Тихие куранты

На третий день после появления прозвища «Крампус» страх в Ривертоне перестал быть абстрактным. Его след нашли. На пустыре за заброшенным цехом по розливу, где летом рос лопух в человеческий рост, а зимой лежала лишь утрамбованная ветрами снежная равнина. Селена узнала об этом из криков заголовков на телефоне коллеги и из обрывков разговоров за столиками в «Moosehead Pub». Голоса были приглушенными, взволнованными. «Нашли… за цехом… девушку…». Сердце начало биться с отвратительной, тяжелой частотой. Она механически протирала стол, стараясь не вслушиваться, но каждое слово впивалось в сознание как заноза. После смены, когда она вышла на холод, ее ждал не только Майк у своего пикапа. На парковке собралась кучка людей, они смотрели в сторону перекрытой полицейской лентой улицы. На ветру трепыхался ярко-желтый пластик — предупреждение, граница между обычной жизнью и местом ужаса. — Слышала, Селена? — голос миссис Гаррет, пожилой учительницы на пенсии, прозвучал прямо у нее за спиной. Женщина была бледна. — Твою бывшую одноклассницу. Мелиссу Кларк. Мир накренился. Звук отдаленного сирена, казалось, вырос до оглушительного рева. Мелисса. Веселая, громкая, с рыжими веснушками и смехом, который разносился по школьному коридору. Она сидела за партой через ряд от Селены в десятом классе по биологии. Никогда не дразнила, иногда даже улыбалась. У нее была семья, младший брат, собака. — Что… как… — Селена не смогла выговорить. — Говорят, он… Крампус… оставил свой знак, — прошептала миссис Гаррет, крепче закутываясь в шаль. Ее глаза были полы ужаса, но в них горел и какой-то жуткий, постыдный интерес. — Смайлик с шапкой Санты. На снегу. Рядом с ней. Нарисовали его… ну… ее же кровью, наверное. Полиция ничего не говорит, но водитель скорой, Боб, слышал, как один офицер сказал… «Опять этот ухмыляющийся дерьмовый снеговик». Селена почувствовала, как ее тошнит. Она представила это с кристальной, мучительной ясностью: белый снег, темное пятно, и эта насмешливая, праздничная рожа, нарисованная кровью Мелиссы. Жизнь, смех, веснушки — все сведенное к жуткому пиктограмме в шапке Санты. И тишина после. Вечная тишина, в которой не услышишь больше ни крика, ни смеха. Страх, который был раньше диффузным, теперь сгустился, стал личным, знакомым. Он заполнил каждый уголок ее сознания, ледяной и тяжелый, как свинец. Но поверх этого страха, как ядовитая пленка, всплыла ее старая, верная ненависть к себе. «Почему она? Почему не я? Я же идеальная мишень. Я никчемная. Меня бы и не искали. Это должно было случиться со мной, а не с ней, у которой была жизнь». Эта мысль была настолько уродливой, настолько чудовищной, что она не могла вымолвить ни слова. Она сглотнула комок в горлу, ощущая себя не только напуганной, но и грязной, недостойной даже скорби. Майк, увидев ее лицо, не стал спрашивать. Он молча открыл дверь, усадил ее, накрыл своим плотным рабочим пледом, который всегда валялся на заднем сиденье. Он вел машину не в сторону ее дома. — Куда? — тихо спросила она. — Ко мне. Ты не будешь одна сегодня. Она не стала возражать. Мысль о своей пустой, скрипящей на ветру квартире, о том темном окне, где стучалась сойка, вызывала теперь животный ужас. Труп Мелиссы был найден в двадцати минутах ходьбы от ее дома. Квартира Майка пахла кожей, кофе и мужским одиночеством — просторная, немного неухоженная, но уютная. Он включил свет, задвинул тяжелые шторы. — Садись, — сказал он. — Я что-нибудь приготовлю. Он сварил спагетти с густым мясным соусом. Аромат такой аппетитный, вызывал у Селены тошноту. Ее тело, ее желудок сжались в тугой, болезненный узел. Сесть за стол и есть, когда Мелисса… Когда она лежит на холодной земле… Это казалось кощунством. И еще глубже сидело другое: если она позволит себе эту еду, этот комфорт, то предаст и Мелиссу, и самое себя — свою «испорченность», свою «жадность». — Я не могу, — сказала она, отодвигая тарелку. Ее голос звучал хрипло. — Прости. Майк смотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. Он видел не просто шок, а что-то более глубокое — саморазрушительное отступление вглубь себя. Он не стал настаивать. Просто убрал тарелку. — Хорошо. Пойдем, покажу, где ты поспишь. Он провел ее в свою спальню. Большая кровать, простыни в темно-синюю клетку, на тумбочке — книга по устройству двигателей. Все было очень «его». Безопасно. — Ванная напротив. Полотенца чистые. — Он сделал шаг к выходу. — Майк… — голос Селены дрогнул. Она стояла посреди его комнаты, чувствуя себя потерянным, испуганным ребенком. Страх одиночества в эту ночь перевешивал даже ее стыд. — Не уходи. Пока… пока я в душе. Просто посиди тут, за дверью. Пожалуйста. Он кивнул, без лишних слов. — Конечно. Она закрылась в ванной. Шум воды должен был заглушить мысли, смыть этот день, этот ужас, это липкое чувство собственной неполноценности и вины. Но под струями горячей воды что-то в ней надломилось. Она увидела в зеркале, запотевшем от пара, не просто отражение, а врага. Эту плоть, которая делала ее видимой, уязвимой, неправильной. Эту плоть, которую, как ей казалось, она должна контролировать, чтобы заслужить право на безопасность, на любовь, на жизнь. Она схватила жесткую мочалку и с остервенением, граничащим с исступлением, начала тереть кожу. Плечи, грудь, живот, бедра. «Смой. Сотри. Сделай меньше. Исчезни. Будь невидимой, и тогда он тебя не найдет. Будь совершенной, и тогда ты заслужишь быть здесь, в безопасности, а не как Мелисса». Кожа быстро закраснела, потом побелела от давления, начала болеть, но она не останавливалась. Слезы текли по ее лицу, смешиваясь с водой, тихие рыдания душили горло. Это был не плач о Мелиссе. Это был вопль отчаяния всей ее жизни, вырвавшийся наружу в этом саморазрушительном ритуале. Шум воды не смог заглушить этот сдавленный, разбитый звук. Дверь распахнулась. Майк, не дожидаясь разрешения, ворвался внутрь. Пар рассеялся на мгновение, и он увидел. Увидел не просто худое тело. Он увидел истязание. Каждое ребро, выпирающее под красной от трения кожей. Ключицы, острые, как лезвия. Впалый живот, контуры тазовых костей. Это было тело, доведенное до грани истощения мучительным внутренним голосом. И она все терла и терла, пытаясь стереть и последние следы плоти. — Селена! Нет! — Его голос был грубым от ужаса. В два шага он преодолел расстояние, вырвал из ее сведенных судорогой пальцев мочалку и швырнул ее в угол. Затем, не думая, обнял ее. Крепко, но осторожно, стараясь не причинить боли ее воспаленной коже. Он прижал ее мокрую голову к своей груди, гладил ее по спине, чувствуя под ладонью каждый позвонок, каждую косточку. И его охватила такая волна бессильной боли, такой щемящей, пронзительной жалости и любви, что дыхание перехватило. Он понимал теперь все. Не просто стыд или неуверенность, а настоящую пытку. Каждый день. Ее войну с собственным отражением, которая оставляла на теле такие же шрамы, как мог бы оставить нож. Горячая слеза выкатилась из его глаза, скатилась по щеке и упала ей на плечо, смешавшись с водой и ее слезами. Она почувствовала этот горячий след и замерла. Медленно, как в трансе, подняла голову. Ее карие глаза, огромные и полые от страдания, встретились с его черными, блестящими от влаги. В его взгляде не было осуждения. Не было страха или отвращения. Там была бесконечная боль за нее. И та самая, непоколебимая преданность, которая ждала годами. И он не сдержался. Больше не мог. Он наклонился и поцеловал ее. Это был не нежный, вопрошающий поцелуй. Это был поцелуй-спасение, поцелуй-отчаяние. Глубокий, влажный, соленый от их общих слез. Он целовал ее так, будто пытался вдохнуть в нее жизнь, вытянуть яд, передать через прикосновение губ всю свою силу, всю свою веру. Как будто в сказке один лишь истинный поцелуй мог развеять чары, исцелить раны, прогнать монстров — и внешних, и тех, что жили у нее в голове. Он целовал ее, держа за измученные плечи, и в этом поцелуе была мольба, и обещание, и страх потерять ее, и яростная решимость этого не допустить. Губы Майка говорили то, что он не мог выразить словами: «Ты здесь, ты жива, ты моя, и я никому не позволю тебя забрать — ни ему, ни тебе самой». Поцелуй был дыханием, спасательным кругом, который он в отчаянии протягивал тонущей. Когда он наконец оторвался, чтобы вдохнуть воздух, его лоб прижался к ее мокрым волосам. Она не отстранилась. Ее тело, еще минуту назад напряженное в судороге самобичевания, теперь обмякло в его объятиях, дрожа мелкой, непроизвольной дрожью — от холода, шока и катарсиса. — теперь я тут, — прошептал он хрипло. — я, тут.С тобой. Он выключил воду, окутал ее большим банным полотенцем, мягким и ворсистым. Он действовал с сосредоточенной, почти ритуальной осторожностью, как будто она была сделана из тончайшего фарфора, на котором уже появились трещины. Сам он был мокрый от пара и брызг, но, казалось, не замечал этого. Не спрашивая, он взял ее на руки. Она была до ужаса легкой, как будто под полотенцем скрывались лишь кости да бесконечная боль. Он перенес ее через коридор в спальню и бережно уложил на свою кровать, на грубоватые простыни в клетку. Он поправил подушку под ее головой, укрыл ее толстым, тяжелым одеялом, заботливо подоткнув края, словно пряча от всего мира. — Спи, — сказал он, проводя ладонью по ее влажным волосам. — Ты в безопасности. Я здесь. Она смотрела на него огромными глазами, в которых бушевало море усталости, стыда и глухой, чужой благодарности. Она не могла говорить. Моргнула медленно, раз, другой, словно соглашаясь. Майк не лег рядом. Он не хотел пугать ее или нарушать хрупкие границы, которые только что чудом не рухнули. Вместо этого он опустился на пол рядом с кроватью. Спиной к матрасу, так чтобы его плечо касалось края. Он снял мокрый свитер, остался в простой футболке, которая быстро высохнет. Потом откинул голову назад, чтобы его затылок лежал на матрасе рядом с ее бедром, чувствуя через ткань одеяла слабое тепло ее тела. Его рука нашла ее руку под одеялом. Он не сжимал ее, просто накрыл своей широкой, шершавой ладонью — живое, теплое подтверждение своего присутствия. — Я не уйду, — тихо повторил он в полутьму комнаты, уже больше для самого себя. Он слышал, как ее дыхание постепенно выравнивается, становится глубже, тяжелее, отдаваясь усталостью. Напряжение медленно покидало ее пальцы под его ладонью. Он не шевелился, боясь нарушить этот хрупкий покой. Его собственная спина заныла от неудобной позы, а холод от пола просачивался сквозь ткань штанов. Но это было ничто. Ничто по сравнению с тем, что он только что увидел. Картина ее израненной кожи и выпирающих костей стояла перед ним с жуткой четкостью, и каждый раз, когда он закрывал глаза, она возвращалась, заставляя сжиматься сердце. Он сидел на страже, как страж у ворот ее кошмара. Внешнего — с ухмыляющимся Крампусом на улицах. И внутреннего — с беспощадным голосом в ее голове. Он не знал, как сражаться ни с одним из них, но он мог быть здесь. Просто быть. Якорем в ее бушующем море. Постепенно его собственное дыхание синхронизировалось с ее ровным, спящим ритмом. Усталость и эмоциональное опустошение взяли свое. Голова его стала тяжелой, веки слипаться. Последнее, что он ощутил, прежде чем сознание погрузилось в темноту, — это легкое движение ее пальца под его ладонью, будто во сне она искала подтверждения, что он все еще здесь. Так он и проспал до утра — сидя на полу, склонив голову на край кровати, держа ее за руку. Немая, неудобная, абсолютная преграда между ней и всем миром, который хотел ее сломать. Его спина затекла, шея заныла, но когда первые лучи зимнего солнца пробились сквозь щель в шторах и упали на ее спокойное, наконец-то по  настоящему спящее лицо, он понял, что не променял бы эту боль ни на что.