Тихие куранты

Следующее утро было молчаливым и неловким. Селена проснулась в чужой кровати, в запахе Майка, с смутным, но жгучим воспоминанием о вчерашнем: о поцелуе, о слезах, о ее сломанном отражении в ванной. Майк уже был на кухне, гремел сковородками, делая вид, что занят омлетом, который она вряд ли коснется. Они пили кофе, избегая глаз. Слишком много было сказано без слов, и теперь любая фраза могла разрушить этот хрупкий, новый баланс. — Отвезу на работу, — сказал он просто, и она кивнула. У «Moosehead Pub & Grill» он, как обычно, притормозил. — Вечером встречу, — бросил он уже через открытое окно, и снова в его тоне не было вопроса, только констатация факта. Она снова кивнула, и он уехал. В пабе этот день был странно пустым. Может, слухи о Крампусе и находке у цеха заставили людей сидеть по домам. Может, просто был мертвый сезон. Селена вытирала уже сияющие столы, переставляла бесполезно чистые соусницы и чувствовала, как тишина в зале давит на виски. Эта тишина была и внутри нее — густая, как вата, заглушающая все, кроме фонового гула тревоги и стыда. Дверь открылась с легким звонком колокольчика. Вошел Лукас. Он выглядел менее уставшим, чем в их прошлые встречи, в темной водолазке, подчеркивавшей его крепкое телосложение. Увидев почти пустой зал и ее за стойкой, он улыбнулся — открыто, без тени вчерашней неловкости. — Добрый день. Кажется, я поймал редкий момент затишья, — сказал он, подходя. — Да, — ответила Селена, автоматически поправляя салфетницу. — Что будете заказывать? — Капучино и, наверное, кусок того яблочного пирога. И… если вы не очень заняты, может, присоединитесь? Клиентов, кажется, нет, а я как раз хотел извиниться за вчерашнюю панику с сойкой. Напугал вас. Он говорил легко, непринужденно, и в его тоне не было ни капли снисхождения или жалости. Просто дружелюбие. Селена колебалась, оглянулась на пустой зал. Владелец, Эл, сидел в подсобке и смотрел хоккей. Правил не нарушала. — Ненадолго, — тихо согласилась она, наливая себе стакан воды и выходя из-за стойки. Она села напротив него, сохраняя дистанцию, готовая в любой момент вскочить по делам. Лукас пытался. Он рассказывал забавные истории о своем переезде — как грузчики чуть не уронили его коллекцию джазовых пластинок, как он два часа искал в коробках чайник. Он спрашивал о городке. Но ее ответы были односложными: «Да», «Нет», «Не знаю». Ее взгляд скользил мимо него, к окну, к часам. Она была здесь телом, но умом — в вчерашней ванной, в поцелуе Майка, в воображаемой картине на снегу у цеха. Смешок, который она пыталась изобразить на одну из его историй, прозвучал фальшиво и горько. Лукас отпил капучино, наблюдая за ней. Он видел не просто застенчивость. Он видел глубокую, замороженную тревогу. И тогда он сменил тактику. Перестал пытаться развлекать. Вместо этого он начал говорить о простых, тихих вещах. О том, как звук дождя отличается на жестяной и черепичной крыше. О запахе старой бумаги в библиотеках. О том, как зимой в городе особенно ярко пахнет дымом из труб — не загрязнением, а чем-то домашним. И неожиданно, на слове «домашний», Селена отозвалась. Не сразу. Она смотрела в свою воду. — У нас в детстве… — голос ее был тихим, как шелест, — в старом доме была печь. Не для красоты, а чтобы топить. И когда мама… когда у нее не было настроения , она не топила. И тогда запах дыма из других труб был как укор. Как напоминание, что где-то есть тепло. А у нас — нет. Она сказала это и тут же сжалась внутри, ожидая неловкости, вопросов. Но Лукас просто кивнул, как будто она сказала что-то важное и само собой разумеющееся. — Запахи — самые сильные воспоминания  для памяти. И для тоски тоже. И в этот момент, глядя на его спокойное, внимательное лицо, ей на секунду стало легче. Не смешно. Не весело. Но… понятно. Будто часть тяжести, которую она носила в тишине, нашла слабый отзвук в другом человеке. Они заговорили еще немного — о книгах, о музыке. Не оживленно, но без той ледяной паузы, что была между ними раньше. Она даже забыла посмотреть на часы. Очнулась она от резкого звука хлопающей двецы подсобки. Эл, владелец, выходил, надевая куртку. — Селена, пора закрываться .Все чисто? Касса? Она вздрогнула, вскочила. Боже, как поздно! — Сейчас, Эл, пять минут! Она помчалась считать выручку, сгребать последние стаканы, запирать холодильник. Действовала на автомате, но внутри все кричало: Майк ждет. Он волнуется. Когда она, запыхавшаяся, выскочила в служебный коридор за своей курткой, там уже ждал Лукас. — Прости, что задержал, — сказал он. — Вижу, ты спешишь. Может, я тебя подброшу? Все равно в одном доме живем. Идея была логичной. Удобной. И от этого она испугалась еще больше. — Нет! — вырвалось у нее резче, чем она планировала. Она увидела, как в его глазах мелькнуло легкое удивление. — То есть… спасибо. Но меня… меня уже встречают. Друг. Он ждет на улице. Она произнесла это, глядя мимо него, и ей стало стыдно. Стыдно за свою резкость, за эту сложную паутину обязательств и страхов, в которой он был невольным посторонним. Но мысль о том, чтобы поехать с Лукасом, показалась ей предательством. Предательством по отношению к Майку, который провел ночь на полу, держа ее за руку. И — странным образом — предательством по отношению к самой себе, к этому хрупкому, новому ощущению безопасности, которое было связано только с Майком. Лукас смотрел на нее секунду, и она увидела, как понимание медленно гасит в его глазах надежду. Он не настаивал. Просто мягко улыбнулся, и в этой улыбке была легкая, принимающая грусть. — Конечно. Ясно. Не буду мешать. Тогда… до встречи в подъезде. Доброй ночи, Селена. — Спокойной ночи, Лукас. Она кивнула и почти выбежала на парковку, где фары пикапа Майка уже слепили в вечерних сумерках. Она вскочила в салон, захлопнув дверь с таким чувством, будто вернулась в крепость после рискованной вылазки. А Лукас вышел следом, наблюдая, как пикап скрывается в темноте. Он постоял немного на морозе, глядя на пустую дорогу. Он видел не просто отказ. Он видел стены, бастионы, и тень другого человека, уже занявшего позицию у ворот. Он вздохнул, пар от его дыхания растворился в холодном воздухе. «Ну что ж, — подумал он про себя. — Поражение. Но не окончательное. В этой истории явно не хватает хорошего саундтрека и… времени. Но я так просто не отступлю». Он повернулся и пошел к своей машине, оставив пустую парковку  Крампус. Холод был его союзником. Он не просто переносил его — он чувствовал его кожей, вдыхал легкими, как некий эликсир, обостряющий все чувства. Зима очищала мир, стирала краски, оставляя лишь черное, белое и оттенки хрупкого синего в сумерках. И в этой стерильной, прекрасной пустоте так ярко горели огоньки человеческих жизней. Слишком ярко. Назойливо. Их нужно было аккуратно погасить, одну за другой, пока не наступит тишина. Истинная, зимняя тишина. До боя курантов. Он бродил по улицам Ривертона, не скрываясь, но и не привлекая внимания. Просто еще одна темная фигура в зимней куртке, спешащая по делам. Его глаза, скрытые глубоко в капюшоне, сканировали не лица, а паттерны. Узоры одиночества. Шлейф покинутости, который тянулся за некоторыми, как шлейф пара на морозе. Он искал тех, чья связь с миром была тонкой, как лед на луже. Чье исчезновение создаст не крик, а лишь короткий, недоуменный всплеск, который быстро уляжется. Он отверг молодую мать, выходящую из поликлиники с ребенком — слишком много связей. Отверг пожилого рыбака, ковыляющего к своей будке на замерзшем озере — его бы сразу хватились соседи-старики. Нужна была золотая середина. Не полный изгой, а кто-то на периферии. Тот, кто светится ярко, но в одиночестве. И тогда он увидел ее. В витрине театральной студии «Гармония». Она развешила афиши своего нового, камерного спектакля «Зимняя сказка». Лора Эванс. Местная знаменитость в узких кругах. Актриса, чей талант был чуть больше, чем мог вместить этот провинциальный городок. Она была в своем мире: красивая, увлеченная, жестикулирующая перед невидимым собеседником, повторяя строки. Свечение было вокруг нее — амбиции, страсть к искусству. Но он видел и другое. Поздний вечер. Пустая улица. Ни мужа, который бы помог с афишами, ни друзей, которые бы зашли «на огонек». Только она и ее тень в свете витрины. Яркая, одинокая свеча на ветру. Идеально. Он проследил за ней, когда она закончила и пошла домой. Она жила в старом, но уютном двухэтажном доме на окраине, вдали от основных магистралей. Дорога шла через маленький сквер с голыми, скрюченными деревьями. Он знал это место. Там было тихо. Его пальцы в кармане перчаток сжали рукоять ножа. Не спеша. Охота только начинается. Нужно изучить расписание, привычки, найти идеальный момент между репетицией и сном. Он чувствовал приятное, холодное возбуждение. Она станет его зимней сказкой. Его последним актом перед тем, как часы пробьют двенадцать и охота закончится. Он позволил себе редкую, невидимую миру улыбку. Скоро он подарит ей свою визитную карточку. Ухмыляющийся смайлик в шапке Санты. Его подпись. Его праздничное поздравление этому жалкому, шумному миру. Участок. Расследование. В участке Королевской канадской конной полиции (RCMP) в Ривертоне воздух был густым от кофе, перегара от бессонных ночей и подавленной ярости. На доске — фотография Мелиссы Кларк, улыбающейся на выпускном, и несколько жутких, сделанных с дальнего расстояния, снимков места преступления: темное пятно на снегу, силуэт, очерченный мелом, и, крупным планом — четкий, издевательский след. Смайлик с треугольной шапкой Санты, нарисованный чем-то темным, почти черным на белом фоне. Кровь, замерзшая за ночь. Сержант Десмонд, грузный мужчина с лицом, изборожденным морщинами и усталостью, ходил перед доской, как раненый медведь. — Повторяю для всех, кто вчера спал! — его голос был хриплым. — Саскачеван, прошлый декабрь. Манитоба, январь прошлого года. Теперь — мы. Один и тот же почерк. Один и тот же… бредовый символ. Он не мародер, не насильник в привычном смысле. Он — миссионер. Он приносит свое «веселое» послание. — Но профиль, сержант? — спросила констебль Амита, молодая, но с острым взглядом. — Жертвы разные. Мелисса — студентка колледжа, работала в кафе. В Саскачеване — учительница музыки сорока с лишним. В Манитобе — пенсионерка, бывший библиотекарь. Ни связь, ни тип. — Связь — зима и одиночество в момент похищения, — отозвался старший констебл Форд, тыча пальцем в фотографии. — Учительница задержалась после репетиции хора. Библиотекарь пошла выгуливать собаку поздно вечером. Мелисса… — он тяжело вздохнул, — поссорилась с парнем, ушла из бара пешком одна. Он выискивает моменты уязвимости. Когда человек отрезан от стаи. — Значит, он наблюдателен, — заключила Амита. — Он следит. Идет за ними, выжидает момент. Это требует времени, терпения. Он организован. Не импульсивен. — А что с этим? — молодой стажер указал на увеличенное фото следа. — Почему смайлик? Почему шапка Санты? Почему только до Нового года? Это какой-то ритуал? Психиатр что говорит? Десмонд фыркнул. — Психиатр говорит, что у нас на руках религиозный маньяк с сезонным аффективным расстройством наоборот, помешанный на символике зимних праздников, возможно, с травмой, связанной с этим периодом. Или просто умный ублюдок, который использует символизм, чтобы сбить нас с толку и создать легенду. Крампус. — Сержант с ненавистью выплюнул это слово. — Город уже дал ему имя. Это дает ему силу. Он становится… сказкой. А сказкам не нужен мотив. Им нужен сюжет. В комнате повисло тяжелое молчание. Все смотрели на ухмыляющуюся рожу на фотографии. — Внешность? — тихо спросил кто-то. — Со слов нескольких свидетелей в Манитобе и Саскачеване, которые видели «подозрительного мужчину» в районе преступления в предыдущие дни, — Форд зачитал с планшета. — Роста выше среднего. Широкие плечи. Одежда темная, мешковатая, скрывающая фигуру. Лицо никогда не видели. Движения спокойные, несуетливые. Один добавил: «Шел, как тень. Будто не замечал холода». Вот и все. — Тень, — пробормотал Десмонд. — Охотится на тени. И оставляет после себя эту… пасхальную открытку с того света. Увеличьте патрули в вечернее время. Особенно в районах, где много одиноких людей, студентов, пожилых. И чтобы все бары, кафе, любые заведения опрашивали клиентов, которые приходят одни. Он может быть среди них. Он может наблюдать, сидя за чашкой кофе, и выбирать следующую. Он снова посмотрел на доску. На улыбающееся лицо Мелиссы и на ухмыляющийся смайлик рядом. Гонка со временем продолжалась. А где-то там, в холодных сумерках, тень по имени Крампус уже высматривала свою следующую зимнюю сказку. И ее главной героиней, по несчастливому стечению обстоятельств, готовилась стать Лора Эванс, актриса, репетировавшая свою «Зимнюю сказку» в полном неведении о том, что для нее уже пишут совсем другой, жуткий финал.