Попробуй умереть, если хочешь выжить

      Если всю жизнь бояться — можно остаться параноиком. Этот вывод настиг меня, как холодный дождь, в один из бессонных вечеров. Внутренний диалог зациклился: мне нужны не репетиторы по школьным предметам, мне нужен психолог. Или репетитор по бесстрашию. Где таких берут?       Каждый день теперь превратился в день сурка. Проснулась. Училась. Занималась. Боялась. Цикл замкнулся. Я больше не следила за Лайтом. Не пыталась «случайно» столкнуться с ним в коридоре. Я сжалась, как раковина, внутри двух безопасных пространств: дома и школы. Даже там покой был призрачным.       Общение с одноклассниками стало даваться с трудом. Моя нервозность была тонкой, но ощутимой плёнкой между мной и миром. Я вздрагивала от громкого смеха, от хлопнувшей двери, от неожиданного прикосновения к плечу. Взгляды начинали задерживаться на мне чуть дольше обычного — с лёгким недоумением, любопытством. И эти взгляды тут же вгоняли меня в новый виток тревоги: «Они что-то заподозрили? Я веду себя слишком странно?» Постепенно желание куда-либо поступать, что-либо предпринимать стало угасать, сменяясь глухим, животным желанием просто спрятаться.       Наверное, если бы у меня была близкая подруга, знающая мои тайны, цели и планы, и она услышала бы эти мои сомнения, она бы дала мне хороший подзатыльник. Обозвала трусихой. Встряхнула. Но у меня не было такой подруги. Да и быть не могло. Мой секрет был слишком чудовищным, чтобы доверить его кому-либо. Его раскрытия был достоин только он — L. Я безумно надеялась, что мои знания станут для него спасательным кругом, ключом к разгадке. Эта надежда была единственной нитью, связывавшей меня с решимостью.       Так, потихоньку, в постоянном внутреннем трепете, я дожила до выпускных экзаменов. С потом на лбу и холодом в пальцах я сдала их, подала документы в университет, где через несколько недель прошла через очередной ад вступительных испытаний. Потом пришло известие о зачислении. Я радовалась вместе с родителями — искренне, но как-то отстранённо, словно наблюдала за этим со стороны. Готовилась к новому этапу. И всё это время я признавала про себя горькую правду: я оказалась куда более боязливой, чем думала. Трусость сидела во мне глубоко, как ржавчина.       В день вступительных экзаменов в университет я видела и Лайта, и L. Сначала я прошла мимо Лайта в коридоре. Все, на что хватило духа — это пробормотать в его сторону еле слышное «привет». Возможно, он его даже не расслышал. А уже позже, на выходе из здания, я мельком увидела их вместе: Лайта и того самого, сгорбленного парня в мешковатых джинсах. В тот миг в животе завязался тугой, болезненный узел, а по спине пробежал ледяной озноб. Ноги стали ватными, совершенно не слушались. Мозг кричал: «Иди! Сейчас! Скажи хоть что-нибудь!» А тело отвечало глухим параличом. Я просто развернулась, деревянной походкой двинулась к выходу и вышла на улицу, где жадно глотнула холодного воздуха, чувствуя себя полнейшим ничтожеством.       Тогда я приняла другое решение. Если я не могу заставить себя пойти к L, пусть он придёт ко мне. Но как заинтересовать величайшего детектива в мире? Нужно быть либо Лайтом Ягами. Либо Мисой Амане. Либо… третьим Кирой. Мысль была пугающей, но логичной. ---       Сидя дома в относительной безопасности, я размышляла о том, что по моей жизни вышла бы недурственная книга. С элементами чёрного юмора (всех моих позорных провалов), психологического хоррора (моего вездесущего страха) и детектива (тут, думаю, всё ясно).       Родители, отмечая моё поступление, подарили мне новый письменный стол. Величественное сооружение из светлого дерева, длиной почти во всю стену, с множеством ящиков и скрытых отделений. Теперь я могла буквально разложиться на нём во весь рост. Я с жадностью ухватилась за возможность его обустроить — нужен был любой предлог, чтобы занять руки и хотя бы на время вытеснить из головы мысли о тетрадях смерти, гениальных маньяках и всевидящих детективах.       К концу дня я отступила, чтобы оценить результат. Правая часть стола, ближе к двери, превратилась в строгий учебный сектор: стопки конспектов, учебники, аккуратные ряды ручек и маркеров. Левая стала территорией отдыха: там поселился компьютер, небольшой телевизор, пара фотоальбомов и всякая милая канцелярская мелочёвка. В прошлой жизни я могла только мечтать о таком личном пространстве. Теперь оно было моим по праву. Я часто просто лежала на невероятно мягком ковре посреди комнаты и читала, и это действовало лучше любой медитации — хотя бы ненадолго утишало кипящий от ненужных, навязчивых мыслей разум.       Но как только работа была закончена, в голову, словно назойливая муха, возвращалось воспоминание о той самой встрече в университете. Я не знаю, как устроен человеческий мозг, и почему он так жестоко шутит, вбрасывая в самый неподходящий момент то, о чём больше всего хочется забыть. Это случалось постоянно. Вот, вроде бы, уже отпустило, а потом — бац! — и снова стоишь перед мысленным взором, чувствуя тот же холодный пот и парализующий стыд. Резко. Внезапно. Словно гром среди ясного неба.       Имела бы я кнопку стирания памяти, я бы воспользовалась ею — но не для себя, а для Лайта Ягами. Чтобы стереть саму идею тетради, его манию величия, все эти смерти. На самом деле, я могла понять его начальный порыв. Мысль о возмездии, о «справедливости»… она обманчиво притягательна. Вот только я бы не стала вести себя так безрассудно. Не стала бы строить столь грандиозные и запутанные планы, что сам Юлий Цезарь, славившийся умением делать несколько дел сразу, рухнул бы в обморок от их сложности. Гордыня. Она его погубит. Если бы только тетрадь была моей… Мысль промелькнула опасной искрой. Украсть её? Да, конечно. Прямо сейчас подойти и вырвать из рук гениального психопата. Чтобы меня убили в ту же секунду.       Со стороны, наверное, могло казаться, что мы с Лайтом — неплохие знакомые. Но я-то чувствовала то отвратительное, невидимое напряжение, что висело между нами каждый раз, когда мы оставались наедине. Особенно в моменты молчания. Оно было таким густым, таким давящим, что мне хотелось провалиться сквозь землю, лишь бы его прекратить. ---       Я, как обычно, шла с первой учебной недели в университете домой. Уставшая и поникшая не столько от занятий, сколько от собственного бессилия. В голове стучала одна мысль: «Если я так и продолжу, все мои старания, весь этот год ада — всё пройдёт мимо. Я снова всё просплю». Я столько раз уже опозорилась перед Лайтом, столько раз чувствовала себя подопытным кроликом в его лаборатории, что дальше отступать было некуда.       Но и действовать я тоже не могла. Полный ступор. Как заставить L обратить на меня внимание? Что сделать, чтобы его аналитический взгляд скользнул по моей, ничем не примечательной, персоне и задержался? Я шла, уткнувшись взглядом в тротуарную плитку, механически считая квадратики. Это помогало не думать. Помогало успокоиться.       Я шла и внезапно наткнулась на чью-то спину. Лбом прямо в лопатки. Вот я, конечно, всё понимаю, но как можно было, смотря вниз, не заметить чужих ног?! Я настолько ушла в себя, что мир вокруг превратился в размытое пятно, а люди — в невидимые преграды?       Я подняла голову. Спина передо мной — в светлой кофте — даже не дрогнула. Этот человек вообще ничего не почувствовал? Или до него, как бывает, реакция доходит с опозданием? Огрели чем-то по голове, а он только через час «ойкнул». Хотя я не лучше — стояла как вкопанная и смотрела, словно дура, на эту белую ткань. — Ой, извините, — наконец выдавила я, стараясь избежать больших неловкостей.       Парень не обернулся. Не издал ни звука. Абсолютно нулевая реакция. Он стоял лицом вперед, совершенно неподвижно. Боже, вдруг это вообще манекен? — панически мелькнула мысль. А я извиняюсь перед пластиковым болваном посреди улицы! Мысль была иррациональной, но от этого не менее жуткой. Я, наверное, выглядела полной психопаткой в глазах прохожих.       Решив не усугублять, я просто резко шагнула в сторону, чтобы обойти неподвижную фигуру, и зашагала дальше, не оборачиваясь. Не хватало ещё убедиться в своей догадке и окончательно сойти с ума. ---       Тот вечер был одним из тех редких, тёплых, когда страх отступал. Мы сидели с родителями в гостиной, смотрели какой-то старый, добрый фильм, название которого я даже не запомнила. На столе стояли тарелки с закусками, пахло попкорном и чаем. Я, разнежившись, рассказывала о своих первых университетских днях — смешных моментах, мелких неурядицах, намеренно опуская всё, что связано со смертью и преследованиями. Зато с удовольствием поведала про сегодняшнее столкновение с «манекеном» — почему-то я упорно решила считать, что это был именно он, и неважно, откуда он взялся посреди тротуара.       Родители слушали с такой внимательностью и участием, словно я докладывала о важнейшем проекте. Их глаза не бегали, они не перебивали, не отвлекались на пустяки. Они просто слушали. И в какой-то момент от этой простой, нормальной человеческой теплоты у меня внутри сжалось что-то тоскливое. Мои, настоящие мои родители, никогда так не слушали. Со временем я просто перестала что-либо им рассказывать. А эти… эти люди были такими прекрасными. Я не понимала, как прежняя Аканэ могла их не любить, не ценить.       И тут, как по заказу, в голове резко, будто отблеск молнии, выскочило воспоминание. Из первых дней моего нового существования. ^^^^ Спустя неделю после переселения. — Мам, пап, — сказала Аканэ новым, ещё неуверенным голосом, как только семья переступила порог дома после очередного визита к врачу. — Я бы хотела… совсем разобрать свою комнату. Выкинуть почти всё. Мне… мне неприятны эти тёмные цвета. Я хочу всё поменять.       Женщина — её новая мать — взглянула на неё испуганно, широко раскрыв глаза. В её голове, пронеслась тысяча самых страшных догадок. Прежде чем она успела что-то выговорить, на её плечо легла тёплая, тяжелая рука мужа. Он мягко улыбнулся ей, а потом посмотрел на дочь, уже скрывшуюся в глубине коридора. — Доктор говорил, что это нормально, — начал он тихо, почти шёпотом. — После такой травмы… вкусы, восприятие — всё может измениться. Наша девочка, похоже, просто разлюбила чёрное. Если хочешь, можем позвонить ему, спросить.       Женщина тихо, с облегчением выдохнула и кивнула. Услышать это от специалиста было бы гораздо проще. Врачам ведь можно верить.       Позже, сидя на диване в гостиной, она набрала номер. — Алло, слушаю? — раздался спокойный, профессиональный голос. — Здравствуйте, доктор, это мать Аканэ Сидзуки… — голос её дрогнул. — Моя дочь… она сейчас совсем другая. Раньше она любила совсем не то, а теперь… — В этом нет ничего патологического, — после короткой паузы ответил доктор. — После глубокой ретроградной амнезии личность часто пересматривает всё, включая эстетические предпочтения. Что именно она любила раньше? — Ох, знаете, — женщина грустно протянула, и её плечи поникли. — Я даже не уверена… Она была очень закрытой. Любила тёмные тона, целыми днями сидела в своей комнате, почти не выходила, ни о чём не рассказывала… — Вполне вероятно, что сейчас она воспринимает свою прежнюю обстановку как клетку. Тёмные цвета могут ассоциироваться у неё со страхом, с тем самым провалом в памяти, с ощущением потерянности. Она проснулась в незнакомом месте, и даже своя комната показалась ей чужой и враждебной. Сейчас она, по сути, другой человек. К сожалению, медикаментозно мы уже ничем не можем помочь восстановить прежние вкусы. Ваша дочь начала жизнь с чистого листа. Её тяга к светлым, противоположным цветам — это подсознательный поиск воздуха, света, безопасности. Советую купить ей новый телефон, новый компьютер — вещи, с которыми не связано травмирующее «до». Пусть строит свой мир заново.       Голос доктора был ровным, успокаивающе-обыденным. Женщина успокаивалась на глазах, принимая новую, пусть и горькую, реальность. — Большое вам спасибо, — сказала она уже без дрожи. — До свидания. ---       А тем временем Аканэ медленно обходила свою комнату. Глаза выискивали хоть какую-то зацепку, намёк на прошлое хозяйки этого тела. Шкафы, набитые мрачной, бесформенной одеждой. Да, от них надо избавиться. Но в голове сверлила мысль: она что-то упускает. Что-то важное.       Темнота в комнате была физически давящей. Каждый шорох заставлял оборачиваться, сердце колотилось. «Это просто слуховые галлюцинации», — убеждала она себя, но животный страх не отступал.       Она подошла к большому зеркалу в тёмной раме. Вот он, главный источник утренних кошмаров. От него надо избавиться в первую очередь. Всматриваться каждое утро в абсолютно чужое лицо было пыткой. Проходя мимо, она вдруг поняла, чего же не хватает до полного ощущения удушья. Света.       Она рванула тяжёлую, пыльную портьеру. Ослепительный поток дневного света ворвался в комнату, заставив зажмуриться. Он был непривычным, резким, но… живым. Нет, — решила она тогда, сжимая кулаки. — Эту комнату я переделаю. Всю. Под себя.       Дальше был болезненный удар мизинцем о деревянную ножку кровати — адская боль, от которой потемнело в глазах. И эту чудовищную конструкцию тоже — на свалку! В тумбочке у изголовья не оказалось ничего, кроме маленького, остренького ножичка для рукоделия. Она поняла, для чего он тут. Холодок пробежал по спине.       Последней надеждой был письменный стол. Она открыла ящики. И среди кип исписанной бумаги, обрезков и прочего хлама её пальцы наткнулись на тетрадь. Самую обычную, в коричневом картонном переплёте. Она стряхнула с неё пыль. В голове чётко прозвучала команда: «Открой».       И она открыла. И пожалела об этом мгновенно. ---       Она сидела на жёстком деревянном стуле, который потом тоже отправится на помойку, и страница за страницей проваливалась в чужой, искажённый болью мир. «14 ноября. 2004 год. Я ненавижу вас. Я ненавижу вас всех. Каждый миллиметр в вас. Что мать, что отец, вы отвратительные родители, не дающие своему ребёнку свободы. Отвратительные люди, думающие о себе...» «29 декабря. 2004 год. Я пожелаю в этот новый год вашей смерти, чтобы сбежать от таких, как вы. Из-за вас у меня нет друзей, из-за вас никто даже не знает о моем существовании...» «7 марта. 2005 год. Я впервые сбежала из дома. Мне понравилось это ощущение адреналина. Я повторю это снова. Завтра.» «1 апреля. 2005 год. Ничего нового, просто захотела сюда написать.» «7 апреля. 2005 год. Я забываю про этот дневник, но буду стараться писать сюда чаще.» «1 августа. 2005 год. Мой день рождения. Вы ничего не сделали для того, чтобы осчастливить меня. Миллион подарков не сделают заложника радостнее. Я здесь как в клетке с ключом, которым не могу воспользоваться. Когда вы уже сдохните.» «19 октября. 2005 год. Я порезалась об лист бумаги. Это было приятно. Я попросила у мамы ножик для рукоделия.» «20 октября. 2005 год. Я порезала себе руки ножиком. Приятно и отвратительно. Но больше приятно. Если вы когда-нибудь будете читать этот дневник, вы поймёте, какими монстрами вы были, раз заставили меня делать всё это.» «1 января. 2006 год. Я так больше не могу, я хочу умереть и переродиться в свободную птицу. Если я покончу с собой, вы будете плакать? Или вам будет всё равно.» «16 июня. 2006 год. Я выгляжу отвратительно. Я хочу сгнить в своей кровати, но у меня не получается. Что я делаю не так? Я просто повешусь.» «17 июля. 2006 год. Этот день будет моим последним. Я вас никогда не любила.»       Она подняла глаза и нашла взглядом отрывной календарь на столе. На нём было 25 июля 2006 года. С последней записи прошла ровно неделя. В голове сложилась страшная, неотвратимая картина. Она сидела так, уставившись в пустоту, ещё несколько часов, пытаясь осознать глубину отчаяния, в котором жила эта девушка. ---       Я резко тряхнула голову, возвращаясь в уютную гостиную, в запах попкорна и к звукам телевизора. Вот что значит погрузиться в воспоминание. Кажется, это длилось секунду, а на деле — целая вечность, прожитая заново. Благо, родители, увлечённые фильмом, ничего не заметили.       Тот давний поступок — подслушивать разговор родителей с врачом — тогда казался мне ужасной, непростительной ошибкой. Да и многие мои действия я оценивала так же. Но, возможно, не зря говорят, что ошибка за ошибкой создают идеал? Хотя постоянно ошибаться, надеясь на счастливый финал, — сомнительная стратегия. Представлять, как буду рассказывать своим детям о том, какая их мать была тугодумной и трусливой, было бы одновременно смешно и грустно.       «Ладно, — мысленно махнула я на всё рукой, прижимаясь к плечу матери. — Подумаю об этом завтра». А сегодня меня ждал этот тёплый, живой, настоящий вечер. И это было куда важнее. ---       Тем же днём. Взгляд со стороны.       Лайт Ягами. Он знал. Он был уверен. Но знание без доказательств — ничто. Прямых улик не было, а подозреваемый был чертовски умен и осторожен. Любой намёк, любой косвенный признак фиксировался в памяти, откладывался, ждал своего часа. Нужно было больше. Намного больше.       В спину кто-то врезался. Несильно. Рассеянный прохожий, студент, спешащий по своим делам. В обычный день он даже не обратил бы внимания. Но его мозг, настроенный на постоянный анализ, зафиксировал странность: этот «кто-то» после столкновения не сразу ушёл. Он… замер. Стоял сзади. Можно было почувствовать почти физически взгляд, упиравшийся в спину. Потом последовало беглое, сдавленное извинение, и шаги быстро заспешили прочь.       L не оборачивался. Он смотрел прямо перед собой, но его периферическое зрение и острый слух уловили каждую деталь. Шаги были слишком быстрыми и легкими для парня. Когда человек прошёл мимо, он повернул голову ровно настолько, чтобы видеть удаляющуюся спину и мелькнувший в профиль знакомый силуэт. Знакомое лицо. Очень знакомое. Та самая. Акава Гива. Та, что приходила заниматься к Лайту. Которая была в его доме в день установки камер. Интересный психологический профиль. Повышенная нервозность, странные поступки, явный, почти патологический интерес к Ягами, а теперь — это столкновение. Не случайность. Слишком много «не случайностей» вокруг одного человека.       Он не видел её среди абитуриентов в день экзаменов. Возможно, просто не заметил. Но теперь она здесь. В том же университете. И она только что врезалась в него, явно находясь в состоянии глубокой задумчивости или стресса.       Слишком много совпадений. Слишком много точек, сходящихся вокруг Лайта Ягами и… теперь, возможно, и этой девушки. Она что-то знает? Догадывается? Или является частью чего-то большего?       L медленно повернулся и пошёл своей дорогой, его мысли уже с новой силой закрутились вокруг новой переменной в уравнении. Её нужно будет изучить. Тщательно. Возможно, она — тот самый слабый шов в безупречной маске Киры. Или же она — новая угроза.       В любом случае, Акава Гива только что совершила свою первую, невольную и, может быть, самую важную ошибку: она привлекла к себе внимание самого внимательного человека на планете. Игра становилась сложнее. И гораздо интереснее.