Тихие куранты

Ривертон проснулся в странной двойственности. Беззаботная предрождественская суета столкнулась с холодным, растущим страхом. Над этим страхом, как часто бывает, люди пытались подшутить. — Слышал, наш местный Дед Мороз решил выдать подарки по-своему? — с хриплым смешком сказал один из дальнобойщиков на заправке Petro-Canada, где Майк заправлял свой пикап перед работой. — Не мешок с игрушками, а нож в бок. Прямо как тот Крампус, из легенд. — Точняк! — подхватил напарник, попыхивая сигаретой. — Крампус наш, ривертонский. Только он не непослушных детей пугает, а всех подряд. До праздников, значит, у него сезон охоты открыт. Прозвище прилипло моментально, расползаясь по кафе, магазинам Canadian Tire и школьным коридорам быстрее любой полицейской сводки. «Смотри, не попадись Крампусу», — шутили подростки, но смех их был нервным. «Крампус на улице Королевы видели» — шептались бабушки у почты. Зловещий фольклор рождался на глазах, облекая незнакомого монстра в знакомый, почти сказочный образ. От этого было не по себе. //// Майк, слушая эти разговоры, только крепче сжимал челюсть. Его черные, слегка вьющиеся волосы выбивались из-под вязаной шапки, а густые темные брови были сведены в одну напряженную линию. Он обладал теми острыми, четкими чертами лица, которые в юности могли казаться резкими, а сейчас делали его выражение особенно решительным. Черные глаза, обычно теплые и спокойные, когда он смотрел на Сел, теперь сканировали улицы, парковки, темные переулки за пиццерией с холодной бдительностью охранника. Его телосложение — не богатырское, но крепкое, среднее, наработанное годами физического труда с моторами и запчастями, — казалось, всегда было готово к действию. К защите. Именно это желание — огородить, спрятать, уберечь — жгло его изнутри сильнее всего. Он заехал за ней после ее вечерней смены, настаивая, чтобы она не шла пешком, даже если это всего шесть кварталов. — Я не хочу,обременять тебя, — устало сказала она, садясь в кабину. В пикапе пахло бензином, мятной жвачкой и его верностью — знакомым, успокаивающим запахом. — Селена, — он выдохнул ее имя так, будто это было заклинание или молитва. Он не заводил двигатель, повернувшись к ней. Уличный фонарь выхватывал из темноты его профиль, жесткую линию скулы, решительный подбородок. — Ты — единственная на свете вещь, которая для меня не проблема. Ты — моя тихая гавань. Понимаешь? Все остальное — шум. Работа, эти идиоты на заправке. А ты — это тишина. Ты — это то, ради чего я встаю утром. Чтобы знать, что ты есть. Чтобы видеть, как ты хмуришь брови, сосредоточенно вытирая столы. Чтобы слышать, как ты вздыхаешь, когда думаешь, что я не слышу. Он замолчал, словно испугавшись собственной откровенности. Его черные глаза в темноте казались бездонными, и в них читалась такая безоружная, абсолютная преданность, что у Селены перехватило дыхание. — Майк, я... — Мне не нужен ответ,сейчас не нужен— перебил он мягко. — Мне просто нужно, чтобы ты знала. Чтобы ты помнила об этом, когда... когда тебе снова будет казаться, что ты одна. Ты не одна. Никогда не будешь. //// Он проводил ее до самого порога, как всегда, подождал, пока щелкнет замок. Селена прислонилась к двери, слушая, как затихает рокот его двигателя. Его слова грели изнутри, но тут же наталкивались на ледяную стену ее старых ран. «Ты — это тишина». А что, если ее тишина — это просто пустота? Что, если он любит не ее, а свою идею о ней, свою детскую подружку, которую он привык спасать? Она прошла в свою крошечную комнату, минуя зеркало в прихожей, на которое не посмотрела. Упала на кровать и уставилась в потолок. В тишине дома (такой громкой, такой всепоглощающей) всплыло воспоминание. Не по собственному желанию, а как проклятие, которое посещало ее каждую зиму. //// Четвертый класс. Начальная школа Ривертона. В актовом зале пахло хвоей, бумажными снежинками и детским возбуждением. Все вокруг суетились: дети в самодельных костюмах снежинок и пастухов, родители с фотоаппаратами и гордыми улыбками. У Селены было крошечное соло в хороводе — три шага вперед, поклон, три шага назад. Казалось, целая вечность репетиций. Она стояла за кулисой из старой синей шторы, в своем белом платье (купленном по скидке в Walmart), и выискивала в толпе лицо мамы или папы. Она обещали. «Обязательно придем, поддержим нашу звездочку». В зале были почти все: родители Сьюзи, родители Джейкоба, даже бабушка Эмили, которая плохо слышала. Места у окна, которые она мысленно зарезервировала для них, оставались пустыми. Учительница подтолкнула ее вперед. Музыка заиграла. Она сделала три шага, поклонилась, сделала три шага назад. Ее глаза при этом были прикованы к дверям в конце зала. Они оставались закрытыми. Никто не пришел. Ни тогда. Они не пришли и в пятом классе, когда она играла в рождественской пьесе без слов, изображая снежный сугроб. Не пришли и в восьмом, на ее первом (и последнем) выступлении школьного хора. Никто не приходил поддержать ее никогда. Ни в детстве. И, как она была убеждена, не придет и в будущем. Она была фоном, тихим местом в чужой истории. Проблемой, которую лучше не замечать. //// Сейчас, лежа в темноте, она чувствовала, как то старое, детское одиночество накрывало ее с головой, смешиваясь со свежим страхом. Майк предлагал ей другую реальность. Но как поверить в то, чего никогда не было? Как довериться чужому взгляду, если свой собственный годами видел только пустые стулья в школьном зале? А за окном, в морозной ривертонской ночи, бродила новая сказка — Крампус. Тот, кто тоже приходил зимой. Тот, чье появление не сулило ничего хорошего. И тикали дни, приближаясь к 31 декабря. До боя курантов. До конца сезона охоты. Только сейчас охота велась не на непослушных детей. Она велась на одиноких. И Селена, со своим вечно пустым залом в душе, чувствовала себя идеальной мишенью. Почему? Потому что она была невидимой. Ее жизнь была тихим, предсказуемым маршрутом между квартирой, пабом и, иногда, супермаркетом. Кто заметит, если она не придет на смену? Коллеги, может, пожмут плечами: «Наверное, решила свалить по-тихому, как и хотела». Кто забеспокоится, не увидев свет в ее окнах в течение нескольких дней? Соседи? Два пожилых человека наверху, которые редко выходили вечером и почти не общались. Майк… Майк бы заметил. Он звонил ей каждый вечер. Но она часто не брала трубку, ссылаясь на усталость. Он мог бы подумать, что она просто в очередной раз отгораживается, как она это часто делала. Потому что ее некому было искать. Не было родителей, которые бы забили тревогу. Не было близких друзей, кроме Майка. Не было сети, в которой бы задержалось ее исчезновение. Она была одиночкой — идеальной добычей для того, кто охотится в тишине, между праздничными днями. Кто-то, чье исчезновение не вызовет немедленного шума. Потому что шума вокруг нее никогда и не было. Только тишина. Та самая тишина, которую, как сказал Майк, он в ней любил. Та самая тишина, которая могла поглотить ее без следа. Мысль была такой леденящей и такой логичной в ее искаженном восприятии, что она села на кровати, обхватив себя руками. За окном ветер завывал, раскачивая голые ветки клена, и этот звук сливался со стуком ее сердца. И тут раздался новый звук. Точный. Четкий. Тук-тук-тук. Сердце Селены провалилось куда-то в пятки, а потом выпрыгнуло в горло. Она замерла, уставившись в темноту в сторону прихожей. Это не мог быть Майк — он только что уехал и всегда звонил, если что. Не почтальон — не время. Магазины, как она знала, были уже закрыты. Тук-тук-тук. Звук повторился, настойчивый, но не агрессивный. Она медленно, как во сне, сползла с кровати и на цыпочках подкралась к двери. Глазок был холодным на ощупь. Она зажмурилась, потом все же посмотрела. На пороге стоял незнакомец. Высокий, очень крепкого телосложения, в темной зимней куртке. Темнокожий, с короткой, почти британской стрижкой. Лицо в тени, но поза была скорее неловкой, чем угрожающей. Он оглянулся на улицу, потом снова постучал, уже чуть тише. Безумием было открывать. Она знала это. Весь город шептал о Крампусе. Но логика (такая же извращенная, как и ее страх быть идеальной жертвой) подсказывала: маньяк вряд ли будет так нагло стучать в дверь. Да и вообще, у нее не было выбора — если это что-то важное, соседи сверху не помогут. Сжав дрожащие пальцы в кулак, она щелкнула замком и приоткрыла дверь на цепочку. — Да? — ее голос прозвучал как скрип ржавой петли. Незнакомец отшатнулся на шаг, подняв обе руки в мирном жесте. При свете крыльца она разглядела его лицо: умные, внимательные глаза, смущенную улыбку. — О, простите, что побеспокоил так поздно, — его голос был низким, спокойным. — Я ваш новый сосед, снизу. Переехал вчера. Меня зовут Лукас. У меня небольшая катастрофа — я готовлю, и понял, что забыл купить соль. А все магазины, я поглядел, уже закрыты. Не найдется ли у вас щепотки, чтобы спасти ужин? Очень неловко обращаться с такой просьбой при первой же встрече. Селена смотрела на него, все еще цепляясь за дверь. Его объяснение было настолько бытовым, нормальным, что оно развеяло призрак немедленной угрозы. Он казался… обычным. Усталым после переезда. — Я… да, конечно, — выдавила она. — Подождите секунду. Она закрыла дверь, отстегнула цепочку, и, придерживая дверь ногой, потянулась к полке в прихожей, где стояла почти полная пачка соли. Протянула ее ему через щель. — Вот. Берите. Не надо возвращать. — Вы меня спасли, — он искренне улыбнулся, принимая пачку. — Спасибо огромное. Я Лукас, кстати. — Он снова назвал свое имя, как бы давая ей возможность представиться. — Селена, — тихо сказала она. — Селена. Красивое имя. Еще раз спасибо и еще раз извините за беспокойство. Если что-то понадобится вам — я тут, внизу. — Он сделал небольшой, почти старомодный кивок. — Может, зайдете как-нибудь на чашку чая? В знак благодарности за спасение ужина. Предложение было дружелюбным. Но Селена уже отступала в тень прихожей, ее инстинкты, обостренные годами одиночества и свежим страхом, кричали: «Нет. Незнакомец. Опасность». — Спасибо, но… я редко бываю дома. И очень занята, — она произнесла вежливый, заученный отказ, звучавший неестественно. — Понимаю. Ну, если передумаете — просто спуститесь. Доброй ночи, Селена. — Спокойной ночи. Она закрыла дверь, щелкнула замком, задвинула цепочку и прислонилась спиной к холодному дереву, слушая, как его шаги затихают вниз по лестнице подъезда. В квартире снова воцарилась тишина. Но теперь она была другой. Ее нарушили. Сначала словами Майка, которые пытались пробиться сквозь лед. А теперь — простой просьбой о соли от темнокожего соседа по имени Лукас. Мир, который в ее голове сузился до тюрьмы с одиноким заключенным и призраком маньяка за дверью, вдруг напомнил, что в нем все еще существуют бытовые неудобства, переезды и забытая соль. Но облегчение было недолгим. Крампус, возможно, не стучался в дверь. Но он был там, на улице. А идеальная мишень — все еще здесь, внутри, слушая, как ветер превращает обычный скрип ветвей в звук чьих-то осторожных шагов по снегу. И тиканье часов на кухне неумолимо отсчитывало время до Нового года