Тихие куранты

Это была не ночь, а огромная, глухая комната, где время остановилось. В памяти Селены не осталось звуков с тех похорон — только картинки, выжженные кислотой горя. Ей было четырнадцать. Возраст, когда мир должен раскрываться, а не сжиматься в тугой, болезненный комок в груди. Отец. Он не был идеальным. Тихий, уставший человек, пахнувший древесиной и сантехникой.Который мог накричать от этой усталости,но в его криках была причина.Он был присутствием. Той гулкой, молчаливой гарантией, что дом — это место, а не просто коробка со стенами. Умер мгновенно — аневризма. Ни боли, ни последних слов. Просто не вернулся с работы. Похороны. День был серым и влажным, небо висело так низко, что казалось, вот-вот придавит землю вместе с гробом. Селена стояла у свежей ямы, одетая в чужое, колючее черное платье, которое слишком сильно топорщилось на ее худеньких плечах. Она не плакала. Слезы казались ей слишком незначительными, слишком жидкими для той вязкой, чугунной тяжести, что заполнила ее изнутри. Она смотрела на глянцевую крышку гроба и думала о том, что там, внутри, лежит не отец. Отец — это тепло ладони на голове, это звук его шагов в прихожей в шесть вечера. Это было частью твоего детства , а в яму опускали объект. Странный, деревянный, навсегда закрытый объект, который уносил с собой весь кислород из мира. «Ты остаешься ребенком до тех пор ,пока у тебя есть папа». Рядом с ней, пошатываясь, стояла мать. От нее пахло «чем-то для храбрости» — дешевым коньяком, заедаемым мятной жвачкой. Ее рыдания были громкими, театральными, и все соседи смотрели не на гроб, а на нее, с жалостью и брезгливостью. Селена чувствовала на себе эти взгляды — взгляды на дочь пьяной истерички. Она вжала голову в плечи, желая исчезнуть, провалиться вслед за тем деревянным ящиком. Полный людей, которых она не знала. Тарелки с бутербродами, которые она не могла взять в руки. И тихий, но отчетливый щелчок в ее душе — замок захлопнулся. Детство закончилось. Теперь она была взрослой. В четырнадцать.Надежда,что папа станет к ней теплее исчезла навсегда. После. Мать забила. Словно смерть мужа выбила из нее последнюю опору. Она или молча смотрела в стену, или была вне дома, а когда возвращалась — была пьяной. Деньги отца быстро кончились. В пятнадцать Селена устроилась мытьем полов в том самом «Moosehead». Ее первые деньги уходили не на одежду или косметику, а на счета за свет, на еду, которую мать часто просаживала. Она научилась прятать купюры в старую книгу, под обоями, но мать, движимая алкогольным радаром, находила их. Тогда начинались скандалы. Голос матери, хриплый и острый, как битое стекло: «Кому ты копишь, уродина? На пластику своей уродливой морды? Все равно никто не посмотрит! Ты мне жизнь сгубила, а теперь и деньги жалеешь?» И Селена… любила ее. Это была извращенная, больная любовь, но она была. Она укладывала пьяную, невменяемую женщину спать, раздевая ее, убирая блевотину с полу, с ее волос. Она мыла полы после того, как мать не добегала до туалета. Она смотрела на это опухшее, постаревшее лицо и видела в нем следы той женщины, которая когда-то, очень давно, могла испечь печенье. Ее убежищем стало крыльцо их старого дома. Особенно ночами. Там, в колючем холодке канадской ночи, она позволяла себе плакать. Тихо, беззвучно, чтобы не разбудить мать. И там, почти всегда, появлялся он. Майк. Он жил через два дома. Он не говорил ничего. Просто садился рядом, на холодную ступеньку, и брал ее ледяную руку в свою теплую, уже тогда сильную, трудовую ладонь. И держал. Пока ее дрожь не утихала. — Скоро все будет по-другому, — шептал он иногда в темноту, глядя не на нее, а на звезды, как будто давая клятву небу. — Я тебя вывезу отсюда. В большой город. Буду много зарабатывать. И у тебя будет все. Для нее он был не просто другом. Он был свидетелем. Единственным человеком во Вселенной, который видел самое дно ее жизни и не отворачивался. Ни один посторонний не стал бы терпеть рядом с собой того, кто не показывает свою ценность. А она своей ценности не знала вовсе. Она любила Майка. Любила той первой, глубокой, неистребимой любовью, которая смешана с благодарностью, зависимостью и страхом. И потому хотела для него счастья. Настоящего. Такого, которое она, с ее сломанной душой, пустым холодильником и призраком пьяной матери, наверняка не сможет дать. Семнадцать.  Похороны матери.  Она умерла не героически. Ее нашли в грязной луже у ларька с дешевым вином. Передозировка, смешанная с алкоголем. На этот раз Селена плакала. Но это были слезы не горя, а освобождения. Жгучего, горького, чудовищного облегчения. Больше не надо будет прятать деньги. Больше не придется краснеть, когда мать, полуголая и грязная, валяется на газоне перед соседями. Не надо будет отмывать дом от ее существования. Когда гроб опускали, Селена почувствовала не пустоту, а тишину. Впервые за три года — тишину в собственной голове, не нарушаемую ожиданием очередного скандала. И когда пастор произнес: «Обрела покой», а в ее сердце эхом отозвалось: «И я обрела», — с ней случилась истерика. От ужаса перед самой собой. Она вскочила с места и побежала. Прочь из церкви, прочь от жалостливых взглядов. Она бежала, пока не уперлась в двери публичной библиотеки — места, где когда-то скрывалась от дома. Спрятавшись в дальнем углу между стеллажами с древней историей, она разрешила себе выплакать все: и горечь утраты, и стыд за облегчение, и страх перед будущим. Государство, узнав, что ей скоро восемнадцать, но сейчас она сирота, предоставило ей малосемейку в том же Ривертоне — ту самую, где она жила сейчас. Старый дом она выставила на продажу. Он стоял, пустой и проклятый, месяцами, никому не нужный, как и все, что было связано с ее прошлым. Выпускной.  Последняя точка в том аду.  Она надела простое платье, не участвовала в голосовании на королеву бала (ею стала сияющая Мелисса Кларк). Она хотела просто пережить этот вечер. Но Майк нашел ее. Он подошел, в неудобном костюме, который сидел на его широких плечах как доспехи. — Танцуем, — заявил он, а не спросил. — Нет, я не могу… — Можешь. Он взял ее за руку и вывел на площадку. И под дурацкую медленную песню они просто покачивались. Он держал ее так бережно, как будто она была хрустальной, но при этом так крепко, словно боялся, что ее унесет ветром. Потом он шепнул: «Пошли отсюда. Тут слишком шумно». Они вышли на школьный двор.  Он подвел ее к скамейке у входа и, к ее изумлению, полез в мусорный бак. — Майк, что ты делаешь?! — она фыркнула сквозь напряжение. — Добываю твой приз, — с торжествующим видом ответил он, вытаскивая… чистую, аккуратную картонную коробку. Он протянул ее ей. — Открывай. Она открыла. Внутри, на черном бархате, лежала тиара. Неброская, элегантная, с мелкими искрами стразов. — Майк… это… — Королевой должна была быть ты, — сказал он просто, без пафоса. — Все они — глупые щенки. Они не знают, что такое настоящая сила. А ты… ты самая сильная, кого я знаю. Он взял тиару и, с непривычной нежностью, водрузил ей на темные волосы. В этот момент что-то в ней надломилось, но не больно, а наоборот. Это было как вдох после долгого удушья. Она бросилась ему в объятия и разрыдалась, прижимаясь лицом к его груди, к накрахмаленной рубашке, чувствуя, как стразы тиары впиваются ей в кожу, но это было сладкой болью. — Спасибо, — прошептала она, когда смогла говорить. И, пытаясь сбить пафос, сквозь слезы добавила: — В следующий раз… не надо рыться в мусорке. А то подумают, что ты бомж. Он рассмеялся, и они сели на скамейку. Он не снимал руку с ее плеча. Они смотрели на звездное небо, на Млечный Путь, разлитый над их маленьким, горестным городком. Тиара давила на голову, но это было приятное, якорное чувство. В ту ночь она поверила, что будущее, которое он обещал, возможно. Что она, может быть, не совсем безнадежна. Что она, с этой тиарой в волосах и этим человеком рядом, может оказаться хоть немного… королевой у которой был свой рыцарь в доспехах. Теперь, лежа в темноте своей казенной квартиры, слушая сквозь стену ровное дыхание Лукаса, она вспоминала ту тиару. Она все еще лежала на дне ее чемодана, того самого, что был почти готов к побегу. Он был символом веры Майка в нее. А теперь этот человек пропал, а на фотографии с Мелиссой зиял красный крест. И ее собственная корона из стразов и бархата казалась страшной, ядовитой насмешкой. Память о тиаре горела в темноте, как последняя свеча в опустевшем соборе. Она ощущала ее тяжесть на голове, холод стразов на коже, его твердые, надежные руки на своих плечах. Майк, который молча сидел на крыльце, держа ее за руку, пока ее мир разваливался на куски. Майк, который провел ночь на полу, прижавшись головой к ее кровати, потому что не мог оставить ее одну с ее демонами. Красный крест на фотографии Мелиссы. Этот образ врезался в сознание, острый и ядовитый, пытаясь отравить все, что было до. Он шептал самое ужасное: а что если его забота была маской? Что если его верность — клеткой? Что если та тиара была не короной, а клеймом собственника? Логика страха выстраивала чудовищные цепочки: он всегда хотел ее контролировать, защищать, быть единственным. А что, если этот «Крампус» — всего лишь извращенный способ убрать всех, кто мог бы стать между ними? Или наказать тех, кто когда-то причинил ей боль? Мелисса никогда не была к ней жестока, но она была яркой, популярной, той, кем Селена никогда не могла быть. Могла ли это быть причиной? Нет. Мысль прозвучала в ее голове не громко, а тихо, но с железной, неоспоримой ясностью. Это было не чувство. Это было знание, выкованное в тысячах совместных дней и ночей. Она не верила. Не могла поверить. Потому что настоящие монстры не сидят на холодном крыльце, отдавая все свое тепло одной дрожащей руке. Они не спят на твердом полу, лишь бы быть рядом. Они не смотрят на тебя с такой болью в глазах, когда видят твои саморанения, что их собственные слезы падают тебе на плечо. Настоящие монстры не дарят тиары,, с видом, будто вручают величайшее сокровище королеве. Красный крест на фото? Возможно, он что-то знал. Возможно, расследовал сам. Может, это была его чудовищная попытка найти закономерность, отметить жертв. Все что угодно. Но только не это. Она верила в Майка. В того мальчика со звездного крыльца. В того мужчину, чья любовь была тяжелой, неуклюжей, иногда удушающей, но настоящей до мозга костей. Если в этом мире и была хоть одна непреложная истина, так это то, что Майк не мог причинить зла. Не ей. Не таким, как она. И эта вера, хрупкая, но неколебимая, стала в ту бессонную ночь ее единственным якорем. Она цеплялась за нее, как когда-то цеплялась за его руку на крыльце. Пока за стеной ворочался Лукас, а в городе бродила тень в капюшоне, а в памяти пылал поцелуй профессора и стоял вкус чужого салата, она держалась за одно: Майк не «Крампус». Майк — это Майк. И он где-то там. И с ним что-то случилось. И это осознание было страшнее всего. Потому что если с ним что-то случилось, то ее якорь сорвало с цепи. И теперь ее несло в темноту, где были только ухмыляющиеся смайлики на снегу и руки, жаждущие прикоснуться к ее худым ребрам, чтобы либо сломать, либо… обладать.