Тихие куранты

Утро Селены начиналось с битвы, которая была тише крика, но громче любого шума. Это была битва с зеркалом в ванной. Сегодня оно показывало ей несоразмерно широкие бедра и слишком тяжелую грудь, уродущие, на ее взгляд, всю худощавую фигуру. Она быстро отошла, надевая простую водолазку и джинсы — одежду-невидимку. Завтрак пропускался. Чувство вины за еду было знакомым спутником. Работа в «Moosehead Pub & Grill» была бесконечным циклом движений. Ее смена начиналась в полдень. Она вытирала столы липкой от вчерашнего пива тряпкой, расставляла начищенные до блеска столовые приборы, чувствуя холод стали на кончиках пальцев. Пахло моющим средством, старым деревянным полом и тоской. К двум часам зал начал заполняться. Пришли работяги с ближайшей лесопилки — шумные, пахнущие сосной и потом. Их заказы были просты: бургеры с двойной порцией картофеля фри, пиво. Селена была машиной: «Что будете заказывать?», «Желаете соус?», «Всего хорошего». Улыбка, которую она тренировала перед зеркалом, была натянутой, но клиенты, поглощенные едой и разговорами, этого не замечали. Она была частью интерьера — быстрой, незаметной, эффективной. К вечеру пришли семьи и парочки. Тут было сложнее. Видеть, как родители хвалят детей, как влюбленные переплетают пальцы над столом — это било по самому больному. Это напоминало о том, чего у нее никогда не было и, как она была убеждена, не будет. Она отворачивалась, сосредоточенно вытирая уже чистый поднос, чувствуя, как ее собственная неловкость, ее «неправильность» будто становится физически ощутимой, видимой для всех. «Они смотрят и видят уродливую толстушку в форме официантки», — шептал внутренний голос. От этого желание провалиться сквозь землю, сбежать, становилось только острее. //// И каждый вечер, ровно в десять, когда ее смена заканчивалась, у черного входа, засыпанного снегом, ждал он. Майк. Он прислонялся к своей темно-синей «Ford», скрестив руки на груди. На его лице под густыми бровями не было ни тени нетерпения. Когда она появлялась, его черные глаза зажигались тихим, согревающим светом, который, казалось, растворял ночной мороз. В этот момент Селена чувствовала странную смесь: глубокое, почти физическое облегчение (она не одна, она в безопасности) и острую, грызущую вину. Вину за то, что отнимает его время, за то, что он надеется зажить «долго и счастливо» с такой как она. — Как день? — спрашивал он, открывая перед ней дверь пассажира. В салоне всегда было тепло,уютно. — Как обычно, — отмахивалась она. Но в тишине короткой поездки до ее дома это облегчение расцветало. На эти несколько минут мир сжимался до размеров кабины пикапа, где не было зеркал, осуждающих взглядов и страшных легенд. Была только его спокойная, массивная фигура за рулем и тишина, которая на сей раз не была пугающей. Она была… защищенной. И это чувство было таким наркотическим, таким желанным, что пугало ее еще больше. Ведь рано или поздно он увидит ее настоящей — ненужной, уродливой обузой — и уйдет. Как все. // Дома битва повторялась. Ужин (яблоко и йогурт, съеденные с чувством стыда), быстрый душ, где она старалась не смотреть на свое тело, и, наконец, кровать. Она лежала в темноте, слушая, как старый дом поскрипывает на морозе. Мысли метались между теплым светом в глазах Майка и леденящей пустотой школьного актового зала. Она была натянутой струной, готовой лопнуть от любого звука. И звук нашелся. Не с двери. Тук-тук-тук. Тук. Четко, настойчиво. В окно. Весь страх, все паранойя последних дней сжались в ледяной шар в груди. Это было не похоже на случайный удар веткой. Это был стук. Осмысленный. Маньяк не стучался в дверь — он нашел другой путь. Логика, разум испарились. Ею управлял чистейший, животный ужас. Не думая, не рассуждая, она сорвалась с кровати. На ней была лишь тонкая пижамная сорочка, но холод она не чувствовала. Адреналин гнал ее вперед. Босиком, по холодному полу, она выскочила из квартиры, захлопнула дверь и, не помня себя, нажала кнопку вызова лифта. Ей нужно было вниз, к людям, к свету, подальше от этого стука в ее темное окно. //// Лифт, скрежеща, спустился на первый этаж. Двери разъехались. И в свете тусклой лампочки в холле она увидела его. Лукас. Он был в тренировочных штанах и футболке, с мусорным пакетом в руке, явно собираясь выйти к контейнерам. Увидев ее, он замер. Его взгляд скользнул по ее бледному, искаженному ужасом лицу, по тонкой сорочке, по босым ногам на холодном кафеле. В его глазах не было ни насмешки, ни непристойного интереса. Только удивление, а затем — мгновенная тревога. — Селена? Господи Иисуси… что случилось? Ты в порядке? И тут ее накрыло второй волной. Страх отступил на секунду, и его место с грохотом заняло другое — стыд. Жгучий, всепоглощающий. Она стояла перед практически незнакомым мужчиной полуголая, в самом уязвимом виде, с растрепанными волосами и безумием в глазах. «Он видит. Он видит все твое уродство, твою истеричность, твой жир, твою глупость. Он видит отвратительную, жалкую проблему», — завопило внутри. Она замерла, разрываясь между двумя безднами: одной — снаружи, где в темноте мог скрываться Крампус, и другой — внутри, где жило убеждение, что она недостойна даже взгляда без отвращения. Она не могла сделать ни шага назад, к своему страшному окну. Но и не могла вынести мысли оставаться здесь, под этим внимательным, изучающим взглядом. — Я… — ее голос сорвался. Она обхватила себя руками, пытаясь хоть как-то прикрыться, сделать себя меньше, незаметнее. — В мое окно… стучали. Лукас мгновенно отбросил мусорный пакет. Все его внимание теперь было сосредоточено на ней. Он не подошел ближе, понимая, что она и так на грани. — Стучали? В окно? На втором этаже? — Он бросил взгляд на лестничную клетку, его лицо стало серьезным, собранным. — Ты оставайся здесь. Не двигайся. Я схожу, проверю. Но прежде чем он сделал шаг, снаружи, со стороны дворового фасада, донесся громкий, пронзительный, совсем нечеловеческий крик. А следом — отчаянный шум крыльев о стекло. Лукас замер, прислушался, и вдруг его напряженное выражение сменилось пониманием, а потом — легкой, смущенной улыбкой. — Ох, — выдохнул он. — Похоже, у нас кризис с пернатым соседом. Подожди секунду. Он вышел через главную дверь в сени, и через минуту вернулся. Теперь его улыбка была теплой и немного виноватой. — Это была канадская сойка. Большая, синяя, очень шумная и, кажется, совершенно сбитая с толку. Наверное, отстала от стаи или решила, что твой подоконник — идеальное теплое место для ночевки. Они иногда так делают в морозы, бьются в стекло, думая, что это проход. Сойка. Птица. Не Крампус. Стыд накрыл ее с новой, уже просто невыносимой силой. Она стояла перед этим спокойным, собранным мужчиной, дрожа от холода и унижения, из-за птицы. Из-за дурацкой, голубой птицы. — Мне… мне так стыдно, — прошептала она, чувствуя, как по щекам катятся предательские, горячие слезы. — Я подумала… — Не извиняйся, — мягко, но твердо прервал он. Его голос был как успокоительное. — В такое время, с этими слухами… любой бы испугался. Но теперь ты знаешь — если что, я тут, внизу. И я разбираюсь не только в забытой соли, но и в заблудившихся сойках. Пойдем, я провожу тебя обратно. Или… может, все-таки зайдешь на минуту? Чайку? Чтобы отойти от шока. А то ты дрожишь. Он снова предложил. И снова Селена, раздавленная грузом собственной нелепости и страха, покачала головой. Все, чего она хотела сейчас, — это исчезнуть. — Нет. Спасибо. Я… я просто пойду. Не дожидаясь ответа, она повернулась и почти побежала к лестнице, стремясь скорее скрыться в своей берлоге, оставить этот позорный момент позади. Но пока она поднималась, в голове, поверх гула собственного смущения, звучал его спокойный голос: «Любой бы испугался». Он не назвал ее истеричкой. Не посмотрел с отвращением. Он предложил чай. Это была маленькая, трещинка в стене ее ожиданий. И эта трещинка, вместе с памятью о теплом свете в глазах Майка, казалось, на секунду отогнала не только страх перед сойкой, но и тень пустого актового зала. Но ненадолго. Потому что в мире за стенами этого дома все еще бродил Крампус, а часы все так же тикали, отсчитывая дни до конца декабря.