наполовину. Вторая половина только сильнее напряглась.
Кенто посмотрел на неё внимательно даже без наигранной мягкой жалости.
— Выглядишь ты плохо.
Хина дёрнула уголком рта.
— Плохие дни затянулись, — она взялась за стакан, хотя пить уже не хотелось. Ладонь была холодной, стекло тоже. От этого по пальцам пробежала мелкая дрожь.
— Вижу.
— В последнее время они и не заканчиваются, — Хина попробовала усмехнуться, но получилось плохо. Губы даже не дрогнули как следует.
Нанами взял чашку. Кофе у него был чёрный, без молока и без сахара. Конечно. Это же Кенто. От чашки поднимался пар. Он сделал глоток, поставил её обратно и чуть прищурился.
— Пьёшь виски в такое время?
— Спасибо, что обратил внимание, — Хина провела ногтем по кромке стакана, — Без тебя я бы не догадалась.
— Так что? Стадия отрицания уже позади? Или ещё нет?
Она фыркнула коротко и без радости.
— Тебя работа окончательно испортила.
— Но, как видишь, я хотя бы не выпиваю, — он слегка повёл плечом, разминая шею. Потом снова посмотрел ей в лицо, будто сверяя свои выводы с тем, как она держится сейчас, — Но, раз тяжелые дни, то можно.
Хина потёрла пальцем влажный круг на столе от стакана.
— Как работа? Офис? Сверхурочные? — решила переменить тему разговора она.
— Сверхурочных больше стало, — отозвался он сухо, — Но, в целом, нормально. Скучно. Утомительно. Терпимо. У тебя?
— Тоже скучно, конечно, местами, но нормально. После музея сложно удивиться скуке.
А вот про музей, Хина, было лишнее.
— Газ всё-таки утёк удачно, — сказал Нанами, не меняясь в лице.
Хина подняла на него глаза.
— А вот это уже звучит подозрительно.
— В новостях весь день крутят. Утечка газа. Обрушение стены. Разбитые витрины. Я просто читаю новости.
Она отвела взгляд к окну.
— Да. Поломка. В старых зданиях такое бывает.
Слова вышли адекватно, даже без намёка на ложь, но живот при этом неприятно сжался. Она взяла стакан и сделала глоток, хотя пить уже не хотелось. На языке осталась кислая горечь.
Нанами не спорил, за что Хина была ему бесконечно благодарна. И именно поэтому нервничала ещё сильнее.
Они помолчали.
Снаружи мимо окна прошёл курьер на велосипеде. У входа остановилась девочка в длинном пуховике, заглянула внутрь, увидела очередь у стойки и пошла дальше. Хина проследила за ней взглядом, потом снова посмотрела на дверь.
Нанами заметил.
— Он в техникуме.
Хотела бы Хина сказать, что не понимает его, но взгляд Кенто был настолько кричащим, что оправдываться смысла бы не было. Она уронила голову на руки прямо за столом.
Лоб упёрся в запястье. Волосы соскользнули вперёд. Плечи дрогнули один раз, потом ещё.
— Я знаю, — проговорила она в сгиб локтя. Голос вышел приглушённым, усталым, почти детским от злости на саму себя, — Знаю. Это глупо.
— Тогда перестань смотреть на вход, — Нанами двинул чашку чуть в сторону, чтобы не задеть её рукой, если она сейчас резко выпрямится.
— Не могу.
— Это неудобно признавать?
— Это унизительно, Кенто, — с жалкой обреченностью Хина глянула на спокойное выражение Нанами и тяжело выдохнула, закрывая глаза и утыкаясь в сгиб локтя глубже.
Он спокойно отпил кофе.
— Разница несущественная. Сама же знаешь.
Хина выпрямилась медленно. Внутри всё ещё ныло. Нос заложило. Ей было жарко под кофтой и холодно в пальцах одновременно.
— Я сама понимаю, как это выглядит.
— Хорошо. Самокритика полезна, — Кенто кивнул так, будто Хина справилась с какой-то задачей на высший балл. В учителя, может, ему пойти?
Она всё-таки улыбнулась на секунду. Потом спросила, уже не делая вид, что вопрос случайный:
— Так, как там Годжо?
— Яга его частенько к себе вызывает в последнее время. Почему именно, я не знаю. Разговоры длинные. Дверь закрывают. После них он выходит ещё более мерзким, чем обычно. Это, впрочем, мало что уточняет, — Кенто на секунду отвёл взгляд к окну, вспоминая, — Иногда Яга потом выглядит так, будто хочет сломать об него что-нибудь тяжёлое.
Хина снова посмотрела в окно.
— Может, и обо мне.
Нанами на это ничего не сказал сразу. Она сама продолжила, с кривой усмешкой, больше похожей на усталый тик:
— Хотя это уже слишком. Я себе цену набиваю. Кому я теперь вообще сдалась.
Нанами поставил чашку. Устало потёр переносицу двумя пальцами и поправил очки.
— Не начинай.
— Я серьёзно, — выговорила Хина без прежней жалости и нытья.
— Я тоже.
Взгляд Нанами не покидал её лица, а самой Хине становилось ужасно некомфортно под ним сидеть. Ради приличия, можно было бы и по сторонам посмотреть, а не рассматривать и выпытывать не пойми что всеведующим взором.
— Ты не обязан меня успокаивать.
— А я и не успокаиваю, — Кенто качнул головой, словно заранее отметая обвинение, — Просто мне не нравится смотреть на твоё помятое лицо.
Хина посмотрела на него резко, оскорбляясь.
Он выдержал этот взгляд, впрочем, как и всегда. А вот Хина всегда сдавалась под укорами Нанами первой и сбегала от него, как провинившаяся школьница. Сейчас хотелось сделать то же самое.
— Ничего страшного в итоге не произошло, — сказал он уже тише, откидываясь на спинку стула, — Ты жива. Здание ещё стоит. Старейшины пока никого не сожрали. Оснований хоронить себя заранее у тебя нет.
У Хины в горле снова неприятно царапнуло. На секунду ей даже показалось, что он знает больше, чем говорит. Или просто умеет складывать куски лучше прочих.
Она решила уйти в сторону.
— Сёко тебя уже прокляла за то, что вернулся?
— Несколько раз. В подробностях причём. Думаю, ей стало легче, — уголок его рта едва заметно двинулся, отдаленно напоминая улыбку настолько, что другой человек и не заметил бы.
Хина улыбнулась и всё же отпила ещё из стакана. Нанами спросил будто между делом:
— Как давно ты виделась с Годжо?
Хина ответила слишком быстро:
— Несколько лет уже. Я даже не считала, — как только слова слетели с языка, она поняла, что поспешила. Хотела было снова уронить голову на руки и зарыться в пальто поглубже, да смысл?
Нанами слегка приподнял брови.
— Да?
— Да.
— А Итадори рассказывал мне немного другое, — без задней мысли выдал мужчина и тут же сделал маленький глоток кофе, не сводя с неё глаз поверх чашки.
У Хины сжалось всё сразу. Пальцы на стакане побелели, но лицо она удержала.
— Итадори болтун.
Нанами чуть повернул голову.
— Ничего себе. И как давно ты с ним знакома?
Вот тут она и поняла.
Не сразу. Секунды через две. Этого хватило, чтобы внутри всё неприятно провалилось и обратно уже не встало на место.
Хина закрыла глаза, выдохнула, откинулась на спинку стула и безнадёжно усмехнулась:
— Ладно. Раскусил.
Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт…
— Да, — кивнул он спокойно.
Она помолчала, потом всё-таки призналась:
— Годжо привёл меня к Итадори. Я пыталась помочь с Сукуной.
Нанами не моргнул.
— Зачем?
— Хороший вопрос. Спроси у Годжо.
— Логичнее спросить у тебя, не находишь?
Хина повела плечом, ощущая, как под тканью свитера неприятно тянет старую мышцу возле лопатки.
— Потому что он попросил. Потому что я не успела придумать, как отказать. Потому что решила, что один разговор ничего не изменит. Потому что на этом моменте у меня, видимо, совсем отказали остатки мозга, — выпалила она на одном дыхание и злостно сложила руки на груди, как обиженная, — А ещё он меня шантажировал! Не могла я отказать ему уже.
Нанами долго смотрел на неё. Потом сказал:
— Со стороны это было очень глупо, — Кенто не стал подбирать слова мягче. Сказал сразу, как только решил, что дальше ходить вокруг уже бессмысленно.
— Я знаю, — согласилась Хина.
— Особенно с учётом указов старейшин.
— Я знаю, — повторила она машинально и отвернулась.
— Особенно с учётом твоего положения.
— Я знаю, Нанами, — имя его Хина произнесла жёстче, чем собиралась, и наконец подняла голову.
Он не обиделся. Только чуть кивнул, но злой колючий взгляд не остался незамеченным.
Хина опустила голову и виновато улыбнулась.
— Я и так себя за это ненавижу, — она провела ладонью по лицу, медленно, от лба к подбородку, пытаясь стереть усталость хотя бы механически. Не вышло, — Добавлять сверху не обязательно.
— Я и не собирался, — Нанами чуть нахмурился, — Я просто не вижу смысла делать вид, что поступок был разумным.
— На этом всё?
— Нет.
Он взял чашку, допил кофе почти до дна и поставил её обратно.
— Итадори рассказал мне не так много. Только то, что встретил тебя, потому что Годжо привёл тебя туда. И что ты пыталась помочь. На этом всё. Остальное я додумал сам.
Хина закрыла книгу, хотя и так не читала. Сочла должным промолчать, потому как комментарии были излишни. Под веками неприятно защипало. Она дёрнула плечом, прогоняя это ощущение.
— Может, разговоры Годжо с Ягой и правда обо мне, — сказала она, глядя на тёмную поверхность стола, провела кончиком пальца по незамысловатому узору на столешнице, — А может, я снова строю из себя центр мира. Глупо ведь это всё.
— Может, и так.
Она тихо выдохнула. Лёгкие сдавливало уже не так сильно, как полчаса назад.
Нанами посмотрел на часы.
— Мне пора.
Хина кивнула, хотя внутри сразу стало хуже. Она вдруг с кристаллической ясностью осознала, как сильно скучала по Кенто. Да и с его уходом исчезал единственный нормальный разговор за весь день.
Он встал, накинул пальто.
— Хина, — она подняла голову, глядя снизу вверх на то, как мужчина застегивает лаковые пуговицы, — не делай больше такой ерунды.
— Какой именно? Там был широкий ассортимент.
Понадеялась, что жалкая попытка пошутить растопит его вечно серьёзное настроение, но не тут-то было. Впрочем, в Нанами постоянство очень прельщало и вызывало уважение.
— Выходить на связь с магами, — его руки застыли, не двигаясь, — Лезть в дела Сукуны. Давать Годжо вытаскивать тебя туда, где тебя не должно быть. Список длинный, можешь выбрать на свой вкус.
Хина тихо усмехнулась. Как же иначе.
— Постараюсь, — кивнула без особого энтузиазма и допила за один глоток жалкие остатки алкоголя.
Кенто вытащил бумажник, положил на стол несколько купюр за свой кофе, потом чуть задержался.
— И ещё. Если тебя совсем переклинит, лучше позвони Сёко. Не ему.
Ответа он не стал ждал. Сразу же коротко кивнул на прощание, подхватил с пола кожаный портфель и ушёл.
Хина смотрела ему вслед, пока дверь не закрылась и его фигура не исчезла за стеклом. Только после этого снова опустила взгляд на книгу. Ради приличия вновь открыла.
Читать она так и не начала.
***
— Зайди ко мне. Голоса Яга в трубке не повысил. Ему и не нужно было. Когда он говорил без обычного ворчания и фонового раздражения, было это хуже любого крика, ругани, даже рукоприкладств. Годжо шёл к кабинету директора с руками в карманах и с тем выражением лица, которое в последние годы отлично заменяло броню. Расслабленный и почти весёлый. На деле внутри у него неприятно тянуло с самой ночи. Тянуло тупо, мучительно. И после вчерашнего это тянущее ощущение не уходило ни на одну чёртову секунду. Он слишком хорошо помнил её последние слова и тон. Тогда стало настолько погано, что единственным верным решением было уйти и оставить её в покое. Дверь он открыл без стука. — Вызывали, директор? — он играючи просунул голову в дверной проём. Взгляд у него сразу скользнул по столу, по бумагам, по лицу Яги и задержался там на секунду дольше. Значит, всё и правда плохо. Масамичи сидел за столом. Локти на подлокотниках. Пальцы сцеплены. На столе лежала папка, несколько распечаток и два отчёта с печатями. Лицо у него было тяжёлое. Усталое. Это Годжо тоже заметил сразу. — Садись, — взгляд его не покидал бумажек, испещренных черными буквами. — Уже напрягает, — протянул Сатору и всё-таки сел. Он развалился в кресле чуть сильнее, чем нужно, закинул ногу на ногу, беспечно мотая одной вверх-вниз, — Обычно вы начинаете ругаться с порога. Сегодня экономите силы? — Не начинай, — Яга оборвал его сразу, ещё до того, как Сатору успел расправить свою обычную улыбку пошире. Голос у него остался низким, но в нём уже не было той привычной усталой ворчливости, к которой Годжо давно приноровился. С привычными замашками Масамичи можно было справиться на раз-два. А сейчас… — Значит, экономите, — Сатору сел глубже, лениво вытянув одну ногу. Движение вышло нарочито удобным. Он держал на лице привычную лёгкость, хоть и оборвали его слишком быстро. Значит, заходить будут без раскачки. Превосходно. Яга не повёлся. Оторвался наконец-то от бумаг, но только за тем, чтобы посмотреть на него в упор не то устало, не то обречённо, что было даже вполне логично. С Годжо редко случались разговоры серьёзные. Особенно, когда ситуация того требовала. — Сегодня было собрание старейшин. У Годжо лицо не изменилось. Он только удобнее устроился в кресле. На деле же неприятная, липкая волна поднималась к горлу, как по расписанию. — Надеюсь, они наконец выбрали себе новый любимый повод для паники, — усмешка вышла короткой, но правдоподобной. Сатору скользнул по лицу Яги, чтобы застать там что-то помимо суровости и слишком явного недовольства. — Выбрали, — подтвердил Масамичи без энтузиазма и опустил голову, вновь начиная перебирать листы. — И? — Помимо Сукуны в теле Итадори, их очень не устроило ещё одно обстоятельство… — бумага шуршала под его пальцами, пока рука не зацепилась за нужную страницу, — … Вот он где… Сатору молчал. Яга чуть сдвинул в его сторону один из листов. На распечатке шёл грубый энергетический снимок. Рваный след проклятой энергии. Смазанный рисунок. Но для того, кто знал её технику, этого было достаточно. Сатору понял сразу. Музей. Он удержал лицо на месте. Благо, повязка скрывала глаза, потому как иначе директор понял бы всё намного раньше. И никакая набожная расслабленность его бы не спасла. Годжо для вида подался чуть вперёд, поджал губы, даже хмыкнул: — Красиво. Это мы что, обсуждаем современное искусство? — вновь откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди, не выдавая того, что сердце у него норовит вот-вот остановиться, если он прямо сейчас не сорвётся к Хине. Он обязан знать, что мерзкие костлявые руки старейшин ещё не тронули её. — Это след проклятой энергии, — отрезал Яга и забрал распечатку себе, смяв её краешек, — И не делай вид, что не понял. — Я много чего понимаю. Вы пока не сформулировали вопрос. Масамичи склонил голову над столом, проводя ладонью по лбу. На пару секунд он позволил закрыть себе глаза, чтобы выдохнуть. Тишина начинала давить, а в груди росли напряжение и паника. Уж чего-чего, а терять ещё одного ученика в его планы не входило. — Хорошо, — наконец выдохнул он и посмотрел на Сатору, — Сформулирую прямо. Амагари выходила на тебя? Годжо выдержал паузу ровно такой длины, чтобы она выглядела естественной. Даже не шевельнулся, чтобы лишний раз не выдать, что это последнее, что ему бы хотелось услышать за день, за год, за всю жизнь. — Нет, — ответ прозвучал легко настолько, чтобы в следующую же секунду понять, что тон следовало бы сменить. — Ты с ней говорил? — Нет. — Ты знаешь, где она? — Нет. Яга смотрел на него испытывающе и прямо. От этого врать становилось более мерзко и погано. — Старейшины заметили этот след, — сказал он, когда пауза затянулась, — Имя Амагари всплыло снова. Уже этого достаточно. Сатору усмехнулся краем рта и снова беспечно замотал ногой. Вверх-вниз. Вверх-вниз. — Как замечательно, что они не забывают о ней. Разве нет? — Годжо посмеялся и расцепил руки, уводя их за спинку кресла по бокам, — Они интересовались, как у неё дела? Или, может, хотели выпросить для своих правнуков билеты на экскурсию? Вверх-вниз. — Сатору. Пальцы за спинкой сцепились что есть мочи. — Что? — Хватит, — на этот раз стоило заикнуться. Эхо от голоса Масамичи гулко отскакивало от стен, из-за чего сильнее цеплялось за слух. Годжо замолчал. Яга откинулся на спинку стула. — Она давала обещание не использовать силу и не высовываться. Старейшины это помнят и не любят, когда их условия нарушают. Годжо вытянул шею, посмотрел на снимок и почувствовал, как внутри медленно поднимается холодное, чистое бешенство. И была бы жизнь понятна и предсказуема, если бы злость и ненависть всецело была бы направлена на дряхлых стариков-маразматиков… На деле, Сатору хотелось убить в этот момент только себя. По сравнению с ним, даже старейшины не были столь ужасными монстрами. — А если ей пришлось? — спросил он вдруг, так как дальше молчать уже было нельзя. Яга не ответил сразу. Ему пришлось собраться с мыслями, чтобы вслух озвучить то, чего он озвучивать больше никогда в жизни не хотел: — Если пришлось, это не меняет их реакции. Они настроены убрать её любыми способами. — Зато меняет мою, верно? — хмыкнул Сатору куда-то в сторону, глядя на черное полотно в белую крапинку за окном. — Твоя реакция всегда выходит боком. — Да неужели? — Да. Годжо отвёл взгляд в сторону. Смотрел на шкаф. На папки. На мокрое пятно у окна, где, видимо, недавно протекало. На что угодно, лишь бы не видеть этот чёртов лист и Масамичи, на лице которого было столько всего намешано, что смотреть тошно. В голове всплыл музей. Сатору на секунду забылся и представил, как Хина, не использовавшая свои силы семь лет, была вынуждена в одиночку противостоять проклятию, которое одолеть она не могла. Надо было её всё-таки проверить. Надо было названивать и написывать до последнего, даже если бы после этого она ещё раз сказала ему, что лучше умрёт, чем будет с ним. Вверх-вниз. Он медленно выдохнул. — Эти ублюдки когда-нибудь оставят её в покое? — поинтересовался он, задавая вопрос скорее в никуда, нежели действительно ожидал от директора ответа. — Следи за выражениями. — Зачем? — Сатору пожал плечами, — Им это уже никак не повредит. Яга снял очки и потёр переносицу. Тяжёлый день, которому конца края не видно. — Ты не понимаешь всего расклада. — Ну конечно. Как всегда, — Годжо коротко, зло усмехнулся. — Я серьёзно, Годжо. Он резко развернул голову обратно на Масамичи и вскинул от удивления бровь — мол, а я, значит, идиот? — Я, по-вашему, шучу? — задал он уже серьёзно вопрос. В кабинете повисла тяжёлая пауза. За дверью кто-то быстро прошмыгнул, оставляя после себя тихий гул шагов. До них с улицы долетел смех студентов из открытого окна, и повеяло холодом, который должен, по-хорошему, отрезвлять, но на деле вызывал лишь озноб. Яга заговорил тише: — До этого они об Амагари не вспоминали. Сейчас же появился след ее энергии. Этого им хватит. — Тогда скажите им, что след мой. — Не неси ерунду. Структуру энергии они отличат. — Да плевать… — он повысил голос, но Масамичи быстро сбил обороты: — Тебе плевать, а мне потом это разгребать. Сатору коротко засмеялся, но смех вышел злой и беззвучный. Пальцы сцепились ещё сильнее, кулаки чесались, норовя врезать по чему-нибудь жёсткому и тяжелому. Какой же ты ублюдок, мать его, Сатору Годжо. Вверх-вниз. Яга смотрел на него долго. Потом спросил снова, взывая к благоразумию: — Она правда не выходила на тебя? Прищуренный, обеспокоенный взгляд Масамичи намекал на что-то большее, чем просто разговор старейшин. Годжо это заметил. И не понял масштаба. Он до сих пор думал, что Хина сама отрезала всех после смерти отца. Что ушла она по собственной воле, хотя эта воля и родилась из боли. Что договор со старейшинами был ценой покоя, а не ценой жизни. Яга же сидел напротив и не спешил ломать в нём это представление. Уж пусть лучше всё будет так, чем то, что Сатору может устроить, узнай он всю правду. — Не выходила, — повторил Годжо. Ложь в очередной раз легла на язык легко и мерзко. Сколько раз он уже соврал? Четыре? Пять? Даже со счёта сбился. Яга опустил взгляд в папку и пролистнул несколько листов.***
6.
Двор училища. Лето. Жарко. Асфальт отдаёт теплом даже через подошвы. От дерева возле площадки тянет сухой корой. Где-то за корпусом работает косилка, и этот ровный гул перемалывает фон дня вместе с пылью и запахом травы. Сёко сидит на скамейке, поджав под себя одну ногу, листает журнал с дурацким тестом и зачитывает вслух вопросы уже не первый круг просто ради того, чтобы не сдохнуть со скуки. — Так, следующий, — говорит она, шурша страницей, — Если бы вы были предметом мебели, то каким и почему? — Лампа, — тут же отвечает Годжо, развалившись на траве, — Как во дворцах, знаете? — Тебе не подходит. Надо что-то такое, что ты сломать не сможешь, — бросает Гето, даже не поднимая головы. Он сидит рядом со ступенями и чинит застёжку на сумке, которую Сатору утром умудрился выдрать с мясом. — Это клевета, — хмурится он. — Нет, Сатору, это последствия твоих рук, которые надо иногда отрубать, — спокойно парирует Сугуру и щёлкает железякой, которая никак не хочет вставать на своё законное место. — Злобный ты. Хина сидит под деревом чуть в стороне от них. Колени подтянуты. Книга раскрыта почти у самого носа, на котором удобно устроились круглые очки. На щеке — слабый след от травинки, видимо, недавно лежала. Мир вокруг её не интересует ровно до тех пор, пока он не начинает мешать читать. Годжо уже дважды пытался заглянуть ей через плечо. Оба раза получил локтем под рёбра. В третий раз его останавливает Яга. Он выходит из корпуса, проходит через двор, замечает Хину с книгой и меняет направление. — Амагари. Она поднимает голову сразу. — Да? — Что читаешь? — любопытствует он, не скрывая интереса, и наклоняется вниз, желая подглядеть. Гето наконец отвлекается от застёжки. Сёко перестаёт шуршать страницами и хмурится, наблюдая за странным взаимодействием со стороны. Годжо переворачивается на живот и поднимает подбородок на ладонях, уже заинтересованный. Хина показывает обложку. — Про историю клановых переворотов, — живо поясняет она, не до конца понимая, к чему это всё. — Нравится? — Да, — она хлопает глазами, как поломанная кукла. — Кто дал? — не унимается Масамичи, по-прежнему нависая над ней тенью. — Отец. Яга смотрит на книгу, потом на неё. Коротко улыбается и одобрительно хмыкает. — Остальные, кыш, — бросает он не оборачиваясь. — Почему это кыш? — тут же возмущается Годжо. — Потому что я так сказал. Что не ясно? — голос у Яги твёрдый, но не злой, но вот взгляд убийственный. — Деспотия, — бросает Сатору прежде, чем схватить с земли пиджак. — Ещё слово, и будешь косить траву на всей территории. Хина хихикает, всласть наслаждаясь недовольством Годжо. Сатору недовольно цокает, но всё-таки встаёт. Гето, уже давно привыкший, только пожимает плечами. Сёко закрывает журнал, зевает и уходит первой, по пути роясь в кармане в поисках сигарет. Через полминуты рядом остаются только Яга и Хина. Он садится не сразу. Сначала смотрит, куда ушли остальные. Потом всё-таки опускается на край скамейки рядом с ней не слишком близко. — Итак, давно ты такое читаешь? — начинает мужчина издалека, заглядывая в страницы, и пытается сделать это показательно скрытно. Хина проводит пальцем по полю страницы от прежнего незнания, к чему это все. — Давно. Мне нравится история вообще-то. Не вся конечно, но войны, заговоры и перевороты нравятся, — Яга слушает, не перебивая, кивая в нужных моментах, — Любовные романы я не люблю, если вы об этом. — Я не об этом, — он тихо посмеивается и смотрит на её раскрасневшееся на солнце лицо. — Всё равно не люблю, — хмурится она так, будто её оскорбили этим смехом и пронзительным, внимательным взглядом. Она закрывает книгу большим пальцем на нужной странице, чтобы не потерять, пряча страницы, как секретные материалы. — Отец часто даёт тебе такие книги? — Да. — Вы потом обсуждаете их? — Иногда. — И что он обычно говорит? Хина чуть морщит нос. Отец говорит, что на вопросы про политику и свои взгляды незнакомцам отвечать нельзя. По-хорошему стоит держать язык за зубами и лишний раз не заводить подобных разговор, а-то вдруг что… — Если коротко, то любой порядок держится ровно до того момента, пока одни не начинают злоупотреблять, а другие не перестают это терпеть. Дальше всё идёт по известному пути. Яга кивает медленно, чувствуя, как улыбка становится шире и как тепло становится в груди при взгляде на ученицу, которая только недавно сдала свой первый в жизни экзамен по барьерным техникам. Совсем юная ещё. О какой угрозе может идти речь? — А ты с ним споришь? — интересуется он последовательно, на всякий случай. — Иногда, — Хина неопределенно пожимает плечами и отворачивает голову в другую сторону, будто и говорить не хочет. — Из-за чего? — Папа считает, что надо играть в долгую, — отвечает она недовольно, — Мне же кажется, что если кто-то явно не прав и портит всем жизнь, то ждать смысла нет. Масамичи смотрит на неё дольше. Перед ним сидит подросток. Тонкие запястья. Коленка поцарапана — Годжо сдал её, рассказав всем, с каким грохотом Хина свалилась с дерева в попытках достать баскетбольный мяч с ветки. На пальце у неё пятно от чернил после уроков. И нет у неё фанатичного блеска в глазах. Нет жажды крови, о которой трещат без умолку последние недели на советах. — Ты любишь читать про такое, — говорит Яга, — потому что интересно или потому что тебе этого не хватает в жизни? Хина думает пару секунд. Желанный свежий ветер треплет черные пряди у лица. Со стороны учебного корпуса слышатся голоса Сёко и Гето, Сатору смеётся. Оба поворачивают голову интуитивно, цепляясь за три фигуры вдали. — И то и другое, — выбирает безопасную формулировку. Масамичи в крайний раз кидает взгляд на обложку, вздыхает и тихо говорит: — Понятно, — он треплет Хину тяжелой широкой ладонью по волосам, как щенка и встаёт. Она тут же поднимает голову. Карие глаза блестят на свету, неясно от солнца это или она слишком распереживалась. — Я что-то сделала не так? — вопрос слетает с её искусанных губ чересчур быстро, оттого ясно, что встревожена она чем-то не меньше, чем сам Яга. — Нет, — уверяет он её, но по взгляду видит, что не верит. — Тогда почему вы так смотрите? Яга хмыкает. — Работа такая. — Ужасная у вас работа, — говорит всерьёз или шутит? — Не спорю. Но ты молодец, Амагари. Масамичи улыбается ей напоследок и только потом отходит. Хина ещё пару секунд смотрит ему вслед, потом снова открывает книгу. Через минуту к ней уже возвращается Годжо, плюхается рядом прямо на траву и нагло тянет руку к развороту. — Ну что, тебя завербовали в кружок зануд? — ехидничает он и смотрит на Хину снизу вверх, улыбаясь. — Нет, — отрезает она, отталкивая его пальцы, — Отстань. Яга идёт через двор и думает, что девочка вовсе не опасна. По крайней мере сейчас. Не в том смысле, который старейшины любят вкладывать в это слово. Она не похожа на ходячий взрыв. Она не выглядит готовой вцепиться в горло первому встречному из идейных соображений. Но он также знает и другое. Через несколько лет эта девочка, если жизнь продолжит учить её тем же способом, вполне может посмотреть на устройство мира магов и сказать ему очень неприятные вещи. Он её, разумеется, будет прикрывать, как сможет. Ну, а верхушка такие вещи ненавидит сильнее всего. Но даже так, зачем ещё нужен учитель, если он не будет защищать своих учеников, верно?***
— Хорошо. Тогда слушай внимательно. Если они узнают ещё об одном подобном случае, вопрос поднимут уже не в этом кабинете и не в таком составе. И тогда мне будет сложнее её защитить. Особенно, если ты начнёшь лезть. — Мне уже сейчас хреново, если тебе интересно, а ты ещё и говоришь мне не высовываться? Отличный план, надо сказать. Вверх-вниз. Сатору сжал онемевшие пальцы до хруста, разжал и встал с кресла. Деть нервозность теперь было некуда. Пройтись бы километра три-четыре на свежем воздухе, дойти до нужной квартиры, постучать в знакомую дверь и убедиться, что всё в порядке. Но не имеет права, ведь так? — Твоё появление на совете только усугубит ситуацию, и ты это знаешь. — Конечно, я и не сомневался, — Годжо на секунду позволил себе гадкую усмешку. Он сунул руки в карманы и посмотрел на Ягу сверху вниз, уже намереваясь уходить. В глазах уже не было ни улыбки, ни обычной его ленивой наглости. На их место пришли усталость, злость и собранность, которая появлялась, когда дело попахивало гнилью. Годжо задержался ещё на секунду. — Если они решат ещё раз её обсудить и заговорят о казни, — сказал он уже у двери, — то передайте им одну простую вещь… — Какую? Сатору взялся за ручку. — Я убью их раньше, чем это сделает сама Хина. Дверь за ним закрылась чуть громче, чем следовало. Яга остался в кабинете один, посмотрел на смазанный след энергии на листе и медленно снял очки.***
9.
Годжо вызывают отдельно, без Яги, и чувствует он себя оттого сильно повзрослевшим. И ведь не в кабинет директора. Не в тренировочный зал. В маленькую комнату при административном корпусе, пропитанным запахом ладана и травяным чаем, который все так обожают тут пить. За низким столом сидят трое старейшин и один пожилой мужчина из его клана. Все вежливы настолько, что сразу хочется выйти в окно. — Сатору, — произносит один из стариков с натянутой улыбкой на узких губах, — Как поживает наследник клана Годжо? — Прекрасно, — отвечает он и садится, даже не скрывая скуки, — Сильный, красивый, по-прежнему лучший на курсе. Дальше продолжать? Старик улыбается слабее. Ему предлагают выпить чаю. На низком столе стоят чашки, и из одной ещё поднимается слабый пар. Годжо, разумеется, отказывается. — Юмор у тебя от родителей, — кожа у глаз чуть собирается, потом расправляется обратно. Сосед справа медленно ставит чашку на блюдце. Тонкий звук фарфора режет воздух. — Увы, — Сатору поворачивает голову чуть вбок, как на скучном уроке, с которого хочется сбежать, — Тут уже ничего не исправить. — Мы позвали тебя не ради шуток. — А я уж расстроился. Он опирается локтем о колено, подпирает висок двумя пальцами и скользит взглядом по лицам за столом по одному, не торопясь. Лица серьёзные. Значит, говорить будут долго и мерзко. Он уже чувствует, как под кожей начинает зудеть знакомое раздражение. Старший из его клана чуть качает головой, призывая не наглеть слишком откровенно. Сатору делает вид, что не замечает. — Речь о твоём круге общения, — говорит второй старейшина, — И о семье Амагари. На имени у Сатору не дёргается ни один мускул. Он моргает лениво, тянет паузу на лишнюю секунду, потом спрашивает: — И что с ними? — Ты много времени проводишь с их дочерью? — А это теперь предмет отчёта? — он изображает искреннее удивление, что пресекается моментально предупреждающим кашлем. — Ответь на вопрос. — Мы учимся вместе. Бываем на заданиях. Иногда разговариваем, — Сатору коротко смотрит на родственника, потом обратно на старика. На лице всё ещё держится расслабленность, хотя в груди уже собирается жёсткий ком, — Иногда она бьёт меня книгой по голове. Иногда я её раздражаю. Всё очень драматично. Никто не смеётся. Становится ещё противнее. Первый старик складывает пальцы домиком. — Тебе ведь известно, что её отец уже давно пытается ввести новые реформы в законные устои, потому что недоволен нынешним положением дел? Годжо едва слышно цокает языком. — И? Половина взрослых мужиков высказывает недовольство, когда им что-то не нравится. — Он продвигает реформы неприемлемые для нашего общества. Сатору пожимает плечом — мол, впечатление это не производит. Он не собирается отдавать им серьёзное лицо на первых же минутах. — Звучит скучно. Взгляд Годжо скользит на старика напротив, и было бы хорошо, если бы у того играло раздражение на лице. Если бы они начали шипеть сразу, можно было бы играть дальше. — Это серьёзно, — вмешивается мужчина из клана Годжо, — Слушай внимательно. Сатору всё ещё держит лёгкую усмешку. Висок подпирают те же два пальца. Изнутри уже начинает расползаться раздражение. — Хорошо. Слушаю. Третий старейшина наклоняется чуть вперёд. Рукав его кимоно тихо цепляет стол. От ткани тянет сухими травами и чем-то лекарственным. — Тебе, вероятно, говорили, что мать Амагари умерла при родах. Сатору кивает. — На самом деле она была казнена, — продолжает старик спокойно, — После попытки убийства одного из советников. Девочка тогда была совсем маленькой. Чтобы не травмировать ребёнка и не множить слухи, семье позволили сохранить иную версию. У Сатору внутри резко холодеет. Он всё равно сидит так же. Локоть на колене. Пальцы у виска. Внешне — тот же ленивый наглец, которому и в лоб такие новости можно кидать, он только подмигнёт. Дыхание на секунду уходит глубже. Лёгкие сами добирают воздух, и он тут же это давит, чтобы движение грудной клетки не стало заметным. — Серьёзное семейство, — говорит он нарочито спокойно и расслабленно, — И вы решили просветить меня именно сегодня. Какая честь. — Её родители придерживались одинаковых взглядов, — продолжает старик, не реагируя на подколку, — Амагари опасны. Даже в нынешнем составе семьи. — Вы сейчас пытаетесь объяснить мне, что Хина собирается вот-вот достать нож и зарезать одного из ваших? — удивлённо вопрошает он. — Мы сейчас объясняем, что для тебя неумно сближаться с ней. Сатору переводит взгляд с него на другого, потом на родственника. Ему хочется уже не смеяться, а встать и снести ногой их чайный столик. И кипяток с ароматом умами выплеснуть каждому в лицо. Вместо этого он снова усмехается: — Боюсь, поздно. — Значит, пора пересмотреть привычки. Он улыбается ещё шире. — Не получится. Старший из клана Годжо наконец подаёт голос жёстче: — Сатору, — кидает он очередное предупреждение. — Что? — Не валяй дурака. — А я и не валяю, — он теперь смотрит уже не на стариков, а на него, — Я правда не понимаю, почему вы решили, что девчонка с привычкой бесить меня на тренировках внезапно должна завербовать меня в семейный заговор. Один из старейшин отводит взгляд, как на ребёнка, который не понимает очевидного. — Идеи передаются даже тогда, когда ты этого не замечаешь, и близость к таким семьям редко заканчивается хорошо. А тебе, как наследнику своего клана, нельзя позволять собой манипулировать. Сатору вздыхает громко настолько, чтобы его все услышали. Отстукивает ритм подушечкой пальца по виску. Раз-два-три. — Вы вообще с ней разговаривали хоть раз лично? Никто не отвечает. Раз-два-три. Висок начинает ныть от сильного нажатия пальцем. И этого хватает. Сатору наклоняется чуть вперёд. Непослушные волосы падают на очки, закрывая обзор, но убирать их желания нет. — Ясно. — Ты должен держать дистанцию, — один из старейшин кивает, другие сидят смирно, но имеют мнение, очевидно, такое же, — По возможности наблюдать. Если девочка скажет лишнее или если всплывёт участие в делах её отца, это должно быть нам известно. — Вы предлагаете мне шпионить за однокурсницей? Становится душно и тошно. Слева сухо покашливает старик с чайной чашкой. Хочется верить, что от смертельной болезни. — Мы предлагаем тебе проявить благоразумие. И ещё одно, — добавляет первый старик, — Если Амагари начнёт представлять угрозу для училища, для тебя, для порядка, её исключат без промедления. У Сатору внутри что-то щёлкает уже всерьёз. До этого он ещё мог играть. Сейчас — нет. Он продолжает улыбаться. В глазах пляшут чёртики, напитавшиеся злостью, благо, никто не видит. — Понял, — говорит он на выдохе, — Держаться подальше. Смотреть внимательнее. Не поддаваться на коварное влияние милой ученицы с книгой. Ещё что-нибудь? — Тебе смешно? — Ни в коем случае. В комнате на секунду наступает тишина. Старший из клана одаривает взглядом недовольным. Старейшины мрачнеют. У первого опускаются уголки рта. У второго морщится переносица. Третий выпрямляется, убирая ладони в рукава, но Годжо уже поздно останавливаться. — Вы правда думаете, что проблема в ней? — спрашивает он спокойно, — Может, это вы неправы, раз на вас даже покушение совершалось? — Следи за языком! — кулак бьет по столу, разнося ударом звяканье фарфора. — А то что? Тоже казните? Это уже лишнее. Он сам это понимает по тому, как резко в комнате обрывается даже тот слабый фон, к которому он успел привыкнуть. Родственник закрывает глаза на долю секунды. У первого старейшины тонкие костлявые пальцы плотнее сжимаются друг на друге. — Ты слишком молод, чтобы понимать последствия. — Возможно, — он поднимается на ноги, едва не задев коленями стол. Они не знают, как всё давно зашло. Да и плевать им. Они могут сидеть за столом, пить чай с умами и говорить о ней, как о проблеме, не догадываясь, что это убивает. Выворачивает. Пусть бы трогали его. Ставили условия ему, давили на него, угрожали ему, плевать. Он бы выдержал. Перетерпел. Оскалился бы в ответ. Но речь шла о ней, и это всё ломало. Стоило представить, что до неё дотянутся по-настоящему, и внутри сразу сводило так, что трудно было держать лицо. Злость била резко. Следом приходило другое, ещё хуже: он не может закрыть её собой прямо сейчас. Не может войти к ней первым, предупредить, вытащить, убрать из-под их глаз. Она вообще не знает половины того, что они только что разложили перед ним. От этого у него внутри поднималось уже не одно бешенство. К нему примешивалась боль, от которой хочется немедленно делать хоть что-нибудь, лишь бы не сидеть на месте. Он выходит в коридор слишком быстро, захлопывая за собой дверь без стеснения громко. В голове бьётся одно и то же: не подпускать их к ней. Не давать ей оставаться у них на виду. Не дать им найти новый повод.***
10.
Жара давит. На металлической периле лестницы можно обжечь ладонь, едва к ней прикоснувшись. Хина спит прямо на газоне за корпусом. Под голову сунута куртка. На лицо положена раскрытая книга, чтобы солнце не било в глаза. Один шнурок развязался. Носок чуть съехал. Вид у неё совершенно неприличный для «опасной наследницы неблагонадёжного клана», как сказали бы те старые идиоты утром. Годжо замечает её ещё с дорожки. Сначала смотрит по сторонам. Никого из администрации рядом нет. Пара первогодок проходит вдалеке. Яга где-то в здании. Отлично, в их сторону никто не смотрит. Он сходит с дорожки на траву. Под подошвами шуршат сухие стебли. Шаг у него всё равно слишком лёгкий для его роста, и сейчас это кстати. Он хочет успеть постоять над ней несколько секунд. Просто посмотреть. После утреннего разговора внутри у него до сих пор мучительно болезненно ноет, а тут она. Он подходит тихо. Аккуратно снимает книгу с её лица, сразу переворачивая обложкой к себе. Название там опять из её любимого набора: заговоры, казни, дворцовые перевороты. Кто бы сомневался. Улыбка лезет на лицо. Лишившись тени на лице, Хина морщится. Губы недовольно двигаются ещё до того, как глаза открываются. — Верни, — говорит она хрипло, ещё не открыв глаза полностью. Рука пытается найти пропажу, но куда уж там — Годжо позаботился об этом. — Ни за что, — отвечает он сразу, с ленивым удовольствием. Книгу он держит над собой повыше, уже заранее зная, что сейчас получит. Она поднимает руку, шарит по воздуху, натыкается пальцами на его запястье, ведёт руку выше, сжимая чужую, открывает глаза и сразу щурится. Первое, что появляется у неё на лице, не удивление. Раздражение. Родное ему до смешного раздражение. — Сатору. Он качает книгой перед её лицом, нарочно медленно, так, чтобы она не дотянулась сразу. — Соскучилась, спящая красавица? — голос сладкий, как мёд. Солнце бьёт ему в волосы, в лоб, в ресницы, и он прекрасно знает, насколько это бесит её ещё сильнее. — Верни книгу, — Хина садится, убирает волосы с лица резким движением. Прядь липнет к щеке, она зло сдёргивает её и протягивает руку ещё раз, уже осмысленно. — Не-а, — он отвечает легко, не отводя книги. Наоборот, отступает на полшага назад и смотрит сверху вниз так открыто, что она сразу начинает злиться сильнее. — Почему? — Потому что тебе надо меньше таскаться с такими обложками по училищу и больше социализироваться. Сатору уже тянется взглядом к её лицу, оценивая качества сна по своим личным критериям. — Не хочу, — Хина отряхивает колено, не вставая. — А придётся. Она поднимает на него взгляд. Любой другой уже отступил бы на шаг и начал смеяться, сбрасывая напряжение. Годжо же приседает на корточки ближе, чтобы смотреть в лицо почти на одном уровне. — У меня перерыв между занятиями, — Хина выговаривает это медленнее, с тем терпением, которое у неё обычно заканчивается сразу после первой фразы. — Теперь уже нет, — он улыбается шире, — Я пришёл портить тебе график. Так что вставай давай. Он протягивает ей руку. Ладонь раскрыта, пальцы длинные, уверенные в том, что их всё равно возьмут. Хина смотрит на эту ладонь так, будто выбирает между двумя видами наказания. Рот у неё уже приоткрывается для новой колкости. Потом она всё же берётся. Он поднимает её одним движением без рывка и на секунду задерживает пальцы вокруг её кисти. Отпускать не собирается. Она это замечает. Он замечает, что она замечает. Хина хмурится, но комментарии оставляет при себе. — Куда? — спрашивает она, отнимая руку, но голос у неё не такой резкий, как минуту назад. — По важным делам. Сатору не даёт ей времени снова рухнуть на траву. Берёт за плечо, разворачивает к дорожке, книгу прижимает к себе свободной рукой. — Ужасное начало пока что. — Мне нужна новая одежда. — Возьми деньги. Иди сам. — Мне нужен взгляд со стороны, — он идёт рядом с ней уже вплотную, не убирая ладони с её плеча. Давит несильно, ровно настолько, чтобы направлять. — У тебя есть зеркало, — Хина скашивает глаза на его руку, но не скидывает её. Только дёргает плечом, проверяя, насколько плотно он держит. Плотно. — Очень смешно. Пошли. Он уже тянет её за собой, а она ещё ворчит, пытается на ходу отобрать книгу и пару раз ударяет его свободной рукой по плечу. Годжо даже не замедляется. Просто перекидывает руку ей через плечи уже увереннее и ведёт дальше, прижимая ближе к себе. — Верни хотя бы это. — Не-а, — он скалится и только крепче прижимает книгу к боку. — Я тебя ненавижу. — Врёшь. Смотрит на неё сбоку. Её волосы выбились на шею, взгляд недовольный, но всё равно ведь идет. И внутри у него снова неприятно ноет от того, насколько легко становится рядом с ней даже после такого утра. — Не настолько, чтобы сесть за убийство. — Уже приятно. Магазин одежды внизу у торговой улицы встречает их ледяным кондиционированным воздухом. Манекены у входа стоят в нелепых позах. Девушка-консультант сразу узнаёт Годжо и начинает улыбаться профессионально и слишком широко. Он улыбается в ответ так, что у Хины тут же сводит зубы. — Нужна помощь? — спрашивает девушка сладким профессиональным голосом. — Да, — Годжо отвечает раньше, чем Хина успевает отвернуться к вешалкам, — Моей подруге срочно нужно что-нибудь подобрать. Хина медленно поворачивает к нему голову. Смотрит на него так, что продавщица сразу предпочитает сделать шаг назад. — Я тебя сейчас тут одного оставлю, — говорит она и толкает его в плечо, чтобы он отцепился, — Хватит вести себя, как идиот. — Видите, она заботится обо мне, — вздыхает Годжо и уже тянет с вешалки чёрную рубашку, — Так, это я беру. Это тоже. И это. А вот это ужас. — Всё у тебя ужас, — Хина идёт за ним следом, руки уже сложены на груди. Она смотрит на рубашки, на него, на ценники, на отражение в зеркале. — Неправда, — он вытаскивает с вешалки чёрное платье и поворачивается к ней с таким видом, будто только что нашёл сокровище, — Чёрное же красивое. На тебе. Она разворачивается слишком поздно. Он уже держит перед ней платье. Короткое. Тёмное. С тонкими бретелями и простым кроем. Очень даже хорошее. Именно поэтому Хина сразу мрачнеет ещё сильнее. — Нет, — отвечает она сразу, не беря вещь. Даже руки не опускает. — Да. — Нет. — Ну один раз, — он подходит ближе, почти упирая в неё вешалку. Голос опускается ниже, становится мягче, и Хина это слышит сразу. — Нет. — Хина-а-а, — он тянет её имя нарочно, уже с тем самым тоном, после которого она обычно соглашается на что угодно. — Сатору, иди к чёрту. — Примерь. — Не буду. Он строит жалобное лицо, от которого обычно хочется ударить его книгой сильнее. Но знает ведь, чертяка, что это подействует. — Всего один раз. Я же не прошу выходить за меня замуж. — И слава богу. — Ты жестокая. — Видимо, ты это заслуживаешь. Разве нет? — Вот именно, — он качает платье у неё перед глазами, потом внезапно опускает руку и уже не дурачится так откровенно, — Дай мне хотя бы моральную компенсацию. Смотри, оно даже не дурацкое. Я старался. Он не отступает. Стоит, держит платье перед собой и смотрит на неё с тем выражением, от которого у нормальных людей сдают нервы, а у Хины начинают гореть уши. Она злится ещё сильнее и потому хватает платье резче, чем нужно. — Пять минут, — говорит он сразу, пока она не передумала, — И я отстану. Примерочная там. Шторка в примерочной шуршит. Годжо остаётся снаружи. Берёт с вешалки первую попавшуюся рубашку, вертит в руках, не видя цвета. Смотрит в зеркало и ловит там своё лицо. Слишком довольное. Это его бесит. Он отбрасывает рубашку на пуф и упирается плечом в стойку. Потом снова смотрит на шторку. Потом на неё же. Через несколько минут шторка приоткрывается на узкую полоску. Из примерочной сначала показывается её проверяющий взгляд, не отошёл ли он. Не отошёл. Стоит напротив, опираясь плечом о стойку, и ждёт именно этого. — Выйди нормально, — говорит Сатору сразу. Она цокает языком, но всё-таки выходит полностью. Платье садится хорошо. Талия видна. Ноги открыты. Плечи тонкие. Ключицы острые. Волосы после переодевания лежат неровно. Хина стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на него с прямым раздражением. Из этого раздражения лезет другое — неловкость, злость на собственную неловкость, желание немедленно развернуться обратно. У Годжо на секунду пересыхает во рту. Не из-за платья даже. Из-за неё самой в нём. Из-за того, что она стоит злая, собранная, закрытая, а он всё равно видит больше, чем она хочет показывать. Он медлит на долю секунды дольше обычного. Хина замечает сразу. — Всё? Насмотрелся? — Ещё нет, — говорит Годжо слишком быстро, боясь, что черная макушка сейчас скроется за шторой. Он подходит ближе, но без обычной своей навязчивой спешки. Останавливается на расстоянии вытянутой руки. Смотрит очень внимательно, не моргая лишний раз. Хина от этого только сильнее сжимает локти, и ткань на талии чуть натягивается. — Тебе идёт, — говорит он наконец тихо, — Очень. Ты вообще знала, что неприлично красивая? От этого у неё уши краснеют ещё сильнее. Она сразу отворачивает лицо. — Не покупаю. — Почему? — он не отступает, смотрит сбоку, ловит её профиль. — Потому что не собираюсь это носить. — А зря, — Сатору слегка наклоняет голову, всматривается в её лицо, в ресницы, в то, как у неё сбивается дыхание, — Подобное буду переживать с трудом, имей в виду. Она почти улыбается, но тут же давит это лицо обратно. — Я иду переодеваться. — Я бы ещё посмотрел. — Я тебя сейчас ударю. Шторка закрывается резче. Годжо остаётся на месте. Только теперь понимает, насколько сильно были зажаты его пальцы. Разжимает их по одному. Проводит ладонью по затылку. Вдох выходит длиннее, чем нужно. Перед глазами всё ещё она в этом платье. Все утренние разговоры со старейшинами можно отправить к чёрту прямо сейчас. Он не собирается отходить от неё. Тем более теперь. Когда Хина выходит уже в своей одежде, платье висит у неё на руке, она сразу отдаёт его продавщице. — Спасибо. Не нужно. — Нужно, — вмешивается Годжо ещё до того, как девушка успевает это унести. — Не нужно. Деньги мои, решение моё. — Я куплю сам. — Только попробуй, — Хина подходит ближе, встаёт почти вплотную. Продавщица, уловив воздух между ними, тактично делает ещё шаг назад. Хина говорит уже шёпотом, сквозь зубы: — Сатору, не смей. По его лицу видно: он действительно собирается. Поэтому Хина подходит ещё ближе, хватает его за запястье и повторяет уже совсем тихо: — Сатору. Нет. Пальцы у неё сжимаются на коже крепче, чем нужно. Он сначала смотрит туда. Потом ей в лицо. На секунду ему хочется сделать ровно наоборот. Из чистого упрямства. Из удовольствия. Из желания оставить на ней вещь, которую выбрал сам. Потом он видит, как у неё напряжена челюсть. — Ладно, — говорит он неожиданно легко, хотя внутри уже совсем не легко, — Но это не отменяет того, что тебе идёт. Она отпускает его сразу. Они расплачиваются за рубашки, выходят из магазина, и на улице Хина почти сразу замечает книжный через дорогу. Он успевает понять это по одному движению её головы. Там в витрине лежит очередная книга. Тёмно-красный корешок. Историческая серия, за которой она следит уже третий месяц и ждёт релиза. И вот наконец-то! Её глаза цепляются за неё мгновенно. Усталость с лица уходит сразу, и это длится ровно миг. «Хроники древних кланов» воочию — это ли не счастье? — Я на пять минут, — говорит она и уже делает шаг к переходу. Годжо ловит её за локоть. — Нет, — он хмурится и мотает головой. — Отпусти. Сатору тянет Хину за руку в другом направлении, пока она не начинает топать ногами, как капризный ребёнок. — Нет. — Там самый первый выпуск. Это коллекционное издание! — Замечательно, — он сжимает её руку крепче, Хина дёргает её на себя, но толку никакого. Разумеется, Сатору Годжо будет посильнее неё. — Я его ждала, — глаза округляются, как у котёнка, выпрашивающего еду, — И нигде не могла найти! Годжо сжимает челюсть и закрывает на пару секунд глаза, чтобы не видеть этот её взгляд, после которого он бы даже жизнь свою отдал за любые её желания. Вместо этого спокойно отвечает: — Печально. — Я зайду и выйду. — Не сегодня. — Ты издеваешься? — Да. — Почему? — она тянет его на себя, силясь сдвинуть с места хотя бы на пару сантиметров, но тщетно. Хина топает ногой и в последний раз трясёт рукой в жалкой попытке. Он тянет её дальше по улице, не отпуская. Потом, не выдержав её попыток вывернуться, снова закидывает руку ей на плечи и просто уводит вместе с собой, не давая остановиться. Ладонь у него тёплая. — Потому что ты уже провела достаточно времени с книжками. Она пытается вывернуться из-под его руки. — Да что с тобой не так сегодня? Он отвечает слишком быстро настолько, что сам понимает: выдал лишнее. — Я не хочу, чтобы ты сейчас торчала там у всех на виду. Хина поворачивает голову. — У всех — это у кого? Плечи у него собираются на долю секунды. Глаза уходят к витрине, потом обратно к ней. — У продавцов. У прохожих. У школьников. У мира в целом, — Сатору огрызается уже не от веселья, а от раздражения на самого себя. Потом, уже грубее, добавляет: — Мне нужен спутник для мороженого. — Идиот. Она ещё пару секунд сопротивляется, потом всё же сдаётся, потому что понимает: если сейчас упрётся, он упрётся ещё сильнее, и они будут грызться посреди улицы до вечера. Она идёт рядом, дышит уже через нос и каждые несколько шагов всё равно косится назад. Годжо покупает мороженое. Вафельный рожок тает почти сразу. Сливки липнут к пальцам. Хина ест без удовольствия на автомате. Взгляд всё равно возвращается к той стороне улицы. Он это видит и запоминает. Именно это издание потом и находит для неё. Не в тот день, разумеется, а позже, когда шумиха вокруг семьи Амагари поутихнет, и Хина снова сможет спокойно тягать свои книжки, куда её душе угодно. Жаль, что понадобится на это десять лет.***
К вечеру кофейня почти опустела. Хина поняла, что сидит здесь уже слишком долго, когда бариста начал протирать соседние столы и пару раз вопросительно посмотрел в её сторону, проверяя, будет она заказывать ещё или всё-таки уже уйдёт. Она рассчиталась, убрала книгу в сумку и вышла на улицу. Домой всё ещё не хотелось, но идти было больше некуда. Дорога назад казалась длиннее. Ноги гудели. От алкоголя осталась тупая тяжесть в затылке. Ветер лез в лицо. В магазине у подъезда кто-то спорил с кассиршей из-за мелочи. Во дворе орал ребёнок. У мусорки хлопнула крышка бака. Подъезд встретил её обычным запахом сырости и жареной рыбой. Замок в квартире повернулся тихо. Хина не стала включать верхний свет. Включила лампу в прихожей, потом свет на кухне. Сняла пальто. Поставила сумку на стул. Несколько секунд просто стояла, слушая не весть что. Теперь, после кофейни, квартира не бесила так сильно. Телефон она достала не сразу. Экран опять был пустой. На этот раз злость не пришла. Неприятно кольнуло, но перетерпеть она смогла. Хина выключила звук совсем и кинула телефон в сумку. Потом дошла до спальни, открыла шкаф, встала на носки и достала коробку из-под сапог. Сняла крышку. Сверху лежал первый том «Хроник древних кланов». Она взяла его, села на край кровати, открыла наугад. Бумага тихо шуршала под пальцами. На форзаце, в самом нижнем углу, мелко, почти незаметно, была приписана ещё одна короткая фраза. Она не заметила ее утром. «Надеюсь, теперь ты счастлива». Хина опустила голову и зажмурилась. Смеяться не хотелось. Плакать тоже. В груди свело так сильно, что пришлось медленно вдохнуть ртом. Потом ещё раз. И ещё. Ладонь сама легла на страницу, большой палец прижал край бумаги. Знал ведь, что в любом случае откроет. Знал, что несмотря ни на что, начнёт читать. Он вообще слишком многое о ней знал. И это сейчас было хуже всего. В кабинете Яги в это же время о ней снова говорили. Масамичи был вынужден объясняться перед Гакугандзи перед Обменом опыта с Киотский школой и убеждать старика, что никаких нападение Амагари не планирует во время тренировок. Внутри учебного корпуса училища под деревом когда-то о ней тоже говорили. За низким столом старейшины когда-то решили, что с ней надо держать дистанцию. А она сидела у себя на кровати с книгой, которую он нашёл для неё через годы, и чувствовала только одну ясную, неприятную вещь: легче днём было очень недолго. Потом день снова вернулся за своим. И, мерзавец, забрал всё обратно.
