В змеиной шкуре. Попаданец в Северуса Снейпа

Предупреждение: В главе присутствуют сцены буллинга и упоминания ненависти на почве национальности. Часть 35. "История Ремуса" В первые годы жизни Ремуса Люпина всё складывалось вполне счастливо и спокойно. Мир вокруг казался надёжным, предсказуемым и совсем не опасным. Его отец, Лайелл Люпин, был добрым и принципиальным волшебником. Честный до наивности, он искренне верил, что даже с самыми тёмными проявлениями магического мира можно справиться разумом и терпением. В молодости судьба свела Лайелла с его будущей женой во время исследовательской поездки в глухой валлийский лес. Там он и встретил Хоуп Хауэлл. Она была магглой, работала в страховой компании в Кардиффе и, как ей тогда казалось, просто решила прогуляться по лесу. В какой-то момент ей начало казаться, что за ней наблюдают. Её страх оказался достаточно сильным, чтобы боггарт откликнулся на него. Он принял облик огромного зловещего мужчины, надвигавшегося на неё из мрака с глухим рычанием и протянутыми руками. Крик разорвал тишину. Услышав его, молодой Лайелл бросился вперёд и одним уверенным взмахом палочки разрушил пугающее видение. Тёмная фигура рассыпалась, словно дым, и на её месте остался всего лишь безобидный шампиньон, нелепо торчащий среди корней. — Всё в порядке, это всего лишь боггарт, — мягко сказал Лайел, дрожащей девушке. — Вы спасли меня… огромное спасибо, — сказала Хоуп, всё ещё дрожа. — Я, если честно, не совсем поняла, кто это был… этот… богрот? Люпин тихо усмехнулся и мягко поправил. — Боггарт. Самый обыкновенный Хауэлл не до конца понимая, что это значит, лишь кивнула. — Всё равно… этот мужчина был таким страшным, — с благодарностью добавила она. — Вы были просто невероятны, когда отпугнули его этой своей палкой. Хоуп искренне улыбнулась ему. Эта тёплая, светлая улыбка делала девушку по-настоящему неотразимой. Лайелл уже собирался объяснить, что это вовсе не человек, но замер при виде её улыбки. Он густо покраснел и вдруг подумал, что правда лишь усилит её страх и разрушит этот хрупкий момент. — Я согласен, он и правда выглядел страшным, — мягко произнёс мужчина. — Позвольте мне проводить вас домой. Просто чтобы убедиться, что с вами будет всё в порядке. Хоуп быстро кивнула, словно для неё это было самым естественным продолжением случившегося. Именно так среди старых деревьев, между ними зародилась глубокая, тихая привязанность.

***

Однажды вечером, спустя несколько месяцев их отношений и когда многие тайны были рассказаны, Лайелл Люпин решился на давнее признание. Они устроили пикник и вместе сидели на пледе недалеко от леса. — Хоуп… я должен сказать тебе кое-что, — неловко начал Люпин, избегая взгляда девушки. — Когда мы встретились, ты действительно была в безопасности. Боггарт не представлял для тебя серьёзной угрозы. Он покраснел и тихо прошептал. — Я просто… не хотел тебя пугать… и, если честно, ты мне сразу понравилась… Хоуп Хауэлл весело хмыкнула, словно это признание никак не поколебало её чувств. — Какая разница, Лайелл, — легко ответила девушка. — Ты бросился меня спасать, даже не зная, с чем я могла столкнуться. Разве это не важнее? Лайелл смущённо отвёл взгляд, всё ещё ожидая упрёка. Хоуп посмотрела на него с озорной улыбкой и подмигнула. — Знаешь, а этот боггарт всё-таки сделал что-то полезное. Без него мы бы даже не встретились. — уверенно сказала она. Люпин моргнул, явно не ожидая такого поворота. И только потом позволил себе улыбнуться, в его взгляде промелькнула решимость. Он неловко выдохнул и достал из внутреннего кармана длинную коробочку. Лайелл открыл её. Внутри лежало изящное золотое ожерелье с жёлтым камнем, словно поймавшим в себе солнечный свет. — С древности золото считается металлом солнца. Оно не ржавеет и не стареет… и… — он запнулся. — И мои чувства к тебе такие же… они никогда не истлеют со временем… Лайелл поднял взгляд на шокированную девушку. — Я люблю тебя, — неожиданно твёрдо произнёс мужчина. — Ты… выйдешь за меня, Хоуп Хауэлл? Хоуп неприлично широко раскрыла рот — поражённая и тронутая этим жестом даже больше, чем прекрасным ожерельем. — Я… о Боже… — выдохнула она, прикрывая рот рукой. И в следующую секунду, не раздумывая, бросилась ему на шею. — Я тоже люблю тебя, Лайелл! Конечно, я выйду за тебя! Они вместе повалились на траву. Лайелл едва не выронил ожерелье, но всё же крепко обнял любимую, прижимая к себе так бережно, словно боялся, что это может оказаться сном. Влюблённые счастливо рассмеялись в объятиях друг друга, так свободно радуясь, словно до конца не верили, что судьба действительно подарила им этот драгоценный дар — их любовь. Спустя два месяца они поженились. Хоуп с воодушевлением увенчала верхушку свадебного торта фигуркой боггарта — как напоминанием о дне, с которого началась их история и о страхе, ставшем началом любви.

***

Прошёл год после свадьбы, и в их доме родился первый и единственный ребёнок — Ремус Лайелл Люпин. Весёлый и здоровый малыш, который с самого рождения проявлял признаки магии так естественно, словно она была продолжением его дыхания. В доме постоянно что-то звенело, падало или самопроизвольно меняло форму, но вместо раздражения это вызывало у молодых родителей лишь смех и тихую гордость. — Невероятно, я родила гения, — с искренним восхищением заявляла Хоуп Люпин, оглядывая хаос в гостиной, веря что имеет к этому самое прямое отношение. — Мой сын будет самым выдающимся волшебником. Лайелл Люпин мягко усмехался, держа на руках годовалого Ремуса и одновременно устраняя последствия очередного магического всплеска. — Именно так, — довольно соглашался он. — С такой удивительной мамой у остальных просто не остаётся шансов. В его возрасте я был куда менее… изобретателен в разрушениях. Хоуп тут же хмуро посмотрела на него, словно он только что позволил себе непростительную глупость. — Что вы хотите этим сказать, мистер Люпин? — строго произнесла она тем самым голосом, от которого дрожали стажёры в её страховой компании. — Я лишь хотел сказать, миссис Люпин, — мягко продолжил Лайелл, делая шаг к ней, — что вы бы стали великолепной ведьмой. Уверен, где-то в вашем роду точно затесалась Моргана ле Фей, дорогая. ​Он посмотрел на супругу с той самой нежностью, от которой сердце Хоуп начинало биться чуть быстрее. ​​— Иначе как объяснить, что ты с каждым днём всё прекрасней, а Ремус такой талантливый? ​Хоуп не выдержала и фыркнула, будто это был самый нелепый комплимент на свете. ​— Ты слишком хорошо научился заговаривать зубы, Лайелл, — сухо заметила она, но улыбка всё равно предательски проступила на её губах. ​Молодая мама аккуратно забрала сына из рук мужа и нежно поцеловала мальчика в макушку. ​— Надеюсь, Ремус не будет таким, как ты, — добавила она с шутливой строгостью. ​Лайелл тут же серьёзно кивнул, будто речь шла о важнейшем жизненном решении. ​— Ты права, дорогая, — легко согласился он. — Я тоже надеюсь, что он возьмёт от тебя как можно больше. Особенно твой добрый характер. ​При этом мужчина незаметно скрестил пальцы за спиной, словно пытаясь перехитрить саму судьбу. Когда Ремусу исполнилось четыре года, обстановка в стране начала стремительно меняться, будто мир за пределами их дома медленно, но неотвратимо начинал трескаться по швам. Всё чаще происходили нападения и тревожные события. Это было время первого прихода к власти Лорда Волдеморта — период, когда Пожиратели Смерти начали привлекать тёмных существ в попытке подорвать устои магического мира. В ответ Министерство магии обратилось за помощью ко всем специалистам, занимавшимся контролем магических популяции. Среди них оказался Лайелл Люпин. Он принял это предложение без колебаний, считая защиту общества своим прямым долгом. Мужчина не сомневался, что поступает правильно. За пару дней до пятого дня рождения Ремуса, когда мальчик мирно спал в своей кроватке, а дом был погружён в привычную ночную тишину, в детской внезапно раздался звук разбитого стекла. В дом Люпинов ворвался оборотень. Его звали Фенрир Сивый. Он разбил окно в детской и напал на ребёнка, движимый не безумием, а холодной, осознанной жаждой мести. Лайелл успел вбежать в спальню вовремя, чтобы спасти сыну жизнь, и, применив множество мощных заклинаний, выгнал Сивого из дома, однако изменить случившееся было уже невозможно.

***

С той самой ночи Ремус Люпин стал оборотнем. Отец никогда не рассказывал ему, почему тот оборотень решил отомстить их семье. Но во взгляде мужчины всегда читалась вина — тяжёлая, глубокая, словно он сам не мог простить себе произошедшего. После этого их семья переехала в далёкую уединённую деревушку. Каждое полнолуние отец запирал его в комнате, стараясь уберечь сына и окружающих. Ремус относился к этому с пониманием, зная, что тот поступает так ради его же безопасности. Поначалу превращения не казались ему чем-то по-настоящему ужасным. В полнолуние он становился всего лишь маленьким волчонком — слабым, растерянным, больше похожим на потерявшегося детёныша, чем на чудовище. А каждое утро после полной луны мама сразу приходила к нему. Она обнимала его и целовала так, словно пыталась стереть саму память о прошедшей ночи. — Мой малыш… я тебя очень люблю, — шептала Хоуп, с трудом сдерживая слёзы и крепко прижимая сына к себе. — Прости свою мамочку… что не может облегчить тебе жизнь… что не может дать тебе больше… Шестилетний Ремус мягко гладил её по спине. — Всё в порядке, мамочка, — тихо убеждал он. — Я чувствую только немного боли, когда превращаюсь. А потом… потом я почти ничего не помню. Хоуп снова и снова целовала сына, изо всех сил стараясь не заплакать, и обнимала его так, словно хотела забрать всю боль своего дитя. Лайелл в такие моменты молча стоял рядом. А потом тихо уходил в свой кабинет. Там мужчина снова и снова возвращался к поискам лекарства для сына, цепляясь за надежду, будто за последнюю нить. Несмотря на заботу матери и отчаянные попытки отца помочь, Ремус постоянно чувствовал одиночество. Ему не разрешалось выходить на улицу, играть с другими детьми, просто быть обычным мальчиком. Ведь с каждым годом сила оборотня в нём росла. В моменты злости или гнева он мог ломать предметы, даже не осознавая собственной силы. Его зубы и когти начинали удлиняться, пугая даже его самого. Именно тогда Ремус научился контролировать свои эмоции. Не потому, что его заставляли. А потому что он не мог выносить того страха и боли, которые видел в глазах родителей. С тех пор он перестал показывать обиду, гнев и злость. И спрятал их глубоко внутри — за неизменно мягкой улыбкой и спокойным взглядом, стараясь быть идеальным, послушным ребёнком. Таким, каким, как ему казалось, его хотели видеть. Но даже у таких идеальных мальчиков бывают свои секреты. У Ремуса был друг. Он жил в его сознании. Маленький волчонок, которого он назвал Ромул.

***

— Ром, привет, — тихо позвал восьмилетний Ремус Люпин, сидя на кровати и глядя в окно, за которым уже начинало темнеть. — Я сегодня весь день смотрел, как дети играют в мяч. Ты видел? Я бы тоже хотел сыграть. Ответ пришёл почти сразу, словно Ромул только этого и ждал. — Рем, ты опять пялишься на этих глупых человеческих особей, — раздался голос из глубины его сознания. Слова звучали грубовато, но сам голос был высоким, почти щенячьим. — И вообще, днём я сплю. Я просыпаюсь вечером, а в это время там уже никого нет. Ремус кивнул, будто друг мог его видеть, и опустился на корточки, обхватив колени руками. — Я бы хотел найти друзей, Ром, — признался он тихо. — Я правда рад, что у меня есть ты… но ты же знаешь — ты видишь всё то же самое, что и я. Ромул обиженно засопел. — Вуф! Ну прости, что я живу в твоей голове, — огрызнулся он, мгновенно вспыхнув. — И конечно нам нужна стая. Волки не живут поодиночке. А как мы соберём стаю, если нас держат здесь, как в клетке? Он попытался сдержать злость, но всё же тихо добавил. — Мы торчим здесь целую вечность… Я ненавижу это. Ремус тут же поспешил его успокоить. — Всё хорошо, Ромул, — мягко сказал он. — Зато мы есть друг у друга. Я так рад, что ты со мной. Ты ведь мой лучший друг. Ромул сразу замолчал. Но Ремус всё равно чувствовал — его друг тоже рад быть с ним. Они всегда были вместе в этой тёмной комнате. Вдвоём переносить одиночество и страх было легче. Ремус не знал, связано ли это с его связью с Ромулом, но сила оборотня в нём росла куда быстрее, чем должна была. К девяти годам он был сильнее подростка. Отец делал всё возможное, чтобы найти лекарство. Он перебирал зелья, заклинания, старые записи и даже запретные теории, но ни одно средство не приносило облегчения. Каждая новая неудача лишь усиливала ощущение безысходности, которое медленно, но неотвратимо пропитывало их дом.

***

В какой-то момент Лайелл и Хоуп, наблюдая за своим умным и добрым сыном, решились на смелый шаг. — Мой малыш, — мягко позвала Хоуп, присаживаясь рядом и наклоняясь к сыну так, словно боялась спугнуть сам разговор. — Мы тут с папой долго думали… и решили попробовать отпустить тебя гулять с другими детьми. Девятилетний Ремус Люпин вскочил так резко, что едва не споткнулся, и начал возбуждённо подпрыгивать на месте, словно его тело не поспевало за радостью. — Правда? Правда-правда, мамочка? Правда-правда, папочка? — снова и снова спрашивал он, не веря, что его тайная мечта наконец сбывается. — Я правда могу пойти к другим детям? Играть с ними? Хоуп тепло улыбалась. В её глазах было столько любви, словно одно это зрелище лечило ей душу: счастье сына напоминало, ради чего они всё ещё продолжают бороться. — Да, мой дорогой, — сказала она. Затем её голос стал строже — таким, каким он становился только в по-настоящему серьёзные моменты. — Но с одним условием. Тебе нельзя участвовать в активных играх. Только спокойные занятия. Ремус замер и растерянно посмотрел на неё. — Почему? — тихо спросил он. Лайелл подошёл ближе и наклонился к сыну, одарив его мягким взглядом — таким, каким он уже давно не смотрел. — Ремус, сынок, — спокойно начал он, — ты у нас очень сильный парнишка. Ты пока не всегда можешь контролировать эту силу и можешь случайно поранить кого-нибудь. А это будет беда, малыш. Он коротко взглянул на Хоуп, и она ответила ему неуверенным, но твёрдым кивком. — Давай для начала просто поговоришь с кем-нибудь, — продолжил Лайелл. — Познакомишься, пообщаешься с ровесниками. Думаю, этого будет достаточно. Как ты считаешь? Ремус энергично закивал, словно боялся, что если хоть на секунду замешкается, разрешение исчезнет. Он почти не слышал слов о запретах. Ему было всё равно, будет ли он бегать или просто сидеть рядом. В тот момент он хотел лишь одного — стать обычным ребёнком, таким, как все остальные. Перед тем как отпустить его, мама и папа долго и осторожно напоминали Ремусу быть аккуратнее. Они даже думали пойти вместе с ним, но мальчик уверенно убеждал их, что всё будет хорошо.

***

Когда Ремус вышел во двор, его взгляд сразу зацепился за играющих детей. Они бегали, смеялись, перекрикивались и гоняли мяч. И лишь один худой мальчик держался в стороне. Он сидел на скамейке с книгой в руках, словно старался быть незаметным. Ремус постоял несколько секунд, набираясь смелости, затем глубоко вдохнул и подошёл. — Привет, — тихо сказал он. Мальчик вздрогнул и резко поднял голову. — Я… я не мешаю, — быстро произнёс он. — Я сейчас уйду, если… — Нет! — Ремус испугался собственного резкого тона и тут же добавил мягче. — Нет, ты не мешаешь. Я просто… хотел познакомиться. Я Ремус Люпин. Я живу вон там. Он неловко махнул рукой в сторону дома. Мальчик внимательно посмотрел на него, будто решая, можно ли доверять. — Свен, — наконец сказал он. — Свен Бауэр. — Приятно познакомиться, — искренне улыбнулся Ремус и сел на край скамейки, оставляя между ними немного пространства. — Ты… интересную книгу читаешь? Свен слегка расслабился и посмотрел на обложку, словно только сейчас вспомнил, что держит её в руках. — Да… про путешествия. Тут герой всё время сбегает из дома и попадает в неприятности. — И что, ему нравится? — спросил Люпин. Бауэр немного подумал. — Думаю, да. Даже когда страшно… всё равно лучше, чем сидеть на месте. Они неловко замолчали. — А ты почему не с ними? — осторожно спросил Ремус, кивнув в сторону площадки. Свен сразу напрягся. Его плечи слегка поднялись, пальцы сильнее сжали книгу. — Мне нельзя, — ответил он после паузы. — Я часто болею, и родители говорят, что если я буду бегать, мне станет хуже. Я просто сижу здесь и читаю. Он коротко усмехнулся — немного устало. — И я не думаю… что они были бы рады, если бы я присоединился. Ремус нахмурился и тихо сказал. — Я тоже болею. И мне тоже не разрешают играть. Свен удивлённо посмотрел на него. — Правда? — он оглядел его с ног до головы. — Ты выглядишь таким… обычным. Люпин улыбнулся. Эти слова согрели его сильнее солнца. — Вот именно, — сказал он. — Поэтому мы можем просто разговаривать. Бауэр немного оживился. — Ты хочешь общаться со мной? — Конечно, — с неожиданной радостью ответил Ремус. — Я тоже много читаю. Думаю, спокойные разговоры куда лучше, чем шум. Свен словно преобразился. — Правда? — его глаза загорелись. — Хочешь в гости ко мне? У меня дома много книг, из разных городов. Мы могли бы читать вместе… у нас большая библиотека… Мальчик вдруг осёкся и смущённо добавил. — Если ты, конечно, хочешь. В ту же секунду Ремус понял, что они поладят. — Здорово, — улыбнулся он. — У меня дома не так много книг, чтобы называть это библиотекой. Зато папа рассказывал мне кучу потрясающих историй. Свен широко улыбнулся в ответ. В тот момент мальчики поняли, что стали друзьями.

***

Ремус и Свен шли к дому Бауэров, увлечённо переговариваясь, как вдруг путь Свену преградила чья-то нога. Он споткнулся и с глухим звуком растянулся на пыльной дороге. — Эй, неудачник, — раздался над ним грубый голос. — Кто разрешил тебе здесь ходить? Над Свеном возвышался десятилетний мальчик по имени Натан Новак. В то время маленький Ремус ещё не знал, что именно Натан сделал жизнь его нового друга невыносимой. Всё крылось в прошлом: отец Натана был бывшим военным, который вернулся с фронта Второй мировой войны тяжёлым инвалидом. Мужчина не мог простить немцам своих увечий, и эта отравленная, всепоглощающая ненависть стала единственным наследством, которое он передал сыну. Для юного Натана немецкий мальчик, Свен Бауэр, был живым воплощением «врага», на котором можно было безнаказанно вымещать всю злобу. Ремус замер, глядя на то, как Натан с презрительной усмешкой пинает обронённую Свеном книгу. В этот момент он впервые понял: мир снаружи куда опаснее и темнее, чем сказки, которые ему читали дома. Люпин сделал шаг назад, чувствуя, как реальность вокруг начинает дрожать от осознания чужой, беспричинной злобы. Новак даже не смотрел на него. Он был полностью поглощён своим «триумфом», наслаждаясь страхом в глазах лежащего на земле Бауэра. — Ну? Я жду ответа, — добавил Натан. Из-за угла показалась его банда — такие же старшие ребята, как Новак, которые до этого момента просто стояли и выжидали. Они начали медленно окружать мальчиков, перекрывая пути к отступлению. — Я же сказал: не смей появляться на улице, если не хочешь получить по заслугам, — угрожающе добавил Новак. Свен сжался, втягивая голову в плечи. — П-прости… я просто читал… не злись, пожалуйста… Натан замахнулся, намереваясь подойти к дрожащему мальчику, но тут Ремус быстро встал между ними. Он широко раскинул руки, словно пытался закрыть собой всё пространство вокруг друга. — Прекрати! — голос мальчика дрожал, но не сорвался. — Не трогай Свена! Новак удивлённо приподнял брови. — Ты ещё кто такой, новенький? — Я друг Свена! — выдохнул Люпин, почти выкрикивая это в лицо обидчику. — Я не позволю тебе издеваться над ним, придурок! Во дворе внезапно стало тихо. Дети переглядывались, а лицо Натана медленно наливалось краской от ярости. ​— Ты кого назвал придурком? — прошипел он, вкладывая в каждое слово яд. Новак с размаху толкнул Люпина в грудь, надеясь увидеть страх. ​Ремус устоял, это было не больно для него. Натан, взбешенный этой немой стойкостью, толкнул его снова — уже в плечо, вкладывая всю накопившуюся злость. Люпин, повинуясь инстинкту, дёрнулся и оттолкнул его в ответ. Мальчик не рассчитал свою силу и ​Новак отлетел, как сломанная кукла, и с хрустом рухнул на утоптанную землю. ​Повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием. Ремус в ужасе посмотрел на свои ладони, которые, казалось, всё ещё вибрировали от чужой боли. Бауэр ошеломленно замер на земле, с удивлением наблюдая за своим другом. ​Натан медленно поднялся. С его ладоней, содранных в кровавое месиво о гравий, сочилась густая кровь, капая на пыль. В глазах мальчика полыхнуло что-то яростное вперемешку с ненавистью. ​— Чё смотрите?! — взревел Новак, вытирая окровавленные руки об футболку. — Бейте его! Валите этого урода! ​Оцепенение спало. Четверо парней, которые были старше и крупнее Ремуса, набросились на него, как свора псов. Первый же удар ногой в живот выбил из Люпина весь воздух. Он повалился на землю, и сразу же на мальчика обрушился град ударов: тяжелые ботинки метили в ребра, в спину, в голову. ​Ремус сжался в комок, судорожно втягивая в себя пыль и закрывая лицо локтями. Каждый удар отдавался во всем теле глухим, тошнотворным гулом. Мальчик с трудом приоткрыл один глаз. Перед ним, съежившись на пыльной земле, сидел Свен. В расширенных глазах Бауэра, казалось, отражался весь ужас происходящего — там метались страх, липкий стыд и паника, которую невозможно было скрыть. ​А в следующую секунду Свен сорвался с места и с каждым шагом отдалялся всё больше. Он оставил Ремуса один на один с этой удушающей пустотой. Люпин провожал его взглядом, и в груди помимо физической боли расцветало ледяное оцепенение. ​Их дружба исчезла в тот же миг. Свен, его первый друг, растворился в тени так же стремительно, как и ворвался в жизнь Ремуса, оставив после себя лишь привкус горечи и тишину, которая звенела в ушах громче любых ударов. В этот момент на спину Люпина обрушился тяжёлый удар. Натан, подобрав валявшуюся рядом палку, бил с остервенением, вкладывая в каждый взмах свою злость за недавний позор. — Вот тебе, ненормальный! Мне до сих пор больно! От острой, жгучей боли у мальчика потемнело в глазах. Челюсти сжались до скрипа. А в глубине его сознания уже несколько минут сходил с ума Ромул. — ВСТАВАЙ! — голос Ромула больше не был щенячьим. Теперь это был низкий, клокочущий рык, от которого у него заложило уши. — ОНИ БЬЮТ НАС! ОНИ ПОСМЕЛИ ПОДНЯТЬ НА НАС РУКУ! ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ, РЕМУС? ПОРВИ ИХ НА ЧАСТИ! Удары сыпались на Ремуса один за другим. Но хуже кулаков был их смех — звонкий, дерзкий, пропитанный ощущением абсолютной безнаказанности. — Гляньте на него! — визжал один из мальчишек, с размаху пиная Люпина в бок. — Он решил, что самый сильный! Решил, что может толкаться! Натан, стоявший чуть поодаль, довольно скалился. Он подошёл ближе и с размаху ударил мальчика палкой по спине. Вокруг поднялся хохот: дети взрывались от восторга, перекрикивая друг друга и поощряя «лидера». — Эй, защитник! Ты чего молчишь? — смеялся Новак, наступая ногой на руку Люпина прижатую к земле. — Ты что, немая кукла? Или тебя папочка учил только в книжки пялиться? Давай, покажи нам ещё раз, какой ты «сильный»! — Я ВЫРВУ ИМ ГЛОТКИ! — Ромул буквально сотрясал его сознание. — ЭТОТ, С ПАЛКОЙ — Я ПЕРЕЛОМАЮ ЕГО ПОПОЛАМ! РЕМУС, ДАЙ МНЕ ВЫЙТИ! Я СДЕЛАЮ ЭТО БЫСТРО! — Нет… — прошептал Ремус сквозь зубы, чувствуя, как его собственные когти начинают рвать землю под пальцами. — НЕТ?! — Ромул взревел так, что Ремус едва не потерял сознание. — ОНИ НАС УНИЖАЮТ! ОНИ СМЕЮТСЯ НАД НАМИ! Я СОЖРУ ИХ КИШКИ! Я НЕ ОСТАВЛЮ ОТ НИХ НИЧЕГО, КРОМЕ ВОПЛЕЙ! УБЕЙ ИХ, ИЛИ Я СДЕЛАЮ ЭТО ЗА ТЕБЯ! Ремус почувствовал, как клыки начинают удлиняться, прорывая десну. Боль от палки отошла на второй план перед лицом этой первобытной, всепожирающей ярости, которую он никак не ожидал от своего лучшего друга. — Я… я человек… — хрипел мальчик, его голова с глухим стуком ударилась об землю. Слезы, смешиваясь с грязью и кровью на щеках, жгли кожу. — Я не могу… — всхлип вырвался из груди, переходя в болезненный стон. — Ром… Пожалуйста… Нельзя причинять боль… это ведь… это ведь неправильно… ​— Какой же ты слабак, Рем, — прошипел Ромул, и в этом голосе, когда-то таком родном, теперь звенела лишь ледяная, острая ненависть. Он словно выплевывал каждое слово. — ТЫ НЕ ДОСТОИН МОЕЙ СИЛЫ! ТЫ БОЛЬШЕ НЕ НУЖЕН МНЕ! Я САМ УНИЧТОЖУ ИХ! И в следующую секунду внутренний мир Ремуса потемнел. Он ощутил странный, пугающий рывок, словно его «я» оттеснили в дальний тёмный угол разума, а на капитанский мостик встал кто-то другой — холодный, яростный и бесконечно голодный. Ремус поднялся. Его движения больше не были похожи на движения девятилетнего мальчика. Они стали плавными, тягучими и пугающе точными. Натан, замахнувшийся палкой для нового удара, вдруг замер. Он увидел, как глаза Люпина на мгновение вспыхнули недобрым, почти хищным блеском. — Ты чё… — начал было Новак. Но закончить он не успел. Ромул ударил молниеносно. Это была сила намного больше той, которую Ремус проявлял раньше. Один взмах руки — и палка вылетела из рук Натана, разломившись пополам. Второй удар — и обидчик отлетел в кусты, уткнувшись лицом в грязь. Остальные мальчишки, визжа от ужаса, бросились врассыпную. Но Ромул был быстрее. Он настигал их одного за другим, не кусая, но с такой звериной силой впечатывая в землю, что у тех перехватывало дыхание. Поляна наполнилась истошными воплями. Это был уже не детский плач, а настоящий животный страх. На шум, треск ломающихся веток и крики сбежались люди из ближайших домов. Среди них был и Свен. Он пробирался сквозь кустарник, терзаемый виной за то, что бросил друга, но то, что Бауэр увидел, заставило его кровь застыть. На поляне, среди стонущих и плачущих детей, стоял Ремус. Он возвышался над поверженным Натаном. Его плечи тяжело вздымались, а с губ, испачканных землёй и кровью, стекала слюна. Мальчик выглядел как хищник, напавший на добычу. Свен встретился с ним взглядом. В глазах его друга не было ничего человеческого — только золотые хищные глаза с убийственным намерением. Бауэр побледнел от страха. Его губы дрожали, а в глазах читался такой неподдельный, парализующий ужас, будто он видел не того доброго мальчика, который хотел с ним дружить, а настоящее чудовище, готовое напасть на него. — М-монстр… — прошептал Свен в панике. На поляне стало так тихо, что этот шёпот прозвучал громче любого крика. Это слово ударило сильнее, чем все палки мира. В сознании Ремуса, запертого в глубине собственного тела, что-то сломалось. Ромул оскалился, готовясь прыгнуть на Свена, но Ремус вложил всю оставшуюся волю в один-единственный крик в глубине души. — НЕТ! НЕ СМЕЙ! Тело мальчика внезапно обмякло, словно из него выдернули все жилы. Зрачки Ремуса расширились, возвращаясь к обычному размеру. Но теперь в глазах плескалось отчаяние. Ремус посмотрел на дрожащего Свена. Потом на окровавленных детей. На перепуганных соседей. Не сказав ни слова, он развернулся и бросился прочь в чащу леса. Мальчик бежал, ломая ветки и не чувствуя боли, оставляя позади всё. Свою короткую дружбу. Своё право быть обычным мальчиком. И ту мимолётную иллюзию счастья, в которую так отчаянно хотел верить. Теперь он знал наверняка — для Свена и для всех остальных он лишь монстр.

***

Семья Люпинов переехала в спешке, почти в лихорадке. Лайелл и Хоуп бежали не от соседей, а от собственного чувства вины, которое душило их сильнее любого проклятия. Они не были рядом, когда их сын больше всего в них нуждался, и эта пустота теперь зияла между ними пропастью. Но страшнее всего было то, что Ремус сам запер себя. Он отказался выходить из комнаты, превратив её в добровольную одиночную камеру. ​Ночами дом наполнялся его горестным плачем. Впервые Ремус не пытался быть «храбрым мальчиком» для родителей. Он рыдал навзрыд, выплескивая всю ненависть к своей исковерканной жизни и к другу, который оказался опасным хищником. ​Спустя несколько дней Ремус попытался позвать Ромула. Он искал привычного утешения в глубине своего разума, надеясь на поддержку того, кто делил с ним это тело. Но друг не ответил. Тишина внутри была ледяной и презрительной. ​Теперь Ромул больше не считал его другом. Для него Люпин стал лишь жалкой преградой, «слабаком», который мешает зверю взять свое. ​Как только луна начинала прибывать, в подсознании мальчика разверзался ад. Ромул больше не шептал — он рычал, обвиняя Ремуса в предательстве. Он требовал, чтобы мальчик сдался, исчез, растворился, освободив место для истинного хищника. Эти внутренние схватки изматывали Ремуса куда сильнее, чем физическая ломка костей во время трансформации. С каждым месяцем он таял на глазах, словно сама жизнь по капле утекала сквозь его бледные пальцы. ​Полнолуние превратилось в бесконечную, изнурительную войну. И в этой битве не было победителей. ​Теперь Ромул — нет… Волк внутри, который когда-то был его единственным другом — стал его самым страшным кошмаром. Иногда, глядя в окно на недосягаемый мир, Ремус думал, что просто не выдержит. Он боялся умереть от истощения и страха, так и не узнав, что значит жить по-настоящему, без цепей на дверях и рыка внутри головы. Он почти смирился с этой мыслью. Именно тогда, в его одиннадцатый день рождения, в их дом пришёл человек, предложивший невозможное. Альбус Дамблдор. Он не смотрел на мальчика как на проклятие или ошибку. Не говорил с жалостью и не отводил взгляда. И поэтому его предложение — допустить Ремуса в школу — прозвучало как настоящее чудо. Это была надежда. На нормальность. На жизнь вне запертых дверей и ночных криков. Ради него были придуманы тайные меры безопасности, найдено укромное место для превращений и заключено молчаливое соглашение, которое должно было защитить его от мира — и мир от него.

***

Его первые друзья — Джеймс Поттер, Сириус Блэк и Питер Петтигрю — стали для него живым воплощением идеала. Они приняли его таким, какой он есть: опасным, нестабильным, сломанным. За это Ремус был готов простить им всё. Они пошли гораздо дальше простого принятия: рискнув собственной безопасностью, они стали анимагами лишь для того, чтобы он не оставался наедине с Волком внутри. Это было самое счастливое время. Время, наполненное смехом, чувством принадлежности и редким покоем. Даже Волк внутри, казалось, притих, словно тоже наконец нашел свою стаю. Ремус Люпин отчаянно хотел, чтобы это длилось вечно, и именно поэтому он плотно закрывал глаза на вещи, которые терзали его совесть. Он видел, как его лучшие друзья раз за разом нападали на Северуса Снейпа. Он слышал ядовитые насмешки, видел дрожащие от ярости руки врага, но никогда не находил в себе сил остановить их. Люпин оправдывал своё молчание нежеланием ссор, боязнью показаться неблагодарным. Но в глубине души Ремус знал правду: он был эгоистом. И — да — трусом. Он так панически боялся одиночества и возвращения в ту самую тёмную комнату своего детства, что предпочитал не замечать чужую боль. В Гриффиндоре Снейпа считали злодеем, и сам Северус своим поведением лишь подтверждал этот образ. Этим Люпин долгие годы защищался от собственной вины. Но годы прошли, и когда он снова встретил Снейпа в стенах Хогвартса, что-то внутри надломилось. Впервые он посмотрел на него не через призму факультетской вражды, а просто — на человека. Сложного, замкнутого, израненного. Но хорошего. То, как Северус заботился о Гарри, несмотря на ненависть к его отцу, доказало Ремусу: за шипами этого человека скрывается доброе сердце. Северус улучшил зелье, облегчающее трансформации, и заставил многолетнюю боль отступить. Люпин остро осознавал, что такой отвратительный человек, как он сам — тот, кто когда-то молча наблюдал за его унижениями, — не заслуживает ни этой помощи, ни этого сострадания. И уж тем более он не считал себя достойным тех чувств, что вопреки здравому смыслу начали расцветать в его душе. Это внезапное увлечение стало для Ремуса и даром, и проклятием. Он не смел даже мечтать о взаимности, зная, что сердце Северуса навеки отдано Лили. Люпин продолжал надеяться хотя бы на хрупкую дружбу — возможность быть рядом без тени прошлого. Но чем больше он узнавал Снейпа, тем сильнее становилась жажда получить то, на что он не имел права. Тот день, когда Северус случайно вызвал Патронус, изменил всё. Ремус ждал лань — вечное напоминание о Лили. Но к его неописуемому шоку из палочки вырвалась змея — тонкая, гибкая, сияющая холодным серебром. В тот миг Северус понял о себе то, чего не ожидал. А Ремус… Ремус никогда в жизни так не радовался рептилии. Он мог лишь догадываться, почему Северус скрывает свой новый Патронус. Возможно, он не хотел показывать Дамблдору, что Гарри стал ему по-настоящему дорог и что он начал воспринимать его как своего детёныша. Но самое важное было другое. Тень Лили ушла.

***

Ремус Люпин собирался зайти к Северусу Снейпу, чтобы забрать Волчье зелье заранее. Он чувствовал, что приближающееся полнолуние может быть опаснее обычного. Уже сейчас тело реагировало острее, чем обычно: слух становился чувствительнее, запахи резкими, а внутри медленно нарастало беспокойство. Ремус как раз заканчивал проверку домашнего задания. Отложив перо, он устало потёр переносицу и невольно взглянул на фотографию в старой рамке, стоявшей на столе. На фото были он и его родители. Снимок был сделан незадолго до его пятого дня рождения. До той ночи. До трагедии, которая изменила их жизнь настолько, что после неё они больше не сделали ни одной фотографии. Люпин осторожно, почти благоговейно взял рамку в руки. На пожелтевшем снимке его отец, Лайелл, стоял чуть в стороне, с тем самым мягким, любящим взглядом. Маленький Ремус доверчиво сидел на руках матери. А его мама, Хоуп, улыбалась так ярко, словно в её мире не существовало зла. Она была воплощением красоты и жизни. Слишком живой для человека, который так внезапно скончался от болезни, не дожив до конца войны. После того как мама покинула их, отец был убит горем. Каждый раз взгляд отца при виде Ремуса становился тяжелее, словно сын был постоянным напоминанием о том, что он не смог защитить свою семью. В конце концов Ремус ушёл. Он больше не мог выносить тишину и тяжесть этого дома. Война забрала у него последние крупицы счастья. Но теперь… теперь всё было иначе. Он медленно провёл пальцем по стеклу старой рамки. В груди разлилось непривычное, когда-то давно утраченное тепло. Сейчас ему было за что сражаться. У него был Гарри. И у него был Северус. — Мама… папа… — тихо произнёс Ремус, глядя на родные лица. — Пожалуйста, помогите мне защитить их. Я не могу потерять ещё и их. Его голос звучал спокойно, но в нём звенела такая стальная решимость, какой в Люпине не было никогда прежде. — Я больше не убегаю. Он ещё немного подержал рамку в руках, затем аккуратно поставил её на место. После этого Ремус Люпин встал и тихо вышел из кабинета.